Глава 5. Ноябрь 2017. Нижегородская область.

Я вышел на улицу. Поднявшийся ветер стылым воздухом вымораживал тело, выдувал лишнее, по его мнению, тепло. Не дожидаясь, пока совсем продрогну, вернулся к себе. Взял куртку, оделся, надел шапку, посмотрел на себя в зеркало.

Хмыкнул вместе со Зверем.

Пошёл кружить по дорожкам базы. Приводить мысли в порядок.

Ноги сами вынесли к тому лугу, который когда-то косил. Сейчас он всё ещё выглядел аккуратным, но шагни на него — ноги утонут в грязи, скрывающейся под жухлой травой.

Я смотрел на него. Молчал.

Отличное место и повод, чтобы закурить. Не ради никотина, а погреть руки в огоньке спички, спрятанном в ладонях, пыхнуть дымом в небо.

В душу ввернулись птахой чужие строчки:

«В одну кучу все проблемы, все находки, все потери,

Чиркнуть спичкой, надышаться горьким дымом и уйти.»

Хмыкнул и продекламировал сам себе, чтобы просто услышать свой голос.

«Всё, что было не по нам, не по душе и не по теме,

Не по росту, не по сердцу и совсем не по пути.

Подошёл Михалыч. Тюкнул тростью по камню, чтобы обозначить присутствие. Показать, кто здесь. Встал рядом. Молчал вместе со мной. Я был ему благодарен.

Наверное, если бы сказал хоть слово — я бы поддержал беседу, но было бы хуже.

Но он не разорвал тишину.

Спасибо.

К Сергею Степановичу я попал не к началу.

Дверь была приоткрыта — я услышал голос ещё из коридора. Не узнал сходу. Ровный, профессиональный, с паузами для записи. Доклад. Не беседа.

Вошёл тихонько. Поздоровался одними глазами. Сел у стены, не за стол, чтобы не отвлекать.

Во главе, как обычно, — Сергей Степанович, с неизменным карандашом. На этот раз — маска внимательного отца. Напротив — двое. Снег — старший лейтенант Николай Снегирёв, командир боевой группы, широкоплечий, коротко стриженный, с лицом человека, которому можно доверить спину. Аккуратно держит руку, практически баюкает, как после вывиха. Рядом — Кирилл. Наш воздушник, один из старших по возрасту магов. Бывший промальпинист с воздушной специализацией. Умный, ответственный. Бледный, осунувшийся, но собранный. Доложил — и сейчас ждёт вопросов.

«Прибежали в избу дети,

Из сеней зовут отца…» — ехидно откомментировало подсознание. Зверь в ответ покосился на меня с осуждающим взглядом.

Услышал я уже хвосты:

— ...в результате инициат был утрачен. Противник отошёл с двумя кукловодами и остатками нулей. Городская застройка исключала применение огнестрельного оружия без однозначно идентифицируемых целей. — Кирилл говорил, как пишут рапорты — сухо, точно, без лишнего. — Потери: пятеро раненых, физические травмы, магические ожоги частично погашены бронёй, один человек в коме после электротравмы. Медицинская помощь оказана на месте и Анастасией Николаевной по прибытии.

Полковник ставил пометки в блокноте — сам рапорт будет написан Кириллом и Снегом, он прочтёт. Сейчас нужны впечатления, эмоции, мысли по горячим следам. Живой разговор.

Остановился, поднял голову с вопросительной миной на лице.

— Причина задержки?

— Местные держали коридор для губернатора, который был на облёте агрокомплексов. Диспетчеры на требования не реагировали. — Кирилл был эмоционален, даже слишком. Лицо налилось кровью. Очевидно, он ещё долго будет вспоминать перебранку с диспетчерами. — Только вмешательство оперативного дежурного позволило сесть в течение пяти минут по прибытии бонзы.

— Принял, учтём. Но нужно было сразу сюда сигнал подавать. У нас есть инструменты… — Сергей был спокоен, но микропауза перед «инструменты» дала понять, что объекту применения они не понравятся.

— Так точно, товарищ полковник. — Кирилл тоже считал её, и чуть улыбнулся, сжав губы, чтобы не было явно.

— Кто принял решение о вступлении в огневой контакт?

Пауза. Короткая, но — пауза.

— Капитан Ершова нарушила субординацию. Инициировала огневой контакт.

Сергей смотрел внимательно на Кирилла, одними глазами говоря: «Продолжай».

Маг молчал. Как будто не понимал приглашения.

Полковник вздохнул.

— Конкретизируйте, — уже не просьба, а приказ.

Кирилл бросил взгляд на Снега. Тот едва заметно кивнул — давай. Они не скрывались, но явно было что-то большее, чем просто «души прекрасные порывы».

— На подходе мы распределяли места, точки контакта… Но из целевой квартиры донёсся крик. В окне мелькнули тени, заморгал свет. Татьяна... капитан Ершова ворвалась в подъезд первой. Она сожгла петли на двери, буквально испарив их. В окне было видно, как она впечаталась в мага, который вспыхнул свечкой и выгорел в секунды… — Кирилл говорил ровно, но я слышал трещину в голосе. Не осуждение — сожаление. — Эффективно, но... слишком преждевременно.

— Противник научился или умел всегда тормозить подавляющее поле нулей. И, когда мага не стало, Татьяну зажало. А мы даже сразу не нашли их. По сути нас ждали. Или не нас, а конкурентов.

Зверь напряжённо наблюдал за говорившим, вместе со мной ловил каждое слово.

— Капитан попыталась вытащить подростка-инициата, но подавление было тотальным. Затем противник разрядом погасил все лампы в доме, и мы работали уже по маячкам и с ночным видением. Точнее, работали ребята старлея, а я на улице поймал щитом две стрелы и молнию, не давая воздушными ударами выпрыгнуть из окон или выйти из подъезда.

— То есть приоритет нулям был — инициат?

— Да, нас они ждали скорее стряхнуть с хвоста, дать по носу и отбить охоту к преследованию.

— Разумно. Не лишено смысла. — Очередная пометка в блокноте. — Что-то ещё?

— Да, это несколько постфактум, но в соседских квартирах и этажом выше жильцов не убили. Вырубили, чтобы не мешали, и прятались в засаде.

Я слушал и собирал картину. Кусок за куском. Таня ворвалась первой. Нарушив приказ. Сама. Сожгла кукловода — её стихия, её приём, огонь через контакт. Красиво, смертельно, эффектно, эффективно. И — преждевременно, влетев в расставленную на таких валькирий ловушку.

Потому что её огонь иначе не мог. Слишком прямой. Слишком горячий.

Вчера Яков выставил её из мастерской. Вчера она была не понята. Вчера она ушла со слезами —отвергнутая, уверенная в своей правоте. Несломленная.

И полетела — доказывать. Не только мне — всем. Себе… на беду…

— Дальнейшие события? — Голос полковника вернул меня в кабинет.

Кирилл молчал. Николай — тоже.

— Татьяну… капитана Ершову спас экзосьют. В броне она умудрилась сжаться в комок и пустые с ней ничего особо не сделали. — Снегирёв аккуратно подбирал слова. Не из-за вранья, просто умел сражаться, не умел говорить. — Ребятам повезло меньше, но смогли перебить ту семёрку, которая её давила.

— А инициат, маги, остальные нули? — не выдержал я.

Они обернулись, Кирилл с сожалением произнёс:

— Ушли через балкон на ту сторону дома. К сожалению, мы не успели перекрыть все подходы, а дом слишком длинный, чтобы оббежать его.

Полковник положил карандаш на стол. Подкатил его к нижнему обрезу блокнота.

— И?

— Майор Ершова... предприняла попытку перехвата. — Каждое слово давалось Кириллу с усилием. — выпрыгнула через балкон, когда стало понятно. Увидела силуэты на фоне фонарей.

— Построение тех, которые несли, один впереди, с ношей по центру и сзади один и ещё два. Отличить магов от нулей нереально. Одного смогли снять прицельным выстрелом, ещё пара очередей была безрезультатна. — Он сглотнул. — Я запретил огонь, так как при промахе…

— Правильное решение, Кирилл. — Совершенно по-человечески подбодрил его Сергей. — Цена имеет значение.

— Татьяна была впереди. Отставала метров на тридцать. Потом, сдали батареи приводов. — Маг замолчал. Собирался с духом. — Видимо, от отчаяния, применила магию. Воспламенила объём. В радиусе примерно двух с половиной метров.

Тишина.

Сложить два и два труда не составляло.

Сергей Степанович снова взял карандаш. Он заплясал в ладонях мелким чёртиком.

— Инициат погиб в результате применения магии майором Ершовой? — Вопрос должен был прозвучать.

— Да, — подтвердил Кирилл. Его лицо превратилось в каменную маску. — Ошибка в расчётах. Я думаю… уверен… она хотела поставить завесу перед ними, не дать оторваться, или подсветить стрелкам…

Я закрыл глаза. Хотел сказать что-то… Не смог найти слов. Открыл.

Таня. Огонь. Подросток, которого приехали спасать.

Сожгла.

Я обратил внимание на пальцы, сжимавшие трость. Они были почти белыми. Пришлось приложить усилия, чтобы их разжать.

— Это… наверное всё, — закончил Кирилл. — Готов отвечать на вопросы. — Будто приглашал и меня.

Сергей Степанович помолчал. Потом повернулся ко мне. Доклад был важен, но мой вопрос тоже не терпел отлагательств.

— Алексей. По твоей теме. — Без перехода, без паузы, как будто анализ провала операции и проверка Николая — одного порядка дела. — Галина подтвердила показания. Родители — тоже. — Я вздохнул. — По инциденту в порту — работаем, пока документального подтверждения нет, но был заказ на ремонт переборок и восстановление проводки. По времени — совпадает.

Я кивнул. Принял.

Он повернулся к ожидавшим Кириллу и Николаю.

— Подготовьте отчеты. Каждый — свой. Не вместе. — Полковник сделал нажим на последнем предложении. Его поняли.

Я остался в кабинете, провожая спины взглядом. Боль и тоска были разлиты в воздухе, как тонкий едкий запах.

— Серёж, — сказал я. — Она вызвалась сама?

Он понял. Не переспросил.

— Да. После... — он помедлил, прикидывая время. Нет, примерно в полночь пришла к дежурному, сказала, что готова вылететь в любую точку, поддержать любую команду. Сигнал поступил через два часа. Кирилл взял её без разговоров.

Да, кто же откажется от такой поддержки.

Я смотрел в стену.

Через два часа после того, как Яков сказал «пока не извинишься — не возвращайся». Через два часа после моей слезы. Через два часа — полетела доказывать.

— Сергей, — наконец собрался с мыслями я. — Не для протокола. Это — разговор. Между нами.

Он отложил карандаш. Помолчал. Медленно кивнул.

— Слушаю. — Даже сейчас — маска.

— Она опасна.

Слово произнесено. Повисло в воздухе. Как дым. Как приговор. Нет — диагноз.

— Не для врагов, — добавил я. — Для своих.

Степаныч молчал. Смотрел на меня тем взглядом, который умел взвесить всё одновременно — тактику, этику, людей, последствия. Не давил.

— Я знаю.

Не «понял» — «знаю».

— Спасибо. — Подсознание сработало само.

Он кивнул. Дважды. Прикрывая глаза на неуловимый миг.

Теперь это не проблема — задача.

Снег ждал в коридоре. Опёршись двумя руками на подоконник, он смотрел на двор. Дождался, пока трость стукнет последний раз. Обернулся.

Он умеет ждать. Мысль билась как свежепойманная рыба, блестя чешуей на солнце.

Это было бы занимательно, узнать что-то новое о боевых товарищах. Но не сейчас.

Или как раз сейчас?

— Есть минута? — с места в карьер.

— Есть. — В тон ему.

Мы повернулись к окну. За стеклом — лысые деревья, грязь вне дорожек, осень.

— Мы не всё Сергею сказали. В рапорте укажем, конечно, но… — начал Снег. Голос — ровный, негромкий. Он привык, что его бойцам не нужно кричать. Что его «делай как я» — достаточная причина смотреть и слушать внимательно.

— Она горела. — Он вздрогнул от своих слов. — Это не метафора, Лёш. Вокруг ладоней пылало жаром. Не просто как спиртом облили и подожгли, а таким рыжим, с уходом в жёлтый и тонкий слой голубовато-белого. — Николай покачал головой. — Понимаешь, нет? Просто выгорала. Споткнулась, опёрлась на стенку. Я, когда бежал за ней, увидел — Там штукатурка потекла… и отпечаток пятерни в кирпиче на пару сантиметров…

Я молчал. Успокаивающе держал ладонь на голове Зверя, хотя сердце стучало как барабанщик.

— Она кричала имя. Того пацана. — Снег сглотнул. — Наверное, успела узнать, когда «спасла». — Слово звучало как отрава. Сочилось ядом как приманка на мышей. — И потом кричала это имя. Когда бежала за ними. Когда ударила. Когда без сознания летела домой.

— Она поняла? — Не то я хотел сказать. Но поздно... — Что сделала?

— Не сразу. Стояла. Смотрела. Потом — упала. Не от ранения. Просто — ноги подогнулись. Закричала. Истошно. Затем взорвалась. Буквально. Метра три вокруг неё выгорело. Хорошо, не успели подойти.

Я давил в себе эмоции, иначе мог пойти по её пути. Теперь прикосновение к Зверю держало меня.

— Мы несли её к машине, к вертолёту. Она не говорила. Не плакала. Просто — молчала. Потом потеряла сознание. Но изнутри прорывалось всю дорогу. — Подоконник хрустнул. Тонкий пластик кромки не выдержал пальцев Николая.

Это чуть сбило накал. Мы смотрели на отвалившуюся запчасть. Думали. Каждый о своём.

Марина тоже не плакала.

Мысль-сравнение. Невпопад. Ассоциация невесть какого порядка.

— Коль, — сказал я. — Твоя оценка. Как командира.

Он долго смотрел на меня. Искал второе толкование, намёк на оправдание, ещё что-то... Принял решение. Твёрдо зафиксировал взгляд на мне.

— Татьяна без постоянного контроля — опасна. Не для врагов — для своих. Её... — он подбирал слово, — горение... Оно не различает. Друг, враг, цель, случайный. Всё горит. — Он помолчал. — Я не обвиняю. Она — лучший маг поддержки, которого я видел. Когда в рамках — я видел вас на тренировке. Вне рамок — угроза.

Я покачал головой.

— Спасибо.

— Не за что. — Он чуть помедлил. — Протолкнёшь, чтобы мне броню доукомплектовали? А то в свалке тяжёловато пришлось

— Скажу Якову. И Толику.

Он подал руку. Я переложил трость в левую, крепко пожал. Увидел в его глазах разгорающуюся искорку, которая наконец освободилась от невысказанного.

Старлей повернулся. Пошёл по коридору — ровно, спокойно, как ходят люди, которые сказали то, что должны были, и теперь могут возвращаться к обычной жизни.

Если она у нас есть. Обычная жизнь.

Я остался у окна, на подоконнике которого валялась отломанная кромка. Снег так и не нашёл, куда её деть, оставил, повертев в руках.

Вот и мы — такие же игрушки в руках судьбы. Отломит, покрутит, бросит.

Хорошо, на подоконник, не в мусорку.

Я думал.

Вчера — вспышка в мастерской. Крик, слёзы, «ты не знаешь, каково это». И огонь, который не разбирается.

Сегодня — тот же огонь в душе. Только вместо слов — пламя. Вместо обиды — сожжение. Жертва.

Не совпадение. Закономерность.

Полковник, который «знает».

Почему, если знает — не делает? Зачем доводить до крайности?

Затем, наверное, что мы раскрываемся, только когда больно.

Но что, если станет слишком больно? Как сегодня.

Желание защитить всех любой ценой привело к тому, что не получилось защитить никого.

Таня хочет спасти мир — и сжигает тех, кого спасает.

Чрезмерная совестливость опаснее безразличия.

Я проговорил это медленно, как формулу.

Не злоба опасна — избыток совести, сочувствия, сопереживания. Не нужно спасать всех. Только тех, кого можешь. Иначе завтра не спасёшь и их.

Но как остановиться, когда душа — пожар?

Ей нужен якорь.

Не контроль — она не примет. Не ограничения — взорвётся. Человек, который выдержит её огонь и не сгорит. Не погасит — выдержит. Примет ожог и останется.

Не огнетушитель рядом — недоверие. Не вспаханная полоса на поле — рамки. Не печь — её нельзя отбирать у других.

Чаша маяка. Зеркала. Помощь. Поддержка. Возможность светить.

Будет жарко. Больно. Наверняка обожжёт. Но иначе…

Иначе — думать не хотелось.

Зверь запрыгнул на подоконник, ткнулся лбом в подбородок. Одобрял.

Вечером я пришёл к ней.

Ни разу не был в этом крыле. И вот повод.

Чувствовал себя странно. Постучал.

Зверь, не связанный условностями, одним прыжком прошёл сквозь дверь. Тишина — долгая, как провал между «тогда» и «сейчас». Затем — шаги. Несмело. Дверь не была заперта. Крутнулась круглая ручка.

Открылась без щелчка.

Татьяна.

Бледная. Без косметики, без причёски, без всего того, за чем прячутся, когда нужно быть сильной. Нет — казаться.

Скулы обострились, как будто сбросила несколько килограммов и сказалось на лице. Глаза — красные, сухие. Выплакала всё — или нечем было.

Увидела меня. Не удивилась — как будто ждала. Или — как будто ей было всё равно, кто.

— Можно? — Рядом с ней стоял Зверь. Её левая рука жила отдельно, сама по себе касаясь головы тремя пальцами. Они подрагивали.

Три шага назад, чтобы дать пространство человеку в уличной одежде. С тростью.

Комната — необжитая, стандартная. Кровать, стол, стул. На столе — чайник, коробка с рафинадом, открытая пачка с чайными пакетиками. У небрежно застеленной кровати на тумбочке — кружка с остывшим чаем, свисающая нитка с этикеткой. Ни книг, ни фотографий. Временное жильё человека, который не собирается задерживаться. Или — который не верит, что заслуживает чего-то постоянного.

Я снял куртку, сунул шапку в рукав, повесил на спинку стула. Сел на стул. В несколько действий — снимать — не надевать, разулся. Она сидела на кровати. Смотрела на меня. Не мешала, не запрещала. Зверь запрыгнул рядом. Положил голову ей на колени.

Сейчас почему-то особенно прозрачный, едва уловимый образ. Но Таня его чувствовала, правой рукой гладила между ушей. Левой опиралась на кровать.

Я закончил. Поднял глаза.

— Я был у Сергея, — подходить издалека было бы скотством с моей стороны. — Слышал рапорт. Говорил с ребятами. Они тебя не осуждают.

Она не вздрогнула. Не отвернулась. Просто — смотрела. Ждала удара. Привычно, устало. Как ждут наказания, которое заслужили.

Проблеск на последней фразе. Иллюзия жизни. Нужно продолжать.

— Я понимаю, почему ты полетела. И знаю, что случилось.

Молчание. Только пальцы чуть сильнее двигаются сквозь призрачную шерсть.

— И знаю, что ты сейчас чувствуешь.

Её губы дрогнули. Один раз. Удержала. Но не смолчала.

— Не знаешь, — выдохнула она тихо. С надеждой.

Я покачал головой.

— Я — то же самое. Я использовал Марину. Нам… мне нужна была её инициация. Привёз её, воткнул как свечку в витрину, пока не сгорит.

Было больно возвращаться к словам брата. Но и без них — нельзя.

— Мне сегодня это сказали прямо в лицо, тот, кто не имеет прав так говорить, и тот кто должен был это сказать. Кому-то другому я бы нашёл, что ответить.

Она подняла глаза. Внутренний огонь возрождался в пепле.

— Кто сказал? — Не устало, по-настоящему.

— Неважно. Важно — что это правда.

Тишина. Не пустая. Заполненная.

Мыслями, взглядами.

— Тань. — Я взял трость, опёрся, пропрыгал до кровати, опустился, сел на ноги. Уронил свою палку, нелепо забренчавшую по полу. — Я не пришёл тебя утешать. И не пришёл наказывать. — Смотрел снизу-вверх, но так она не могла спрятать глаза в пол. — Я пришёл сказать одну вещь.

Она ждала.

— Тебе нужен якорь. Не поводок — огонь свободен. Не ограничения — взорвёшься от давления. Человек, который выдержит твой огонь и не сгорит. Опора. Которая вместит тебя.

— Ты? — Тихо. Без иронии.

Я смотрел ей в глаза.

— А кто? — Я ждал ответа. Не услышал. Выдохнул. — Помнишь, Вера сказала, что мы знаем…

— …где друг друга? — Татьяна хмыкнула. Но без негатива. Скорее приглашая продолжать.

— Тебе нужна точка отсчёта, нужен компас для сверки, нужен термометр для температуры твоей совести.

Она кивнула. Рука на голове Зверя замерла без движения.

— Я не идеален. Я делаю «как надо». Это больно. И мне… и не мне. Но, если не делать — будет ещё больнее. Не сейчас. Позже.

— Кто-то должен… — прошептала она. По щеке катилась невыплаканная слеза.

— Должен. Я буду тебя обламывать. Ты будешь мне говорить тяжёлые слова. Честные, яркие, горячие. Они потом остынут. И лучше, чем я, их никто не остудит.

— Но ты будешь помнить.

— Кто-то всегда будет помнить.

Она молчала. Долго. Смотрела на свои руки — на ладони, которые вчера горели белым, которыми она убила подростка, которого приехала спасать.

— Я его звала по имени, — прошептала она. — Дима. Ему было четырнадцать.

— Я знаю.

— Я ему сказала — не бойся. А потом...

— Знаю.

Слеза. Вторая. За сутки — или за всю жизнь, потому что эта была — другая. Не от боли, не от злости. От принятия.

Я протянул руку. Он в ответ протянула свою. Не романтика — желание удержать от падения. Взаимное. Соприкоснулись.

Она не отдёрнула.

Мы сидели молча. За окном — ноябрь. Темнота. Фонари на плацу. Где-то — жизнь, голоса, обычный вечер.

А здесь — двое людей, которые причинили боль тем, кого пытались защитить. И которые знают: завтра — снова. И послезавтра. И всегда.

Потому что такая работа.

Зверь лежал с нами. Тихий. Спокойный. Рядом.

— Останешься?