Глава 31 Обещание

Подъём занял время, но моя голова была пуста. Не было сил думать. Пустота наполнила меня с головы до ног, и только маленькое тело ангела не позволяло мне остановиться, врасти в эти холодные плиты — словно мёртвый корень, что навеки вгрызается в камень подземелья.

Оставшиеся патрули на лестнице покорно расступались, не произнося ни слова. Звуки шагов эхом разлетались по стенам и возвращались ко мне, но чем ближе мы были к выходу, тем сильнее разгоралась пластина. Она уже бездымно прожгла замотанные бинты, но, к счастью, совершенно не причиняла боли, а мне было абсолютно безразлично, что за символы на ней проступают.

И вот — дверь, и мы вышли наружу. Лёгкий ветер встретил нас; лес уже погрузился во тьму. На небе проступили первые звёзды, но, не останавливаясь, я устремился под кроны этого проклятого леса — леса, который тёмные хранители порога называют своим домом.

Этот лес был домом и для неё. Я не знал, откуда взялось это знание, но я чувствовал: её желанием было вернуться сюда вместе с родными. Вокруг меня проступали тени из прошлого мальчика, наслаиваясь на реальность. Это были люди — другие хранители, в этом я был полностью уверен. Но видя тень, невозможно разглядеть лиц, невозможно услышать голосов. Когда же я переступил незримую черту и оказался посреди леса, всё прекратилось. Казалось, мир остановился.

— Филин, где ты хочешь её похоронить? — нерешительно спросил Элион.

Из моего рта вырвался пар — не оттого, что на улице стало холодно, а оттого, что внутри меня всё оледенело. Я снова посмотрел на лицо девочки.

— Я верю, что твоя душа найдёт счастье, — прошептал я.

Из меня вырвался поток чистой, но такой ненавистной мне энергии. Он был столь мощным и стремительным, что следовавшие за мной невольно прикрыли лица. Рука с пластиной вспыхнула оранжевым пламенем, и языки его мягко окутали тело ушедшей девочки. Пламя охватило и меня. Мир закружился, деревья начали клониться прочь. Буря захлестнула разум, и последним, что я услышал, был отчаянный крик леди Киры:

— КОМАНДУЮЩИЙ! СРОЧНО СЮДА!

А после я погрузился в тёплую воду и, когда больше не мог задерживать дыхание, сделал глубокий вдох.

— Дедушка, а дедушка, ну чего мы опять прёмся за дуками? — недовольно проговорил я. — Почему Полик и Омир этим не занимаются? Всё время только мы!

— Ха-ха-ха! — рассмеялся седой, но крепкий мужчина. Его спина была прямой, мышцы перекатывались под кожей при каждом шаге по лесной тропинке. — Ну и почему тебе так не нравится их искать? Или, может, ты просто со мной не хочешь проводить время? — наигранно обиженно спросил он.

— Дедушка Самуэль, ты что?! Я всегда люблю с тобой проводить время! — искренне испугался я, что обидел его. — Просто мы постоянно это делаем, а остальные только и знают, как перекинуть эту обязанность на других!

— Да, если честно, я и сам не понимаю, мальчик мой, — задумчиво почесал он за ухом.

— Да вот и я о том же! А может... — меня посетила отличная идея, — может, мы только себе их сорвём, скажем, что не нашли, и пусть тогда сами идут их искать? — хитрая улыбка осветила моё лицо.

— Ох, какой ты забияка! Неужели заставишь семью страдать? — нахмурился Самуэль.

— Эх… Тут ты прав, дедуль, как же они без нас-то обойдутся, лодыри эдакие! — вздохнул я.

— Ха-ха-ха, видимо, не только душа у тебя мягкая, но и сердце, мой мальчик, — ласково проговорил он.

Лицо Самуэля было покрыто глубокими морщинами, цвет его глаз давно уже стал серым, но когда он произнёс это, во взгляде появилась искренняя любовь, а морщины разгладились.

— Ну вот ты опять за своё, дедуль: «мягкая душа, мягкая душа». Ты знаешь, что после того, как это староста сказал, меня Костик и Дамид начали дразнить! — возмутился я, и кровь прилила к лицу.

— Да-да, знаю, а также знаю, каким ты им тумаков потом отвесил, драчун маленький! — засмеялся Самуэль.

— Нет, ну а что оставалось-то делать? — раскинул я руками. — Ты и сам говорил: в обиду себя не давать! — затряс я своим маленьким кулачком.

— Говорил, конечно. Но, мальчик мой, сдерживаться надо. Ты знаешь, как потом меня Зандея отчитывала! — он ткнул себя пальцем в грудь. — Я уж думал, сердце остановится от такого! Да и, считай, братья они твои — неужели поговорить было нельзя?

— Прости меня, дедуль, — сказал я, опустив голову. — Хотел поговорить, но как только Дамид сказал: «А ты знаешь, что из меня мягкое выходит», — а потом заржал как акуран, вот и врезал ему сразу!

— Ха-ха-ха, ладно! Тогда правильно всё сделал, за такое я и сам бы ему тумаков надавал! — погрозил он воздуху своим кулаком. — Но обещай больше так не делать, ладно, мальчик мой? — ласково проговорил он.

— Обещаю, дедуль, обещаю! — камень упал с сердца, и я радостно продолжил: — Так всё-таки объяснишь — почему душа мягкая, да и как это понимать?

— Тут лучше у старосты всё узнать, — покачивая головой, сказал он.

— Да спрашивал я, сказал: не время, вырастешь — узнаешь.

— Тогда вырастешь и узнаешь, что тебе ещё надо, — усмехнулся он.

— Ну-у-у деду-у-уль, ну хоть что-нибудь скажи! — взмолился я.

— Эх, ладно, проказник такой, на уши ведь повиснешь, — по-доброму буркнул он. — Если вкратце: ты же знаешь-понимаешь, что, когда мы усиливаем тело, староста на костях слова хранителей выбивает?

— Это все знают, — кивнул я.

— Да, но вы, малышня, не знаете, что эти слова в первую очередь на душе высекаются, а слова на костях — лишь побочный эффект.

— ЧТО?! — изумился я. — На душе?

— Конечно! — воскликнул он. — А ты думал, как мы тут жить можем, если душу не затронуть!

— А почему тогда мягкая?

— Ну вот смотри: ты много хранителей в возрасте до тридцати лет знаешь, которым все слова нанесли?

— Да только парочку, наверно… Горас и Фантир точно… — задумался я.

— Вот и вот. Мне все слова только в тридцать пять нанесли, а боль была такая, что я раз десять отключался. А тебе ещё даже двенадцати не стукнуло, а староста последний штрих сделал, а ты ещё жаловался, что бок, видите ли, у тебя побаливает! — посмеялся он.

— Вот болел же, дедуль, я не врал!

— Да верю тебе, конечно. Возможно, поэтому и великий дух Анзу так хорошо слился с тобой — такой бойкий и чувствительный! — Он потрепал меня своей грубой рукой по волосам. — Только вот, возможно, всё это из-за души твоей: мягкая, как молодая древесина, сказал староста, но оттого и нужно быть очень осторожным, чтобы не повредить её.

— Да уж, а как вообще повредить душе-то можно?

— Душу можно по-разному повредить, мой мальчик. Поверь мне, старому: боль души приносит не только встреча с агулом, но и сама жизнь — например, потеря любимых и родных.

— Ты тогда, дедуль, живи как можно дольше, меня ох как оберегать нужно!

— Ха-ха-ха, мальчик мой, я, конечно, на тот свет не спешу, но рано или поздно наступает тот день, когда время берёт своё. А за последние десять лет силы мои поубавились ох как сильно, да, кажется, и все хранители это чувствуют, будто кто-то силы наши забирает, — уже тихо проговорил он. — Но обещаю, буду с тобой как можно дольше, так долго, что ходить уже не смогу, и будешь купать и кормить меня, — печально усмехнулся он.

— Вот и буду кормить и купать! Ты же всё это со мной делал, будет и моя очередь! — твёрдо заявил я.

— Каким же ты стал взрослым, мальчик мой. Люблю тебя, мой дорогой! — он прижал меня к себе одной рукой, так чтобы мы могли продолжить путь.

— И я тебя люблю, дедуль!

— А меня любишь?! — раздался детский голос девочки позади нас, и мы разом обернулись.

— О, Сомния, догнала-таки! — довольно произнёс Самуэль.

Её золотые волосы колыхались от ветра, затмевая всю красоту леса. Надутые розовые щёчки и напряжённые губки заставляли улыбнуться. Она была одета в лёгкую, коричневую, как кора древа, одежду, голову украшала плетёная шляпка, а ботиночки были такими маленькими, словно сама фея подарила их.

— Конечно люблю, Сомния! — с улыбкой до ушей громко сказал я.

И сразу же её лицо озарила счастливая улыбка, и она сказала:

— Еле-еле успела! Почему так быстро шли-то?!

— Да мы как черепахи шли, Сомния, честно-пречестно! Скажи же, деда! — начал оправдываться я.

— Так и есть, маленькая моя. Давай сюда ручку, пойдём вместе, — нежно сказал Самуэль. — И ты давай, проказник маленький!

— Это Сомния ещё мелкая, а я уже совсем взрослый! — гордо задрал я голову, но тут же сдался и протянул руку, как только встретился с его серыми, такими родными глазами.

Если бы я не знал дедушку, никогда бы не подумал, что в таком закалённом в боях хранителе есть столько любви. Она лилась из него, наполняя нас. Добрый взгляд, ласковые прикосновения и голос дарили нам чувство защиты и покоя.

— Ничего я не мелкая! — обиделась девочка. — Вот увидишь, я ещё выше тебя стану!

— Ой-ой-ой, ну конечно! — сказал я. — Ещё скажи, что выше дедушки будешь!

— А вот и буду! Вот такой высокой стану, как это дерево! — она указала на трёхметровый дангай с идеально гладким стволом.

— Да кто же тебя такую замуж возьмёт? — засмеялся я, а старик заулыбался.

— Вот ты и возьмёшь, говоришь же, что любишь, — такой высокой и полюбишь! — показала она мне свой розовый язык.

— Замуж?! — удивился я.

— Вполне неплохо, — сказал Самуэль, — и мне так спокойней будет.

— Бе-е-е, не буду я жениться! — запротестовал я.

— Ну не будешь — тогда другого найду!

— Как это — другого? А как же я?

— Ха-ха-ха, вот вы сегодня веселите меня! — смахнул слезу Самуэль.

— Дедуль, а что он тогда — говорит «люблю», а жениться не хочет? Вот уйду, как императрица людей, стану принцессой, вот тогда и будешь слёзы лить! — весело заявила она.

— Да как же ты уйдёшь? Под солнцем-то не сможешь, зачахнешь, как бунка, — и дело с концом.

— Боюсь, так и есть, Сомния: это только наш маленький воин может под солнцем ходить, — со смешанным чувством проговорил Самуэль.

— Дедуль, а как так получается, что он уже полноценный хранитель, а под солнцем Кайроса ходить может? Я у мамы спрашивала, да она только отмахнулась от меня, — выпалила девочка.

— Ты же знаешь, зайка моя, что истинными хранителями становятся не только рождённые в лесу, но и пришедшие сюда — например, как та же императрица Зиона или наш староста Емругор.

— Дедуль, а ты ведь тоже не родился здесь, а хотел бы когда-нибудь выйти из леса? — неуверенно произнёс я.

— Нет, мои дорогие, мой дом и семья здесь, зачем мне куда-то уходить? — ответил он, приподнимая брови.

— Мир посмотреть? — одновременно проговорили мы с Сомнией.

— Ха-ха, да что же там смотреть? Я лучше уж мир этот защищать буду, — с улыбкой ответил он.

— Но как можно что-то защищать, даже не зная, что именно? Ты же даже не видел, что там! — непонимающе задал вопрос я.

— Вырастешь — поймёшь, — лишь кратко ответил он. — А вот и дука!

В десяти метрах от нас стояло очень высокое дерево с берёзоподобными листьями вперемешку с иголками и толстой, морщинистой корой. Мы с Сомнией, отпустив руку деда, сразу же побежали к нему. Достав небольшой нож, я быстро начал поддевать и срывать кору.

— Стой ты, что же ты так — замёрзнет ведь зимой, и будешь потом бродить по лесу полдня в поисках! — начал возмущаться Самуэль. — Вон уже, нашёл прутки, куда дальше рвёшь!

И правда, под корой я нашёл переплетённые между собой прутики — цель нашего похода. Подрезав один из них, сразу же протянул его Сомнии.

— Держи, дурашка!

— Сам дурашка! — надула она щёчки, но всё же сразу приняла его и начала разжёвывать.

Горечь прутика искривила лицо, но через полминуты она заулыбалась, а её голубые, цвета неба, глаза сияли ярче солнечного света.

— Большое спасибо! — прозвенел её ангельский голосок.

Мир поплыл, лица дорогих мне людей расплылись. Теперь я, закованный в цепь, словно пёс, брел с помутнённым рассудком. Крики подгоняющих разрывали барабанные перепонки, звук цепей переплетался вместе с ними, создавая невообразимую какофонию.

Сомния была рядом, её взгляд — одурманен, как и у всех пленных. В секунды, когда серая пелена переставала застилать мне глаза, я искал дедушку, но никак не мог его найти.

Лес, дверь, спуск, моя рука, не отпускающая руку Сомнии.

— Мы выберемся! — повторял я ей раз за разом, когда разум возвращался, и хотя она была младше меня, она уже поняла, что нас всех ждёт впереди. Её глаза потухли, но, смотря на меня, она улыбалась и шептала:

— Да, обязательно…