Глава 5 Беспомощный наблюдатель

Сквозь пелену я начал различать силуэт того, кого держал за руку. Боль резанула глаза, будто в них впились тысячи песчинок, но тело не слушалось меня: оно само, без моей воли, стало мучительно промаргиваться, восстанавливая зрение. Через полминуты этого ада — закрыть, открыть, закрыть, открыть — я наконец увидел. И ледяной холод разлился по телу и душе. Ведь сейчас передо мной лежала девочка. Маленькая девочка лет восьми… Её лицо было цвета бело-серого мрамора. Бледные, тонкие губы покрыты страшными, потрескавшимися от обезвоживания ранами. Молодая кожа лица была иссечена беспорядочными мелкими порезами, словно скульптор, создав шедевр, решил изуродовать его, чтобы никто не посмел возжелать. Чёрные брови и длинные ресницы резко контрастировали с лицом. Она была подобна фарфоровой кукле, из которой смерть уже почти выпила всю жизнь. И только едва ощутимое тепло её ладошки говорило, что в этом маленьком ангеле всё ещё есть очень слабый уголёк жизни. Взгляд перешёл на её руки — тонкие, как стебельки молодой берёзки. Почему-то лишь их одних и не тронуло то чудовище, что сотворило с ней такое. Я отказывался верить, что подобное вообще может быть. Как может такой маленький человек, не повидавший в своей жизни абсолютно ничего, заслужить то, что с ней сделали? «Это несправедливо! В чём она виновата? За что с ней так? Бедное маленькое солнышко!» — что-то внутри меня разорвалось, изменилось, перестроилось. Увиденное не проходит бесследно. Я не понимал собственных эмоций, да ещё был заперт в теле, которое меня не слушается. Зачем я здесь? Что вы мне хотите показать? Всё, что мне оставалось, — это смотреть на мир чужими глазами. Мой взгляд вцепился в губы девочки. Они едва заметно шевелились. Казалось, она силилась что-то сказать, но воздух будто и вовсе не выходил из лёгких. Надо услышать. Надо прочитать по губам. Превозмогая жгучую боль, пронзившую тело, тот, кто сейчас управлял мной, начал пододвигаться к ней, пока наши лбы не соприкоснулись. Левая рука приподняла её голову, а правая обняла за плечи. И только сейчас я осознал это со всей ясностью. Это не я. Я был заперт в ком-то другом. Но почему-то ощущал каждое его движение, чувствовал всё так, будто сам совершал эти действия, будто я с ним одно целое. Тело, ставшее моей клеткой, судорожно прижало малышку к себе и прошептало сорванным, умоляющим голосом: — Не умирай. И этот голос эхом отразился во мне. Сознание на миг померкло, а затем меня накрыла волна беспомощности и негодования. «Да что же вы, суки, сделали?! За что вы с ними так?! Бедные дети!». Негодование сменилось яростью. Мне хотелось спасти их, забрать отсюда, закрыть собой, но сейчас я был никем и ничем — бессильным наблюдателем. — Прости меня… мы обязательно спасёмся… пока ты спала, я… кха-кха, — его накрыл приступ мучительного кашля. Откашлявшись и отдышавшись, он продолжил: — Я молил нашего Бога о силе, о спасении. Ты ведь знаешь, он добрый, он обязательно поможет, приведёт твоих маму и папу, они нас спасут… надо… чуть-чуть потерпеть… Я просил о силе уничтожить их всех, я всех убью, обещаю, буду биться всю жизнь с этими чужаками. Я ощущал его лицо. Сейчас мальчик плакал, но слёзы не шли — их не осталось. И словно молния ударила меня. Я уже был здесь, я уже чувствовал это всё, но тогда я не мог видеть. «Мои приступы! Да, как тогда и сейчас, я был заперт в теле, так же не мог контролировать свои конечности, мог только чувствовать страх, накрывающий с ног до головы, высасывающий из меня всё живое… Дети, сколько вы здесь?» Мой вопрос остался без ответа, но я уже понял, что для них время текло иначе. Их муки были подобны вечности. Детская надежда давно умерла, но мальчик всё ещё отчаянно желал спасти эту маленькую беззащитную девочку, хотел подарить ей хотя бы крохотный лучик тепла. Мальчик приподнял голову. Наш взгляд упёрся в открытую настежь решётчатую дверь, что вела в тускло освещённый коридор. Она словно насмехалась: «Ну попытайся, дружок. Ты уже знаешь, чем всё кончится». Затем он медленно обвёл глазами камеру, и у меня перехватило дыхание. «Это настоящий ад?» — только и смог подумать я. Мы лежали среди горы трупов. Мужчины, женщины, дети… Их переплетённые, изувеченные, обескровленные тела были свалены друг на друга. Кто-то лежал совершенно голый, кто-то в лохмотьях. Кто-то без рук, а кто-то и вовсе без головы. Разум пошёл кругом. Казалось, за эти чудовищные минуты я выучил все оттенки отчаяния, все его тона. Я был не готов, но меня никто не спросил. Меня просто бросили сюда, как и всех этих бедных людей, ставших жертвами настоящих чудовищ. «Что сделали эти люди? В чём они были виноваты?!» — пронёсся мой немой вопрос. «Неужели и сейчас, в наше время, существует такая сторона жизни?» В школе и университете ты изучаешь историю. Знаешь и про пытки, и про ужасное слово «геноцид». Но когда читаешь об этом в учебнике или слушаешь лекцию профессора, всё это кажется чем-то далёким и нереальным. Я никогда не увлекался подобными темами. А если вдруг натыкался в телефоне на статью с ужасными фотографиями — просто пролистывал ленту, стараясь не пропускать через себя всю эту боль и страх. Для меня это было пережитком прошлого. Мир давно изменился, в нём не осталось места такой жестокости. Да, конечно, есть исключения — маньяки, убийцы… но то, что развернулось сейчас передо мной, было иным. Настоящей чудовищной правдой. Смерть здесь поставили на поток. Пытка. Агония. И этим было пропитано всё вокруг. Крики людей всё так же вонзались в уши, этот звук никуда не исчез. Передо мной лежали люди — люди со своими мечтами, семьями, переживаниями. И что бы они ни сделали, они не заслуживали пройти через всё, что здесь испытали. Сейчас они были лишены даже последнего — права быть погребёнными в земле, вернуться в круговорот жизни. Здесь их удел — медленно гнить на корм крысам и насекомым. «Ищут ли их?» — снова задался я вопросом. Пытаясь осмыслить увиденное, я внезапно понял то, о чём раньше никогда всерьёз не задумывался: в мире есть место не только счастью. Варварство идёт с ним рука об руку. Оно здесь — в таких вот тёмных, лишённых даже лучика надежды местах, где рассудок медленно угасает, а ты просто ждёшь своей очереди быть убитым. В моём мире жизнь — это путь, на котором, конечно, встречаются трудности. Ты преодолеваешь их один или с близкими людьми. Ты растёшь, получаешь знания, заводишь семью, воспитываешь детей, а потом и внуков. И только в конце осознаёшь, какой долгий, но мимолётный путь ты прошёл, и что дарованное тебе время скоро закончится. Ты покидаешь этот мир с чувством, насколько прекрасной была твоя жизнь. Но здесь, в этом аду, ты вдруг прозреваешь и видишь, насколько был ограничен, насколько не понимал жизни. Ты смотрел только на свет, никогда не заглядывая во тьму. А сейчас я заперт в теле ребёнка, которое пропитано болью — не только физической, но и душевной. Он до ужаса боится потерять единственное, что у него осталось. Ту, что сейчас лежит в его холодных объятиях, словно маленький ангел, в котором уже нет детского огня. Всё погасло. Осталось только быстро растворяющееся тепло. Ещё мгновение — и она сделает последний вдох и покинет этот мир. Истерзанная, сломленная. Её детские мечты никогда не сбудутся, они сгниют здесь вместе с ней. Она никогда не ощутит тепло родителей, бабушек и дедушек. Никто больше не прочтёт ей сказки и не проводит во взрослую жизнь. Надеюсь, останутся те, кто будет помнить её, тосковать по ней. Но, вспоминая разговор палачей, я понимал: все, кто мог хранить память о девочке, возможно, уже лежат здесь, перед глазами мальчика, который до ужаса боится остаться один в этом царстве боли. Взгляд мальчика снова вернулся к девочке. Он наклонился ухом к её губам. Они уже не шевелились, не пытались ничего сказать. Казалось, всё кончено, и лишь редкие, едва уловимые вдохи ещё свидетельствовали о теплящейся в ней жизни. Меня же разрывала нестерпимая боль. Если бы я мог плакать, я бы сейчас рыдал. Выл раненным зверем. Но я не мог. Я всего лишь наблюдатель, непонятно как здесь оказавшийся. Для чего я должен был всё это видеть? Зачем я здесь? Чтобы мне показали: настоящее отчаяние — это не когда твою душу отрывают от тела и уносят прочь от родных? Настоящее отчаяние — вот оно, передо мной. Тогда, в самый страшный миг, я чувствовал Бога. Чувствовал, как Он хочет меня спасти. Но здесь нет ничего. Это не чистилище, где грешников очищают искупляющим огнём. Дети, лежащие тут, не могли за свою короткую жизнь сотворить такого зла. Здесь — убойный конвейер. И у штурвала стоят монстры. Не из сказок и не из фильмов — настоящие, живые, в которых не осталось места ничему святому. Тело пронзила знакомая вибрация боли. Мальчик резко дёрнулся, и мы оба начали всматриваться в тускло освещённый проём. За ним тяжело было что-либо различить — воздух там будто сгустился в колышущуюся, непроглядную завесу. Через несколько секунд тишину разорвал стук каблуков. Цок-цок-цок — звук отражался от стен, равномерный и неумолимый. Я почувствовал, как волосы на голове мальчика зашевелились. Я словно сам перестал дышать, инстинктивно боясь выдать наше присутствие. Лишь бы тот, кто приближается, не почуял нас. Остановился. И ушёл обратно, откуда пришёл. Клубы темноты, словно живые, начали расползаться в стороны, и из проёма выступила женщина неземной, пугающей красоты. «Что за чёрт?.. — мысль на мгновение застыла. — Это что, какая-то шутка? Они тут устроили бойню и ещё вырядились как косплейщицы? Что вообще творится у них в голове?» — мой рассудок судорожно пытался найти хоть какое-то знакомое объяснение этому кошмару. Но объяснения не было. Сейчас эта женщина казалась более нереальной, чем гора трупов в нескольких метрах от нас. Её лицо, бледное как мрамор, выглядело высеченным из холодного камня — безупречные, лишённые всякой теплоты живого существа черты. Длинные платиновые волосы волнами ниспадали вниз, обрамляя призрачное лицо и контрастируя с абсолютной белизной кожи. Из-под серебристых прядей выглядывали острые, нечеловеческие уши — те самые, что рисуют в фэнтезийных фильмах. Но эти были настоящими. Глаза напоминали два сгустка тьмы. Белки, пронзительно-светлые, почти светящиеся в полумраке, лишь усиливали это жуткое сходство. Наряд чудовища облегал фигуру как вторая кожа. Верхняя часть была расшита изящными серебристыми узорами — тонкими линиями и неизвестными мне рунами, что спускались по центру. Высокий ворот полностью закрывал шею, а плечи венчали массивные наплечники из тёмного металла с острыми, направленными вверх шипами. Длинные рукава плотно облегали руки, заканчиваясь тяжёлыми металлическими браслетами с тусклой серебристой окантовкой. Пальцы украшали длинные, когтеобразные наконечники — казалось, они были продолжением самого платья. Талию перехватывал широкий пояс из кожи и металла, от которого расходились асимметричные пластины брони: острые и зубчатые. Юбка, состоящая из множества слоёв тёмной, струящейся ткани, ниспадала до самого пола, а глубокие разрезы по бокам открывали стройные ноги. Её хищная ухмылка обнажила острые, как бритвы, клыки, растущие в несколько рядов и заполнявшие почти весь рот — да что там рот, самую настоящую пасть. Губы и подбородок были перепачканы свежей кровью, словно она только что рвала сырую плоть. В уголках рта запеклась тёмная корка, а хищный, оценивающий взгляд скользнул по нам, будто выбирая следующую жертву для своих игр. Сейчас я очень сильно переживал за мальчика. Всё его тело била крупная дрожь, зубы выбивали частую дробь. Я почувствовал, как холодеют и без того ледяные руки и ноги. Он ещё крепче прижал к себе девочку. Я боялся остаться беспомощным наблюдателем того, что сейчас здесь развернётся. — Лапушки мои, сладенькие мои, как вам спалось? — заговорила она чарующим мягким голосом, словно мама, будящая любимого ребёнка. — А я вам подарочки принесла. А ты, солнышко моё, подготовил подарок для меня? Ха-ха-ха, — нежным смехом закончила она. Мальчик очень больно сглотнул, сдерживая рвотный позыв пустого желудка. Внутри всё похолодело. Дрожь была такой сильной, что, казалось, даже девочка в его руках ощущала эту вибрацию ужаса. — Ну и что мы молчим? — резко, грубо, повелительно спросила она. — Или тебя снова нужно заставлять говорить? — А-а-а… госпожа Тирия, я… — только и смогло вырваться из уст мальчика. — А-ха-ха! — снова залилась нежным смехом чудовище. «Да, вот как выглядят настоящие чудовища, — пронеслось у меня в голове. — Они красивы, словно богини, но внутри у них только адские черви, гной и разложение. Вот что такое истинное отродье!» — Лапушка мой, что такое? Ты не рад меня видеть? А я так скучала, — проворковала она и раскинула руки в стороны, будто сказочная фея, встретившая бедных путников. Жест вышел очень грациозным, тело изогнулось гибко и плавно. На краткий миг она действительно показалась прекрасной — и от этого становилось ещё страшнее. Всё происходящее казалось неправильным, ненастоящим. Величественно переступая через трупы, к нам направлялась настоящая эльфийка-чудовище. Диссонанс в голове стоял такой, что я снова попытался убедить себя: «Это всё мираж. Галлюцинации, которые передаются мне от мальчика». Но реальность ударила мгновенно. Женщина молниеносно, словно кошка, подскочила к мальчику и грубо, до боли сжала его челюсть. Если бы я мог говорить, я бы вскрикнул. Но мальчик стерпел — не проронил ни звука. — Ну что, — произнесла она резким, грубым голосом, — накормишь меня, мой сладкий? — Её взгляд, казалось, пронзил нас обоих. Она сморщилась и приблизила лицо так близко, что я ощутил её гнилое дыхание. — Какой-то ты сегодня другой. К тебе кто-нибудь приходил? Мальчик отчаянно замотал головой. — Ты мне не врёшь? — с шипением выговорила она. — Потому что знай… — она отодвинулась, разжала хватку, и челюсть мальчика безвольно опустилась. Затем Тирия медленно, аккуратно полезла в карман и вытащила запечатанный сосуд с жидкостью тёмно-алого цвета. — Если я узнаю, что ты меня обманываешь, то больше этого не принесу. Всё тело мальчика пронзил судорожный импульс. Дрожь прекратилась, и он взмолился: — Госпожа Тирия, пожалуйста, прошу вас, дайте ей лекарство… молю вас!!! — слова вырывались наружу, давясь сдавленным комом. — Прошу, вы слишком увлеклись в прошлый раз, молю, дайте ей лекарство и отпустите её! Рвите меня, делайте со мной что хотите, но дайте ей жить! Отчаяние захватило его полностью. Он просто хотел спасти ту, что сейчас делала всё более редкие вздохи, чьё сердце билось всё тише. Страх за неё затуманил его взор, но я-то видел её лицо. Оно отражало лишь полное безразличие и скуку. «Сколько же ты, тварь, повидала такого? Сколько раз ты так же мучила других, что сейчас испытываешь усталое равнодушие» Что-то вспыхнуло во мне впервые в жизни. Захотелось схватить своими руками тонкую шею этой женщины, сжать её с той же силой, с какой она только что сжимала челюсть мальчика, и увидеть, как в её глазах проступает животный страх. Внутри что-то сломалось. Не прошло и часа, а я уже понял: мой гуманизм возможен где-то далеко, но не здесь. Применим ли он вообще к такой твари, как она? Нет. Такие, как она, не должны жить! И пусть круговорот ненависти запустится снова, пусть не будет у этой ненависти ни начала, ни конца — сейчас мне плевать! — Ну вот ты опять за своё, — отрешённо сказала она. — Мне уже начинает надоедать общение с тобой. Если бы не твой восхитительный и будоражащий вкус… — её руки затряслись, как у запойного пьяницы, лицо покрылось тёмно-синими венами, глаза налились кровью, словно ещё мгновение — и она разорвёт мальчика на куски. — Уже бы гнил ты здесь вместе с девчонкой! — с дьявольской злобой выплюнула она. — Вы, твари, хуже нас! — прищурившись, продолжила она. — Настоящие монстры этого леса! Но вы были монстрами. А теперь вы никто. Мы вас до последнего перережем, как свиней! Но ты… — её облик снова неуловимо изменился, став добрым, почти материнским, и только в глубине глаз всё ещё плясали безумные искры. — Но ты мне нравишься… да-а-а… очень нравишься. Я бы сделала тебя одним из нас, но твои проклятые кости не могут принять настоящий дар леса, — с искренним разочарованием закончила она. — Скоро всё закончится, потерпи немного. Сейчас придёт Лорд Аргон, осуществит задуманное, и вы станете историей, байкой, которую старые бабки будут читать перед сном своим внучатам. А теперь дай свою руку, если не хочешь, чтобы эта колба полетела в стену. Я не люблю, когда сопротивляются. Мальчик безвольно протянул руку, и в тот же миг клыки вонзились до самой кости. Губы примкнули к коже, и эта бестия, закатывая глаза от наслаждения, провалилась в наркотический экстаз. Всё её тело изгибалось, словно в сладких конвульсиях. Я чувствовал, как из тела мальчика стремительно уходят скудные остатки крови, чувствовал, как вместе с ним у меня начинает кружиться голова. Тело готово было превратиться в лёд, но чудовище знало, когда остановиться. Медленно, с видимой неохотой она ослабила хватку и вытащила зубы из детской плоти. Но прежде чем отстраниться, резко, словно хищник, рванула головой в сторону, выдирая из раны небольшой кусок мяса. Раздался влажный, отвратительный хруст. Тирия замерла на мгновение, а затем принялась сосредоточенно пережёвывать плоть, издавая чавкающие звуки. И только проглотив, она удовлетворённо опрокинула голову назад. Сейчас я словно провалился в тело мальчика, перестав быть просто наблюдателем. Чувства, которые, как мне казалось, уже вернулись, накрыли меня с новой силой. Я и представить не мог, что его тело — это сплошное поле из боли. Но сильнее всего горела последняя рана — та, что только что оставила Тирия. Она пульсировала огнём, словно в распоротую плоть плеснули расплавленного металла. Но вместе с этим слиянием я будто передал ему часть собственной силы. Голова перестала кружиться, по телу снова разлилось тепло. И оставалось только благодарить всех богов за то, что это пьяное от крови чудище ничего не замечает, поглощённое собственным наслаждением. Откинув руку мальчика, она склонилась над девочкой. — Ой, а ты что, не заметил? — она схватила её своими мерзкими пальцами за волосы и резко потянула вверх. — Так она уже сдохла, ха-ха. Вот и сказочке конец, да? — с издевательским весельем произнесла она. Сердце остановилось. Чёрный туман поглотил его, душа пошла трещинами. Это был конец. Нас начало заливать холодом пустоты. Эмоции мальчика захлестнули меня с головой, и сейчас я — взрослый человек, даже не знавший имени этой девочки, — был готов прыгнуть с обрыва, лишь бы всё это прекратилось. В этот миг мальчик резко вцепился себе в шею, пытаясь отросшими, грязными ногтями разорвать и без того почти пустую артерию. Но я — неведомым мне самому образом, вложив откуда-то взявшуюся волю, ставшую неизвестной энергией, — перехватил контроль над его рукой и остановил её в самый последний момент. Пальцы замерли в миллиметре от кожи. Мальчик ошарашенно уставился на собственную ладонь, не понимая, что произошло. Это заметила Тирия. Она с омерзительным хрустом швырнула девочку на пол. Удар пришёлся головой о камень — раздался влажный треск, и из-под спутанных волос тонкой струйкой потекла тёмная кровь. Чудовище метнулась к мальчику и, исказив лицо яростью, прошипела: — Что ты задумал, а?! Она одним движением вскрыла колбу, грубо, до хруста челюсти, схватила мальчика за лицо и насильно залила жидкость ему в рот. — Пей! Пей, щенок! — с лютой ненавистью цедила она. — Ты так просто от меня не отделаешься! Ты мой! Мой! Понял?! — яростный вопль эхом разнёсся по камере. Неизвестное снадобье обожгло горло жидким огнём. Упав в пустой желудок, оно начало всасываться почти мгновенно, разливая по телу волны обжигающего, неестественного жара. В висках застучало, перед глазами всё поплыло, и спустя несколько мучительных секунд мы провалились в беспамятство.