Глава 36 Порог
Лагерь поднялся ещё до восхода солнца, и все поспешно принялись собираться в дорогу. На сей раз я даже помог свернуть свою палатку и палатку Дерека. После чего, плотно позавтракав и закинув рюкзак на плечо, мы двинулись в путь.
Командующий после вчерашнего держался рядом со мной, так что я мог без труда слышать, о чём они переговаривались с великим магистром. Из их беседы я понял, что удалось выяснить многое. В одежде Агрона нашлись ценные карты с расположением множества вражеских лагерей, и уже в первый же день после прибытия в храм несколько разведчиков были отправлены прямиком в герцогство с этой важной информацией. Кроме того, среди трупов опознали тела многих разыскиваемых преступников и даже тех, кто прежде не вызывал в империи ровным счётом никаких подозрений. А среди мучителей один из рыцарей узнал священника — того самого, что читал проповеди в деревеньке Конюшка близ главного города герцогства Тумерана.
Лица Войдана и Эдуарда мрачнели, когда они заговорили о том, что большинство из найденных врагов были выходцами из королевства Тунгер и герцогства Ватрог.
— Они должны ответить, почему три десятка нелюдей приходится на Ватрог, — гневно сказал Эдуард.
— Согласен. Лиц Мартин, сын графа Олога Мартина… Сколько же здесь выловили рыбы, и крупной, и мелкой, — задумчиво произнёс Войдан. — Эдуард, готовься, полыхать будет по всей Империи Фронтер, так что, возможно, понадобится и ваша помощь.
— Можете не переживать, Войдан, я сделаю всё, чтобы помочь раздавить этих паразитов! — сжимая кулаки от злости, заверил его Эдуард.
Они ещё долго обсуждали случившееся, перебирали имена и несколько раз подзывали Олсона, чтобы тот выбрал разведчиков для скорейшей отправки в герцогство с очередным письмом.
Хоть войска и шли быстрым шагом, я мог внимательно изучать лес, слушать пение диковинных птиц и шелест необычной листвы. Это был бы прекрасный лес, если бы не затаившаяся в каждом углу опасность, ужасная аура и омерзительный вкус и запах разложения. Думая об этом, я вспомнил о дереве дука и точно знал: стоит разжевать его прутики — и запах с вкусом леса полностью исчезнут. Поэтому, пока мы шли, я взглядом пытался найти его.
Эдуард к вечеру скомандовал сделать небольшой привал — идти планировалось до самой ночи.
Два павина, не уходившие от нас, кажется, совсем привязались к командующему и теперь старались всё время устроиться у него на плечах, да и он был не против: кормил их из своих рук, отчего слышалось счастливое гугуканье.
— Эдуард, может, стоит сменить герб вашей семьи с дракона на павина? — чуть улыбаясь, чтобы хоть немного сменить тему разговора, спросил его Войдан.
— А почему бы и нет? — довольно легко согласился командующий, чем вызвал удивление на лицах присутствующих. — Может, вы не в курсе, но герб дракона мне не нравится с самого детства, лет в семнадцать даже просил изменить его, за что получил кулаком по голове.
— Да, это я знаю, — сказал Войдан.
— Иногда мне кажется, что вы, великий магистр, знаете меня лучше, чем я сам себя, — дружелюбно сказал Эдуард.
Не знаю, что между ними произошло, но почему-то отношения этих двоих наладились, не чувствовалось того напряжения, которое было между ними до того момента, пока мы не ушли из храма.
— Ну, не зря же я глава ордена исследователей!
— Это точно, — кивнул Эдуард. — А что касается дракона, мне как-то довелось увидеть одного из них, когда провёл три года на крайнем севере. — Он вздохнул. — Поэтому не понимаю романтизации драконов, по мне так обычные ящерицы-переростки, больше похожие на монстров из леса Алиус, чем на то, что вы, исследователи, называете «естественными и могучими детьми нашего Великого Бога Кайсора».
— В ваших словах есть смысл, — поддержал его Войдан, — ведь помимо разрушений, эти создания ни на что не способны.
— Вот и я о том же. Так зачем такой семье, как моя, носить этот герб, символизирующий одно разрушение? А вот павины — это уже интересно… Правда, может прицепиться — «Бешеная белка — Эдуард Оттон Лангер».
Его слова вызвали волну едва сдерживаемого смеха среди тех, кто это услышал. Даже я улыбнулся, но тут же заметил то, что искал целый день.
— Я сейчас, — сказал я и, взяв пустую корзинку, в которой до этого был хлеб, направился прямиком к дереву дука.
Вытащив кинжал, я аккуратно стал сковыривать кору, стараясь не сильно оголять ствол, и с четвёртой попытки нашёл переплетённые прутики. Срезав их, я начал складывать добычу в корзинку.
— Что это? — спросил Эдуард, всё это время наблюдавший за мной.
Разломав один прутик, я развернулся и протянул половину ему, а вторую закинул себе в рот и принялся пережёвывать. Рот наполнился до ужаса горьким, похожим на пивной, вкусом, так что пришлось зажмуриться. Но уже через несколько секунд запах и гнилостный привкус леса исчезли, да так, что ароматы полностью заполнили нос. Хвоя, цветы, листья, смолы — всё это сейчас пробуждало нейронные связи, и в голове тут же замелькали названия растений, что источали эти запахи.
— Попробуйте, — сказал я, — не пожалеете. Жаль только, что эффект длится всего одни сутки.
Эдуард оглядел прутик и нерешительно положил его в рот, лицо его исказилось, но после грудь его высоко поднялась из-за втянутого воздуха, и он удивлённо покрутился на месте.
— Что это? — спросил он у меня.
— Это дерево дука, а это его прутики. Если их разжевать, то они полностью убирают запахи леса, — пояснил я. — Только скажите своим людям, чтобы не оголяли дерево полностью, а лишь немного, чтобы оно могло выжить зимой.
— Потрясающе! — только и произнёс он.
— Молодой хранитель, можно и мне? — загорелись глаза Войдана, и я передал ему корзину с прутиками.
Услышав это, все столпились вокруг Войдана, и он, доставая прутики из корзинки и разделяя их на более мелкие части, раздавал просящим.
Отойдя на несколько шагов, я сел на старое, уже давно поваленное дерево, протянул Дереку захваченный с собой дар леса; глаза его вспыхнули, и, не думая ни секунды, он отправил его в рот.
Сидя, я наблюдал за восторгом людей, которые уже избавились от разложения леса и теперь, кажется, смотрели на него с другой стороны. Многие смеялись и стали, как давно не гулявшие во дворе собаки, обнюхивать всё вокруг.
— Очуметь, даже Пальцы Бога на такое не способны! — громко восхитился один из разведчиков.
— Макка, я же говорил, что от тебя несёт как от пса, а ты мне не верил! — поддел его кто-то из рыцарей, и вокруг тут же раздался дружный гогот.
Самые ловкие уже забрались на дерево и искали под корой чудодейственное средство. Надо отдать им должное: они не стали оголять стволы с головы до ног, а лишь аккуратно поддевали кору, высматривая, нет ли внутри прутиков, стараясь не навредить дереву. Возможно, проведя в этом лесу так много времени, они наконец обрели в этом странном дереве спасение и понимали: если бездумно губить эти деревья, рано или поздно в лесу Алиус их не останется вовсе.
Все наперебой делились друг с другом переживаемыми эмоциями, а я сидел в стороне, смотрел на лес и рассеянно вертел в пальцах коричневый прутик — точно такой же, какой в воспоминаниях мальчик протянул Сомнии.
«Что я здесь делаю?» — подумал я, глядя на людей и на лес, что уже начал погружаться во тьму.
Появилось странное чувство отстранённости, отделявшее меня от этого мира и его обитателей. Затуманенная с самого начала похода голова наконец прояснялась, будто я очнулся после долгой дрёмы. Этот чужой, неизвестный мне мир жил своей жизнью. Если бы меня здесь не оказалось — что бы изменилось? Почему я, Васильев Артём Владимирович, а не мальчик, истинный хозяин этого тела, нахожусь здесь и влияю на этот мир? Возможно, для целого мира моё влияние — лишь песчинка в бескрайнем море событий. Но разве это правильно?
Хотя, о какой правильности вообще может идти речь? Бог этого мира нагло похитил меня, неизвестно сколько времени тащил сквозь небытие, чтобы швырнуть из одного ада прямиком в другой. Я прошёл через то, что и в самом страшном сне не приснится. Но даже всё пережитое здесь не сравнится с болью потери моей семьи, моих самых дорогих и любимых…
Неужели мне и правда суждено прожить здесь столько, сколько я не успел прожить в своём мире? Неужели придётся следовать указаниям этой проклятой пластины? Учиться выживать, дружить — и даже убивать? Да, ведь это я убил Агрона. Почувствовал, как его горячая кровь заливает мне лицо. Совершил ли я грех? Примет ли мой мир меня обратно — такого, каким я стану через эти долгие сорок девять лет? Да, в моём мире тоже есть люди и похуже, но все они рождены под одним с нами небом, все они — плоть от плоти этой маленькой голубой планеты, плывущей в безграничном космосе.
Но кто я здесь? Имею ли я право хоть как-то влиять на этот мир, есть ли у меня на это право? А с другой стороны — должно ли мне быть не плевать на него? Разве ценности, привитые мне с детства, обязаны работать и здесь, быть мне вечным стопором?
Закрыв глаза, я прислушался к шуму листьев, колыхающихся под тёплым ветром. «Есть ли разница? Если бы я прямо сейчас вернулся домой и точно так же закрыл глаза, разве я понял бы, где нахожусь?»
Чужой мир для меня, чужаки окружают меня — и тут даже не надо иметь тело хранителя, чтобы понимать это. Но в моём мире было очень много хороших людей, и сейчас, снова открыв глаза, я посмотрел на Дерека, Эдуарда, Элиона, Энни, Киру и многих других, которые сражаются на передовой и уже не раз спасали мою жизнь. Да, эти люди говорят не так, как в моём мире, носят не такую одежду, живут в период, который мы называем любимым словом «средневековье», но они всё же люди — немного другие, чужие, но люди. Может быть, встреча с ними — это часть плана Бога Кайсора, и я так или иначе должен был оказаться среди них; может быть, по какой-то непонятной причине он выбрал меня, чтобы я стал маленькой шестерёнкой в его неведомом мне замысле?
Единственное, в чём я уверен, — я сделаю всё, чтобы вернуться домой. Но меня пугает, что и этот мир в какой-то момент может стать моим — так же, как он стал домом для всех этих людей, что сейчас рядом со мной.
Погружённый в свои мысли, я даже не заметил, как поход возобновился, не заметил, как снова произошла остановка и как я заснул. Может, другим и казалось, что я потерян и ушёл в себя, но мыслил я здраво, лишь на время отгородившись от этого мира. Сейчас мне не хотелось пропускать его сквозь душу, и поэтому почти до самого конца маршрута я почти ни с кем не разговаривал и не обращал внимания на происходящее вокруг. Даже когда началась небольшая стычка с группой монстров, я лишь наблюдал и не вмешивался, хотя тело хранителя рвалось в бой — вогнать клинок по самую рукоять. Я сдержался: сейчас я, хоть и временный, но хозяин этого тела, и мне прекрасно известно, что и без меня элитные рыцари разберутся со всем в мгновение ока, а моё присутствие в сражении вызовет лишь лишние проблемы.
Вернулся я лишь тогда, когда утром мы проходили мимо поросших мхом и деревьями старинных сооружений. Это была старая, практически полностью разрушенная крепость; серые кирпичи покрывал мох, корни деревьев взламывали остатки стен, а от некогда крепких домов остался лишь фундамент. Время делало свою работу — возвращало всё к изначальному облику.
— Крепость Назара, или, вернее, то, что от неё осталось, — произнёс Эдуард.
Он всё это время не оставлял меня, даже в те моменты, когда при разговоре с Войданом или другими мне явно было не место, что читалось по их взглядам.
Но он лишь требовал продолжать беседу в моём присутствии.
— Раньше это была граница леса, граф Эдуард? Увидев мой интерес, он словно ожил и тут же ответил:
— Да, всё так. Сейчас Тумеран называют главным оплотом Империи против леса Алиус, но когда-то он был лишь вторым городом после Назара, — он глубоко и тяжело вздохнул. — Всего каких-то триста лет — и от некогда прекрасного, защищённого, словно панцирем, города осталась лишь пыль воспоминаний. — Тень грусти коснулась его голоса. — Я общался со многими, кто жив до сих пор и видел этот город воочию, даже с теми, кто стоял в рядах его защитников. — Я изумлённо взглянул на него.
— Ха, ты, может, не знаешь, но эльфы и дворфы, в отличие от других рас, являются долгожителями. Конечно, триста лет для них — это глубокая старость, но когда они говорили о том, что же случилось, их глаза горели так, словно передо мной стоит молодой рыцарь.
— А что же случилось?
— Глупость, Филин, банальная глупость навеки забрала у нас нашу землю, — покачивая головой, ответил он. — Уверенные в своей непобедимости, они начали использовать древесину леса в строительстве домов. Да, все источники сходятся на том, что древесина подвергалась тщательной обработке и становилась прочнее камня, но в итоге это привело к тому, что ты видишь, — он обвёл рукой окрестности.
— То есть у них случился пожар?
— Если вкратце, дело было так. В какой-то момент орда монстров вырвалась из леса — почему это случилось, неясно до сих пор. Живое море чудовищ хлынуло через границу, и началось великое сражение. Двадцать дней город держал оборону, но всё же враги заполонили его, и на земле воцарился ад. Не сдерживаясь, маги выпускали мощнейшие заклинания, от которых горела даже земля, и в итоге сами безвозвратно отдали город во владение леса. Эх-х-х…
— Можно выиграть битву, но проиграть войну?
— Отличные слова, Филин, отличные! Если бы они просто не использовали дерево или покинули город и выстроили другую линию обороны, они бы уничтожили монстров и вернулись. Да, вернулись бы в полную разруху, но люди умеют быстро всё восстанавливать, и не прошло бы и пяти-десяти лет, как город бы снова ожил. Но человеческая глупость и вера в свою неуязвимость навсегда забрали у нас эту возможность. — Он внимательно вглядывался в руины, и взгляд его был очень задумчивым.
Он ещё долго рассказывал о последней битве и о том, что случилось дальше. Мне и самому было интересно, ведь я воочию видел страницы истории, воплощённые в реальности. Мы шли по брусчатке, по которой некогда ступали люди того времени, видели разрушенные кузницы, музеи, больницы, библиотеки и многое другое, и это почему-то глубоко врезалось мне в память. Я представлял себе жизнь ушедших поколений, их последнюю битву, так красочно описанную Эдуардом, будто он и сам участвовал в ней, — представлял героев, что отдали свои жизни, лишь бы ненадолго остановить бесконечный поток монстров.
Всё это вернуло меня в этот проклятый мир. Я стал общаться с остальными, слушать их истории, и так дни пролетели незаметно. А затем я снова увидел границу — но совсем не такую, как у храма. Эта была огромной, уходящей от земли в самое небо, похожей на серую прозрачную дымку, и стояла она неподвижно.
— Эдуард, это та самая граница леса? — не веря своим глазам, произнёс я, рефлекторно схватив его за руку.
— Да, Филин, вон там заканчивается лес. Погоди, куда ты смотришь? — удивлённо спросил Эдуард.
— А вы это не видите? — не унимался я, не в силах поверить, что такое можно проглядеть.
— Молодой хранитель, вы видите границу, то есть её воплощение? — тут же вмешался в разговор Войдан.
— Да, — ответил я, не в силах оторвать взгляд от этого величественного, почти нереального зрелища.
— Lamula Vod, или же Граница порога… и вы, тёмный хранитель порога, видите её, — произнёс Войдан.
Заставив себя отвернуться от границы, я оглянулся назад. Проклятие, смерть, монстры, боль, страдание и разлука — вот всё, что ассоциировалось у меня с этим лесом. Но странное, почти невозможное и всё же необычайно сильное чувство дома жило в моём сердце — или, вернее, в сердце этого маленького мальчика, для которого проклятие не имело значения. Здесь он вырос, здесь были его родные. И сейчас, хоть я и знал с твёрдой уверенностью, что очень скоро вернусь сюда, чувство, что я покидаю родной дом, не отпускало меня.
Подойдя к самой границе, я замер, но тут же почувствовал несильный, уверенный толчок в спину — это была ладонь Эдуарда.
— Пойдём, Филин, — твёрдо сказал он. — Настал момент, когда тебе, тёмному хранителю порога, пора переступить границу леса Алиус.