Глава 11 Безумие ночи

Кошмары мне не снились — вымотанный мозг не справился бы с этой задачей. Из сна меня выдернуло нечто другое: то, что заставило волосы на теле встать дыбом. Я резко открыл глаза, и сердце тут же заколотилось где-то в горле.

Мерзкая, чужеродная аура накрыла меня. Рот наполнился вкусом тухлятины, вдыхаемый воздух превратился в нечто иное — будто слизни заползали и копошились прямо в лёгких. Всё стало инородным, чужим, словно сам мир отрицал происходящее. Интенсивная вибрация накатывала волнами, но и без неё всё было ясно. Сейчас творилось что-то жуткое: шуршание, рычание, гудение и треск ломающихся веток раздавались рядом, опасно рядом.

Обострённое зрение сразу выхватило источник страха. Примерно в тридцати метрах, у ручья, стояла стая из шести собак. Но это были не обычные собаки — это были существа из кошмара.

Каждая размером с крупную немецкую овчарку, но на этом сходство с нормальными псами заканчивалось. Их тела, исхудавшие и измождённые, словно состояли из одной кожи да костей. Рёбра выпирали под тонкой, местами облезлой шкурой грязно-чёрного, серого или пятнистого цвета — цвета гнили и пепла. Шерсть свалялась в колтуны, торчала клочьями, а кое‑где её не было вовсе, кожа была обнажена, покрыта язвами и струпьями.

Но самым жутким были их морды.

Пасти собак были непропорционально большими, растянутыми, словно кожа не выдерживала чудовищных челюстей. Зубы — длинные, острые, жёлтые от грязи и крови — торчали в разные стороны, не умещаясь в пасти. Клыки были длинными и изогнутыми, а между ними виднелись обрывки плоти — остатки последней добычи. Из пастей капала густая слюна, смешанная с чем-то тёмным — кровью или гноем, — оставляя на земле вязкие лужицы.

Глаза у этих тварей светились в темноте тусклым, болезненным жёлтым светом. Взгляд был пустым, лишённым разума, но полным первобытного голода и жестокости. Они смотрели не как животные — они смотрели как демоны, жаждущие плоти.

От их тел поднимался странный дым или пар — словно тепло разложения. Этот дым клубился вокруг их силуэтов, делая очертания размытыми, призрачными, будто они были не совсем реальными и принадлежали миру мёртвых.

Когти на лапах были длинными, чёрными, изогнутыми — они скребли по камням, издавая тот самый шорох. Лапы, несмотря на общую худобу, оставались мощными, мускулистыми — созданными для того, чтобы гнать жертву до изнеможения и разрывать её на части.

Стая двигалась шумно. Они обнюхивали воздух, поводя мордами из стороны в сторону, их ноздри раздувались, улавливая запах. Видимо, их привлекла моя кровь, оставшаяся на берегу. Один из псов особенно сильно втягивал воздух носом, будто уже учуял мой след. Он медленно повернул голову, его светящиеся глаза скользнули по месту, в котором я прятался , и я осознал, что сейчас меня разорвут на части. С одним, может быть, и был бы шанс, но здесь их было слишком много.

Глаза выкатывались из орбит, я готов был рвануть с места и попытаться вскарабкаться на какое-то дерево, но тут через ручей прыгнуло то, что заставило моё сердце замереть от ужаса. На этот раз — от ещё большего.

Это был огромный паук — размером с крупную повозку. Восемь лап, каждая толщиной с человеческое бедро, упирались в землю, их суставы изгибались под неестественными углами. Лапы были покрыты жёсткими чёрными волосками, торчащими во все стороны, как иглы. Тело паука — массивное, раздутое, покрытое твёрдым хитиновым панцирем, испещрённым трещинами и шрамами — следами прошлых битв.

Восемь глаз — разного размера, расположенных в два ряда — светились тусклым красноватым светом, как угли в остывающем костре. Центральные глаза, размером с кулак, неотрывно следили за стаей. Остальные — дёргались, вращались независимо друг от друга, отслеживая каждое движение.

Хелицеры — огромные челюсти — медленно раскрылись, обнажив пару изогнутых клыков, чёрных и блестящих, размером с мой кинжал. Из кончиков клыков сочилась густая зеленоватая жидкость — яд, который капал на землю, оставляя дымящиеся следы.

Пёс, который ещё секунду назад отыскал бы меня, развернулся, зарычал и бросился вперёд. Остальные псы последовали за ним, их пасти раскрылись в безумном оскале.

Первый пёс прыгнул, целясь в голову чудовища. Одна из лап паука взметнулась с невероятной скоростью — удар был настолько быстрым, что я едва его заметил. Коготь пронзил пса в воздухе, насквозь, и швырнул его в сторону. Тело упало на камни, дёргаясь в агонии, из раны хлестала чёрная кровь.

Два других пса атаковали с флангов, их клыки впились в лапы паука. Челюсти были такими мощными, что сразу перекусили конечности чудовища, и паук пошатнулся. Но тут же одна из его лап подцепила пса и швырнула его о дерево, что я услышал хруст костей. Третьего пса паук схватил хелицерами — челюсти сомкнулись, и тело пса обмякло, пронзённое ядовитыми клыками.

Четвёртый пёс бросился в лобовую атаку, его пасть раскрылась, целясь в брюхо паука — самое уязвимое место. Но паук был быстрее. Он приподнялся на задних лапах, а передними обрушился сверху. Когти впились в спину пса, пригвоздив его к земле. Чудище завыло, пытаясь вырваться, но паук медленно, почти методично, наклонился и вонзил клыки в его шею.

Чем закончился этот бой, продолжавшийся не более полуминуты, я не знал, так как моментально выскочил из укрытия и побежал изо всех сил. Страх и адреналин гнали меня так быстро, что деревья мелькали мгновением пространства. Сейчас я окончательно осознал, почему Ланос так сильно переживал об опасностях леса. Меня окружали звуки воя, рыков, треска деревьев и мерцание различного цвета — словно тут и там вспыхивали маленькие, беззвучные взрывы. Что там происходило, я не мог разобрать. Мне казалось, будто сотни монстров впивались в меня своими иными глазами — глазами, не принадлежащими этому миру. Эти создания не могли принадлежать этому миру: всё естество говорило об этом.

Остановиться было невозможно. Сейчас тело само заблокировало панику, сигнальные вибрации охлаждали разум, будто бы говоря: «Если ты не овладеешь собой, всё будет потеряно». И как двигатель автомобиля не может долго ехать на оборотах выше восьми тысяч, так и организм не способен выдержать всю ночную гонку.

Превозмогая себя, я сумел отключить туннельное зрение. Необходимо было найти укрытие. «На дерево! Мне нужно большое дерево!» — здравая мысль ворвалась в голову. Но, как ни странно, в лесу подходящее отыскать было трудно. У многих стволов ветки начинались на недосягаемой высоте, а гладкая кора не позволяла вскарабкаться по ним, другие же имели слишком тонкие ветви, и я не знал, смогут ли они выдержать даже такое худое тело.

Но ещё кое-что не давало мне остановиться у спасительного ствола — тени, силуэты. Всё мелькало, всё двигалось и рвало друг друга, пытаясь поглотить чужую плоть. В один момент я обернулся, чтобы убедиться или согнать с себя страх преследования, и, к счастью, ни собак, ни паука не было. Облегчение накрыло меня, но в то мгновение, как я снова устремил взгляд вперёд, я уже чувствовал, как тело хранителя предупреждает меня своими костными вибрациями изо всех сил: кто‑то или что‑то впереди.

В десяти метрах от меня, прямо от ствола дерева отделилась тень. В первый миг показалось, что это сгусток тьмы обрёл форму, но существо просто вышло из своего укрытия — словно часть леса решила шагнуть мне навстречу. Гоблин, — подсказала память мальчика.

Существо было одного со мной роста, но на этом сходство заканчивалось. Его тело, сгорбленное, измождённое, покрывала серо-чёрная кожа со следами недавнего боя.

Череп вытянутый, лысый, покрытый морщинами и наростами. Уши — длинные, заострённые, торчащие в стороны, как у летучей мыши, — дёргались, улавливая каждый звук. Глаза горели ярким красным светом. Они были слишком большими для черепа, выпученными, с узкими вертикальными зрачками, которые мгновенно сфокусировались на мне.

Пасть раскрылась, обнажив ряды острых, неровных зубов — слишком много зубов, растущих в несколько рядов, как у акулы.

Руки твари, непропорционально длинные, почти доставали до земли. Суставы изогнуты, пальцы узловатые, на концах — когти: длинные, чёрные, острые как бритвы, испачканные тёмной кровью. Они были настолько длинными, что цокали друг о друга, когда существо сжимало и разжимало кулаки.

Ноги твари были согнуты, как у зверя, готового к прыжку. Мышцы напряглись, тело подалось вперёд — и я осознал: эта тварь невероятно быстра.

У меня была доля секунды. Существо ещё не атаковало — оно оценивало меня, его красные глаза сузились, словно существо пыталось понять, кто перед ней: добыча или более опасный зверь.

Но сейчас я не буду добычей. От него не убежать — необходимо стать ещё большим монстром, чем это жуткое существо. И я набросился на него, не издавая ни звука. Кричать нельзя — детский вопль приведёт ещё больше чудищ.

Правая рука взметнулась, кинжал сверкнул в тусклом свете. Существо дёрнулось, его пасть раскрылась шире, но я оказался быстрее. Клинок вонзился в череп твари с влажным хрустом, пробив тонкую кость между глаз. Красный свет в глазах мигнул, существо издало пронзительный, нечеловеческий визг.

И тут я увидел когти, летящие к лицу.

Инстинктивно выставил левую руку — ту, в которой держал ножны. Когти ударили по кожаной поверхности, ножны выдержали удар, но соскользнули, и когти полоснули по плоти, оставив три глубоких следа. Боли не было — сейчас мозг заблокировал импульс, словно говоря: «Потом разберёмся».

С небывалой яростью я дёрнул клинок, проворачивая его в черепе твари. Существо содрогнулось, его тело обмякло, красный свет в глазах погас. Оно рухнуло сначала на колени, затем на бок, дёргаясь в последних конвульсиях. Из раны в черепе хлестала чёрная, вязкая кровь, смешанная с серым мозгом.

Я отступил, тяжело дыша. Мерзкое существо лежало передо мной, мёртвое. Кинжал всё ещё торчал из его черепа. Я наклонился и с трудом вытащил клинок — он вышел с влажным хрустом, покрытый кровью. Клинок будто впитывал в себя кровь монстра, но сейчас не было времени думать об этом. Осмотрев ножны, я увидел, что на них остались глубокие царапины от когтей.

Однако выиграть бой не означало одержать окончательную победу. Это была лишь одна из бесчисленных микробитв окружающей меня войны, и те, кто побеждал в ней, тут же втягивались в новую смертельную схватку. Осмотревшись вокруг, я выбрал направление, где не мелькали сполохи и откуда не доносилось ни звука, и устремился туда.

Победа придала уверенности: в этом проклятом месте я тоже могу быть чудовищем, могу убивать и внушать страх. Лес — это дом мальчика, его тело знает о нём гораздо больше, чем я. Имея такое преимущество, нельзя сдаваться. Пока я дышу, пока сердце бьётся, а ноги несут меня так быстро, словно и вовсе не касаются земли— сдаваться нельзя.

Я бросился вперёд и, пробежав большое расстояние, начал высматривать подходящее дерево. Найдя такое, тут же метнулся к нему. Это был дист — дерево, похожее на многовековой дуб, с толстой, рельефной корой, с крупными рваными листьями, как у домашней монстеры. Огромные ветви начинались почти в метре от земли. Я вложил кинжал в ножны, зажал их зубами и вскарабкался на первую ветку, начав восхождение.

Это было сложно. Левая рука после полученной раны практически не слушалась, поэтому всю работу выполняла правая. Но дерево подвернулось удачно: множество больших и малых веток, кора, в которую можно было упереться ногами и подтянуться. Поднявшись примерно на три метра, я посмотрел вниз и увидел, как нечто похожее на серого варана размером с лошадь пробежало прямо подо мной. Высота не означала спасения, но это было лучше, чем бежать по лесу, где в любой момент может появиться очередной монстр.

Забравшись примерно до середины, я остановился и нашёл удобное место, чтобы улечься и наблюдать за обстановкой. Вся сущность леса окутывала меня, и я не мог к этому привыкнуть. Даже внутри древнего строения такого не было — всё, что воздействовало на разум, было делом рук мучителей. Но здесь всё было неестественным: монстры, деревья, земля, по которой я бежал, и даже воздух, заполняющий лёгкие, — всё не принадлежало этому миру. Я был в этом уверен на сто процентов, хотя и не мог толком объяснить себе это чувство: откуда я вообще мог знать, что это за мир? Этот лес был похож на раковую опухоль, разрастающуюся за счёт твоих же клеток, которые в какой-то момент сбились с пути естественного деления и начинали уничтожать своего же хозяина. Сейчас, глядя на всё это, невозможно было ответить на вопрос, какая энергия здесь обитает: она протекает сквозь пространство, заставляет мутировать, искажать всё живое и оживлять мёртвых. Ведь собаки не могли быть живыми — это были настоящие ходячие мертвецы, будто сошедшие с экрана.

Адреналин в крови заканчивался, сил не осталось. Нужно было восстановиться. Рука, как назло, снова начала кровоточить. Быстро осмотрев рану, я понял, что по сравнению с другими ранениями это ещё цветочки, но неизвестно, занесла ли тварь какую-нибудь заразу.

«Парень, я уже понял, что ты — тёмный хранитель порога. Не знаю, что это вообще значит… Но неужто эта проклятая земля — и правда твой дом?!» — мысленно спросил я и прислушался, пытаясь уловить ответ его памяти и реакцию организма, и осознал: всё это было его жизнью. Естественно, он не один справлялся — как я понимаю, было много хранителей, тех самых, которых пытали с особой жестокостью.

Но разве это жизнь? Нет! Это всё равно что добровольно спуститься в ад! Почему же вы не сбежали отсюда? А может, и некуда бежать? Нет, есть: поселение Навак и герцогство Праэсидум — значит, есть куда. Так почему же вы жили здесь, почему хранителей так ненавидела вся свора ублюдков, которая вас уничтожила, и почему днём всё было относительно терпимо, а с наступлением ночи всё так изменилось?

Было слишком много вопросов, на которые никто не мог ответить.

Не знаю, сколько прошло времени, — казалось, ночь длится бесконечно. Сигнальные вибрации предупредили меня о мохнатом сером пауке, от одного вида которого зашевелились все волоски на теле. Но я не побежал, не перебрался на другую ветку. Я осознал: не всегда нужно поддаваться страху. Если можешь резать, колоть — делай это. Поэтому быстрым движением я всадил в тварь свой кинжал.

Звуки чудовищ разрозненно доносились с разных концов леса, иногда минут на двадцать всё стихало, и начинало казаться, что их время истекло, что сейчас они все попрячутся от лучей солнца. Но я уже понял, что пересёк ту границу, которую заметил ещё у ручья. Похоже, здесь действуют совершенно другие правила. Возможно, некоторые твари и уймутся, но остальные продолжат рыскать в поисках добычи — или сами станут жертвами.

Неожиданно снизу появились два пса, похожих на тех, от которых я сбежал. Они обнюхали ствол дерева, почуяли на нём мою кровь и заходили вокруг, то и дело останавливаясь, вставая на задние лапы и злобно рыча. Они знали, что я здесь. Спуститься означало умереть — в моём состоянии с двумя монстрами было не справиться. Но, к счастью, лазить по деревьям они не умели, поэтому через пять минут убежали так же быстро, как и появились, а я облегчённо вздохнул.

Так прошло несколько часов. Я старался не издавать ни звука; было страшно, но уставшее тело отдохнуло, насколько это возможно. Хотелось пить, хотя эта жажда не шла ни в какое сравнение с той, что чуть не убила меня, поэтому можно было и потерпеть. Я всё ждал, когда появится солнце, молил, чтобы оно спугнуло всех тварей и мой путь смог продолжиться.

И наконец появилась заря. Она ещё не освещала лес, но была видна с дерева, и я решил забраться на самую верхушку — может, при солнечном свете мне удастся рассмотреть, куда лучше направиться.

Аккуратно, чтобы не издавать ни звука, я начал карабкаться вверх, цепляясь за ветви одной рукой — левая всё ещё горела болью, но я заставлял её двигаться. Кора царапала ладони, ветки хлестали по лицу, но я не останавливался — нужно было увидеть. Мне нужно было знать, куда идти.

Когда я достиг вершины дерева, первые лучи зари пробились сквозь облака.

Небо на востоке окрасилось в бледно-розовый и золотистый цвет, прогоняя ночную тьму. Свет разливался медленно, осторожно, словно боялся разбудить что-то в этом проклятом лесу. Туман стелился между деревьями, превращая лес в призрачное море серых волн. Я уцепился за ствол, тяжело дыша, и посмотрел вокруг. И то, что я увидел, заставило сердце сжаться от ужаса — бесконечный лес.

Он простирался во все стороны. Куда ни глянь — только деревья. Тысячи, десятки тысяч деревьев, их кроны сливались в сплошной зелёный ковёр, который тянулся до самого горизонта. Не было ни просветов, ни полян, ни дорог.

На юге — лес, тёмный и густой, уходящий в туманную даль.

На востоке — лес, освещённый первыми лучами солнца, но от этого не менее мрачный.

На западе — лес, ещё окутанный тенью, словно ночь не хотела его отпускать.

И только на севере было что-то другое. Вдалеке, за морем деревьев, возвышались горы. Они были огромными, величественными, их вершины терялись в облаках. Скалы были серыми, почти чёрными, изрезанными трещинами и ущельями. Снег лежал на самых высоких пиках. Горы казались недостижимыми — между мной и ними лежали десятки километров леса.

Я всматривался в них до рези в глазах, пытаясь разглядеть хоть что-то — деревню, дым от костра, любой признак жизни. Но там были только камень и снег. Ни спасения, ни надежды. Я медленно опустил взгляд, пальцы сжались на коре. Дыхание стало прерывистым, в голове поднималась паника.

Один посреди бесконечного леса. Без карты, без провизии, с раненой рукой, которая всё ещё сочилась кровью. Позади — пауки, псы и невесть какие ещё твари, а впереди — неизвестность. Лес простирался так далеко, что, казалось, весь мир состоит только из деревьев. Только дикая, совершенно искажённая и неправильная природа.

Я снова бросил взгляд на север. Но интуиция, глубоко сидящая где-то в костях этого тела, шептала: это ложное направление. Туда нельзя.

Закрыв глаза, я прислонился лбом к шершавому стволу и едва слышно выдохнул:

— Мальчик, прошу… подскажи, куда идти? Где искать спасение?

Усталость навалилась свинцовой плитой, боль в раненой руке пульсировала в такт ударам сердца, голова кружилась от потери крови. Но сдаться я не мог. Слова «биться до конца» не просто всплывали в памяти — они были выжжены в моём сознании. Я открыл глаза и посмотрел на юг.

И в этот раз уверенность была почти осязаемой. Тёплой волной она растеклась по телу, будто само существо мальчика подтверждало выбор.

Юг — это жизнь. Теперь это моя цель.

Так я и стоял на вершине своего убежища, встречая рассвет нового мира. Мира, в который меня швырнули против воли, не объяснив ни правил, ни причин. Даже солнечный диск, который должен был бы казаться прекрасным, вызывал лишь омерзение. Солнце моего родного мира дарило тепло и жизнь, его лучи несли радость. Здешнее же светило казалось чужеродным, а его свет — болезненным и отталкивающим.