Глава 4. Ноябрь 2017. Нижегородская область.

Звягинцева написала в два пополудни: «Горячев дал добро. После обеда. Жду.»

Три коротких предложения — и день обрёл новое направление.

И я тоже.

Обедал — торопился. Куда, зачем? Сам не пойму.

Тело решило само. Приходилось останавливаться волевым усилием. Так, наверное, выглядел бы Зверь, если бы его морили голодом неделю. После практически выпитой тарелки щей к жаркому подступил уже рассудительно. Благо, за стол сели незнакомые парни с обветренными лицами. Коротко переговариваясь о работе, они давали ощущение приземлённости.

Так бы и дальше.

Компот, два квадратика печенья. Более, чем достаточно.

Полчаса на усвоение, и можно двигаться.

Вернулся к себе. Снял куртку, штаны, пошитые по индивидуальным меркам — ещё один бонус от системы, чтобы экзокопыта не торчали наружу. Принялся расстёгивать липучки датчиков и креплений. Медленно — спешка здесь противопоказана. Осмотрел раму на предмет трещин, сколов.

Всё в порядке.

Привычно нажал нужные защёлки, сдвинулись штифты, выпуская меня из экзоскелета.

Понял, что забыл взять ботинки из шкафа. С каким особым ощущением проделал обратные операции. Не хотел менять уют панциря на холод внешнего мира.

Три шага, сопровождаемые лёгким жужжанием. Привычным, надёжным, правильным. Тем самым, которое делает из калеки — человека. Из хромца — ходячего. Из майора с тростью — боевого офицера.

Я смотрел на шкафчик. Долго не решался открыть.

Взял ботинки, которые стояли внутри. Убирал их, чтобы не маячили, чтобы не напоминали…

Правый — плюс девять. Левый — плюс два. Тяжёлые, грубоватые, честные. Ненавистные.

Вчера я шёл к пленнику в кителе. Сегодня — в обычном безликом комке.

Вчера шёл на допрос. А сегодня?

Вчера я стоял силуэтом — свет за спиной, тень на полу, погоны, орден, система. Пленник видел кого?

Функцию. Офицера, который пришёл допрашивать.

Сегодня… сегодня он должен— обязан — увидеть брата.

С кривыми ногами и тростью.

Сегодня придёт не майор Топорков.

Лёшка.

Подошёл к кровати. Снова разоблачился. С чувством потери отставил экзоскелет — не забыть подключить к зарядке. Ноги — голые, разные, неправильные с красными пятнами от присосок датчиков — надо сказать ребятам, чтобы проверили — свесились с кровати.

Не слишком ли много уделяю внимания самокопанию? Настя сейчас бы сказала, что-нибудь едкое. И была бы права.

А кто ей потом будет говорить?

Натянул штаны — вторые, которые только для меня. Носки — новые, вчерашние, которыми кто-то озаботился, в стирке. Ботинки.

Правый — ногу внутрь, затянуть, проверить. Компенсация, которая никогда не станет равенством. Левый — проще, быстрее. Надевал их, как натягивают маску.

Покривился сравнению.

Бесит. Бешу… Сам себя…

Встал. Качнулся, выправил баланс, тело быстро вспоминает, перенастраивается. Секунда. Две. Поймал.

Трость из шкафчика. Привычная тяжесть в ладони. Стук по полу — глухой, керамопластовый наконечник, вечный. Шаг, другой, стук. Новый ритм…

«Мальбрук в поход собрался.» — Милое подсознание, что бы я без тебя делал?

Дверь ощущалась дальше, чем на самом деле.

Зверь смотрел на меня с порога. Наклонил голову — как щенок, который пытается понять, зачем хозяин снял удобное и надел неудобное. Потом — что-то сообразил. Или почувствовал. Встал, потянулся. Пошёл слева, подставляя загривок.

Маргарита уже ждала у входа в административное крыло. Пар вырывался изо рта, но шапку или фуражку упорно не хотела надевать. Увидела меня — и чуть сощурилась. Оценила. Поняла.

Не прокомментировала.

— Привет.

— Готов? — напряжена, сжата как пружина.

— Идём.

Коридор к изолятору — тот же. Антисептик, панели, свет. Только я теперь чуть другой.

Все другие.

Пост охраны. Прапорщик. Подчёркнуто нейтральное лицо. Талончик. Зелёный.

Щелчок замка, как лязг затвора.

Открыл дверь. Вошёл, не задерживаясь.

Николай повернул голову. Увидел меня, провёл взглядом по фигуре. Чуть усмехнулся.

— Не при параде сегодня? Такой важный был…

— Как видишь.

— Почему?

Я сел. Прислонил трость к прикроватному шкафчику. Посмотрел на него.

— Потому что ты — мой брат. И я хочу, чтобы ты разговаривал с братом. Не с офицером ФСБ.

Он молчал. Смотрел на меня — долго, внимательно, как смотрят на человека, которого не видели семь лет и пытаются понять, сколько от прежнего осталось.

— Лёшка, — сказал он наконец. Тихо. Почти нежно. — Ты был и тем, и другим. Всегда.

Маргарита стояла у двери, не мешала. Сама или по приказу — бог весть.

Подошла, передвинула стул, села, пультом подняла спинку. Как вчера.

— Здравствуйте. Извините, не знаю Вашего имени.

— Маргарита… — звон битого льда заполнил изолятор. — Семёновна.

— Очень приятно. — Честно. — Николай.

В его словах и глазах не было ни грана насмешки. Это был он. Мой брат.

Зверь лёг у кровати. Не у моих ног — у его. Положил голову на лапы и закрыл глаза. Как будто пришёл домой.

Маргарита молчала. Блокнот. Наушник. Карандаши — два, как вчера. Рамки... — рамки пущены на костёр. Ритуал — прерван самый безжалостным способом. Сегодня — не допрос. Сегодня… а что сегодня?

— Продолжим, — нажала кнопку таймера она. Попросила. Меня?

Мы с братом кивнули синхронно. Майор промолчала. Губы сжались ниткой.

— С чего? — Вопрос мне, не ей.

— С людей, — Само пришло в голову. — С тех шестерых, которые были с тобой.

Звягинцева замерла, только кисть едва подрагивала под обложкой блокнота.

Брат рассказывал — неохотно, короткими фразами, как отрывает пластырь: быстро, больно, сразу.

Не шесть — десять. Наёмники, кондотьеры.

Маргарита на этом слове позволила себе фыркнуть. Осеклась, опустила взгляд, несколько резковато стала чёркать в блокноте.

Не идейные — практичные. Люди, которых несложно найти, если есть деньги и какие-никакие связи. У капитана, ходившего по всей Европе — были. Бывшие военные, наши, пара из Иностранного легиона. Пара бывших СОБРовцев, ушедших в частную охрану и тяготившихся отсутствием адреналина. Не бандиты, не отморозки — профессионалы без работы. Или с работой, от которой хотели отдохнуть.

— Тебе их было жалко? — спросил я. Прямо, без подготовки. Как будто спиннинг забросил.

Николай посмотрел на меня. Без обиды — с усталостью человека, которого спрашивают о том, о чём он уже спрашивал себя. Перевёл взгляд на Звягинцеву. Помолчал. Моргнул — медленно. Его зацепил не вопрос. Я.

— Нет.

Одно слово. Без оправданий. Без «но».

Я ждал. Хотел сравнить с тем, что понимал сам.

Или услышать желаемое?

— Платил хорошо. Очень хорошо. Предупреждал — честно, открыто, глядя в глаза: будет опасно, могут убить, могу сам зацепить. — Брат не нервничал, не прятал глаза. Не краснел. В его системе координат не за что было стыдиться. — Каждый знал, на что шёл. Взрослые люди, взрослый выбор. Честный размен.

Он говорил. А я думал: честный размен. Не манипуляция, не «ради высшей цели», не «так было нужно». Сделка. Деньги за риск. Жизнь за зарплату.

Так не работает система. Так не работаю я. Мы — врём. Говорим «служба», «долг», «защита», а на деле — используем. И стыдимся. Мудаки-интеллигенты.

А Николай — не стыдился. Потому что не врал.

Кто из нас честнее?

Мысль обожгла.

Зверь дёрнул головой, как будто отгонял назойливое насекомое.

Сравнение было острым. Я отложил мысль — куда-то туда. Чтобы потом, ночью, перед зеркалом в ванной, достать и посмотреть. Примерить.

Не успел развить вопрос. Маргарита перевела разговор.

Только вздохнула поглубже, набирая воздух.

— Расскажи, как тебя нашли второй раз?

Это было правильно. Нужно было честность прикрутить к делу, пока не остыла.

Сейчас — майор Звягинцева.

Николай рассказал. Останавливаясь на деталях, пытаясь махнуть рукой, останавливаемый ремнями. Где-то частя, где-то замедляясь.

Вспоминая. Надеюсь, не придумывая.

Съёмный дом в пригороде. Частный сектор, тихая улица где все на виду. Три недели после корабля — денег ещё хватало, одни документы уже работали, вторые должны были сделать вот-вот.

Нервы на пределе. Паранойя не отступала. Что-то пытаться узнавать об Андрее не решался, чувствовал, что интерес может стать казённым. Просчитывал маршрут куда подальше, уйти через Дальний Восток. Просыпался от каждого звука.

Ловушки и метки расставил в первый же день — моряцкая смекалка, привычка проверять всё и вся. Валяющееся ведро посередине дорожки — если сбито с места, значит, кто-то прошёл. Красная нитка на калитке — приклеена, незаметна, но, если слетела — кто-то открывал. В сенях — сетка рабица на полу, вроде как под заливку. Провода от неё — к трансформатору на три фазы.

— Ты серьёзно? — Я не удержался. — Рабица?

— А что? — Кривая усмешка. — Триста восемьдесят, даже если в ботинках на мокром вполне себе достанет.

На стены в сенях — оголённые провода. Второй контур. Если первый не перемкнёт — зацепит, когда будут искать опору.

— Детский сад — штаны на лямках, — не выдержала Маргарита. — Какой-то «Один дома»…

— С адаптацией под рейтинг восемнадцать плюс, — добавил я. Подумал о своём пакете с «доместосом». Скривился.

Майор прислушалась к вопросу в наушнике, кивнула сама себе.

Я ожидал вопроса, но она молчала. Продолжил сам.

— Правильно я понимаю, что какие-то секретки сработали?

— Угу. — Голос звучал ровно. — Ведро они обошли, а вот нитку… Нитку они заметили, когда она свалилась. Но прикрепили назад не так, как это делал я.

Звягинцева ловила каждое слово, микрожест, считывала мимику. Её напряжение передалось и мне.

— Они ждали в сенях?

— Да, входная дверь там очень сложная была, тоже с секретами. Зачем хозяину это было нужно — не знаю, я не спрашивал, он не говорил. — Николай помолчал, принимая решение выдать не факты, а своё состояние. — Но мне кстати пришлось, иначе бы совсем крышей поехал.

— И ты привёл свою машинку в действие?

— Да. Зашёл от соседей. Замкнул цепи. Выждал некоторое время. Сначала запах — обувь начала подгорать, сетка грелась сильно. А потом крик и звуки падения. — Он помолчал. — А там и трансформатор накрылся, защиту вырубило. Чего-то я накрутил не того в спешке.

В это я мог поверить. Это сходилось с тем, что электротехника и электромеханика ему никогда не давались, и он тщательно решал задачи, перепроверяя каждое действие. Отец даже смеялся, что таких не берут в капитаны. А брат сердился, огрызался.

Маргарита записывала. Пальцы впились в карандаш. Получалось быстро, мелко. Что-то по-своему, не слова, впечатления. Голову не поднимала.

— Отключил я систему. Обошёл дом, дёрнул дверь, пистолет наготове. На полу двое. Мужчина, такой, лет тридцати. И девушка, молоденькая, но какая-то как птица хищная. — Николай смотрел в потолок. — Странно, наверное, так говорить о людях без сознания, но вот образ в память врезался.

Память. Образ.

Как у меня. Фамильное?

Нога нервно подёргивалась. Хорошо, штаны не форменные брюки — было незаметно. Я проживал этот день вместе с ним. Погружался в происходившее.

Зверь не подавал виду. И тем самым выдавал себя. Мохнатое зеркало. Смешной.

— Оба они дышали — видимо, только от проводов на стене пострадали. А упали — замкнули сетку, и защита сработала.

— А их щиты? — Майор. Провокация. На лице нечитаемый узор мимики.

— А про щиты я уже потом узнал. — Николаю не нужно было выдумывать. — Но из моего опыта, если ты даже со щитом решишь оголённый провод или раскалённую железку потрогать — то никто тебе не доктор.

Пока гладко. Слишком.

Когда-то я неплохо подавал в волейболе. Не самый сильный удар, но очень неудобный, такой не стремятся ловить любой ценой, ожидая аута.

Я дал себе секунду.

— И ты решил попробовать снова. — Удар.

Он принял. Кивнул.

— Опустился рядом с мужиком. Положил руки. — Он задержал дыхание. Отпустил. — На корабле — было случайно. Там я не контролировал. Ярость, адреналин, руки на теле, и — осознание. А здесь...

— Здесь — целенаправленно. — Удар через сетку.

— Да. — Он не прятался. — Я хотел. Мне нужны были… возможности. —В его голосе не было вызова. Только усталость. — Потому что следующие придут в большем числе. И следующие за ними. А у меня — только то, что случайно свалилось на корабле. — Он сглотнул.

— Помнишь крысу в сарае? Когда мы под полом гнездо нашли.

Я помнил. Десяток крысят. Ещё розовых, почти без шерсти. Выгребли лопатой в ведро. Крысы обычно убегают, спасаются сами, а эта кинулась на нас.

Получила лопатой, отлетела к стене. Лежала. А когда подошли — бросилась в прыжке. Мне было десять что ли… Коля успел. Сбил. Сандалии на босу ногу. Потом уже я понимал, насколько это опасно. А тогда… Тогда было жалко крысу.

Очень…

Я молчал. Слушал. Не перебивал. Надеялся, что никто не видит, чего мне это стоило.

— Вышло легко. — Он произнёс это с таким выражением, от которого меня передёрнуло. Не от содержания — от интонации. Спокойствие. Отсутствие рефлексии. — Пугающе легко. — Оценка? Желание сказать то, что мы хотим услышать? — Как будто тело уже знало, что делать. Один раз — и запомнило.

Всё же просто честность.

— Он умер?

— Нет. — Николай покачал головой. — Дышал. Глаза открыты. Но... — он пошевелил пальцами, подбирая слова, — пустые. Как у куклы. Не мёртвые — никакие.

Я увидел, как Зверь у кровати напрягся. Поднял голову. Посмотрел на Николая — не с осуждением, с непониманием. Как ребёнок, который видит, что взрослый делает что-то странное, и не может решить — правильно это или нет.

— А девушка? — спросила Маргарита. Тихо, без нажима.

— Так же. — Николай не смотрел на неё. — Повернулся. Положил руки. Она даже не сопротивлялась — была без сознания. И...

Он замолчал. Распасовка.

Я взял трость. Опёрся. Встал с некоторым напряжением. Нервный тик в ноге нужно было успокаивать.

Не нависал над Николаем, не давил, просто на ногах думалось лучше.

Он смотрел спокойно. Понимал?

— Что изменилось?

Он поднял голову.

В его глазах мелькнуло что-то, чего я не видел вчера. Не стыд — удивление. Как у человека, сидящего на диете, и съевшего большой кусок «Наполеона». Который теперь не может объяснить, почему ему одновременно стыдно и хорошо.

Мы молчали.

— Краски, — наконец признался он. — Мир стал... ярче, настоящее. — Нелепое слово, которого нет в русском языке упало на язык. Я покатал его как конфету. Вкусное. Честное. — Как будто кто-то выкрутил контрастность на максимум. Радость — искренняя, до слёз. Страх — продирающий до костей, физический. — Николай сглотнул. — За счёт врагов я смог чувствовать. Так, как тогда… Когда ещё… — он не договорил. Было и не нужно.

Впервые за семь лет. С того момента как узнал о детях. С тех пор, как мир посерел.

— Ты отобрал у них не силу, — сказал я медленно. — Ты отобрал эмоции.

— Да, — не стал спорить брат. Без вызова, без гордости, без сожалений. Медицинский факт. — Я не понимал тогда. Думал — сила, магия, энергия, способности. А оказалось — чувства, эмоции. Их способность ощущать мир. Всё, что делает человека человеком, а не...

— Не роботом, — закончил я.

Тишина.

— Не роботом, — согласился он. Еле слышно.

Зверь спрятал морду в лапы. Опустил уши. Не прижал в агрессии — стыдился.

— Расскажи про аффинажный завод, — попросил я.

Он рассказал. К тому времени — команда, осталось шесть бойцов, двое погибших, двое ушедших. Один бой с Андреевскими — пришлось туговато, но взятые из очередной пары магов эмоции радикально усилили возможности. Два столкновения с кукловодами за спиной. Нахапанных сил хватало, чтобы выжигать нулей до их выхода на дистанцию, когда они становятся опасными... Деньги от чиновников с левым бизнесом — точечно, аккуратно, без лишнего шума. Депутаты областного уровня, у которых охраны нет, а страха — достаточно. Но взять сразу столько, чтобы резко выйти из игры — не получалось.

А находить таких вот «товарищей» становилось всё трудней.

— Боялся, что рыжие кудри примелькаются? — Цитата от Маргариты была неожиданной.

Николай помолчал, кивнул. Покрутил кистью — как-то так, да…

Информация пришла от одного из тех информаторов, которым он отстёгивал десятину со взятого у коррупционеров. Двадцать с лишним килограмм золота на аффинажном заводе, охраны минимум, лом принадлежит лоху, отец которого в своё время натащил с военного завода при утилизации старых радиоламп, но вывезли и легализовать не смог.

— Повёлся как пацан, — он поморщился. — С деньгами становилось трудно, два последних налёта не окупились, уже полез в запасы. Нужно было финальный аккорд и менять позицию, пока охота не началась со всех сторон. А фон-дер-пшик — универсальная валюта.

Звягинцева оторвалась от блокнота.

— Фон… дер-пшик?..

Я рассмеялся.

— Он же крутяк, он же волхолово.

Она всё ещё непонимающе переводила взгляд с меня на Николая. Тот решил не томить.

— Рассказ был у Шекли. Название уже не помню. — Маргарита выдохнула, но поглядывала с подозрением. — Это всё эпитеты золота. Там по кругу люди и демоны друг друга в пентаграммы вызывали, требуя искомое.

— Понятно. Закончили с лирикой? Давайте дальше.

Николай продолжил.

Наблюдал. Золото — настоящее, привезли реально.

Дождался прибытия получателей. Вошёл. Вохры было мало, оглушить — труда не составило. Но внутри ждали — засада. Двое магов, группа поддержки. Перекрёстный огонь в комнатке со сходящимися коридорами. Благо, какая-то пакость душу жгла, параноил.

— Как ты такой калибр-то удержал?

— Да я, когда научился щит ставить, тогда же и тренировался с нашими его растягивать и усиливать. В общем, ничего сложного, хотя ощущения неприятные, когда в него долбят… — Николай прервался. Наклонил голову. — Подожди! А вы что, не умеете?

— Это потом будем обсуждать. Если понадобится. — Маргарита чуть поморщилась, скривившись на ту сторону, где был наушник.

Брат примиряюще задрал кисти. Мол, не вопрос. Но в глазах что-то мелькнуло.

— В общем, своих я защитил, Андреевых уже не жалел, чай не подневольные.

— А маги?

Он хмыкнул. Скривил губы.

— Знаешь же. Забрал трофейное.

Майор смотрела на реакцию, дождалась, пока утихнет. Наклонилась к блокноту.

— Слитки забрали. За нами никто не следил, охрана поняла, что смысла нет. А вот продать... — он хмыкнул. — В общем, эти падлы принимали в расчёт, что могут и не остановить меня. И отмаркировали рыжьё так, что никто за вменяемые деньги его перекупать не хотел. А чёрный-пречёрный рынок золота — это не моя специализация. Совсем не моя. Так и валяется на заимке.

Маргарита с интересом рассматривала ногти на левой руке. Ей тоже было очевидно, что если Николай не врёт, то очень… очень сильно врёт Андрей.

— Дашь координаты для проверки?

— Да. Всё равно ничьё теперь… — Он вскинулся. — Вы же не собираетесь его отдавать?.. — брат не назвал имени, но оно всё равно прозвучало в жесте, в молчании, в напряжении.

Короткое «нет» от Маргариты успокоило его.

— Как ты на нас и на детей вышел?

— Не сказать, чтобы случайно. Следил за этими марионеточниками, — неуклюжее слово подсветило ещё одну сторону кукловодов, — хотел понять, система или одиночки. Я их нычку срисовал ещё на первой стычке.

— Подробнее! — Звягинцева подобралась как рысь перед прыжком.

Зверь отзеркалил её реакции. Неожиданно.

— В общем я тогда в Иваново за одним депутатом приглядывал…

— Когда?!

— Недель пять-шесть назад. У меня ещё толком команды не было. — Я посчитал, прикинул скорость формирования «команды». А брат-то талантливый организатор… Или просто платить надо людям? — И обратил внимание, что не только я на него глаз положил. Причём один — вот нормальный, а ещё пятёрка с ним. Как охрана, только такого непонятного вида. Как ДЦПшники по движению.

Маргарита сидела, замерев. Слушала. В оба уха.

— Решил проследить за этими пассажирами. И чувствую, хреново мне становится рядом с ними, как будто ватный весь, как будто мышцы — тряпки, а сердце — не пламенный мотор, а клизма с ручным приводом.

Образность заставила меня улыбнуться.

— Ну и пришлось держать дистанцию. А этот, который главный, идёт, по телефону орёт как оглашенный, на каком-то из азиатских языков, хотя по виду не похож. Зашёл в банк, долго там пробыл, вышел, двинул к парковке, там в газельку погрузился и поехали. Пришлось мотор ловить и следить за ними издалека.

— И он тебя не срисовал?

— Нет. Непуганый какой-то. Они в чайхану приехали, там разгрузились, он внутрь пошёл. Мы пост разместили последить за этим местом. А там таких штук пять, наверное, и у каждого своя свора.

— Адрес! — Жёстко потребовала Звягинцева.

Адрес и название ушли «наверх».

— В общем, решил одного взять. Дождался, пока отъедет, а они постоянно куда-то за город мотались. По таким вот, дорогам местного значения ездили туда-сюда.

— Инициатов искали?

— Угу. Но это уже потом узнал. На втором таком. А с первым — чуть не откинулся там. Обогнали, завели машину в посадку. Сделали засаду. Я газельку вырубил. Они как посыпят…

Николай начал частить.

— Мужики мои в главного лупят, а там щит. Он его удерживал, боялся открыться, но всё внимание на себе держал. А эта его свора — дёрганые, но быстрые. И тоже пуля тормозит, но не пробивает. А молнии мои — дёргает, но и всё.

Николай отвёл глаза.

— В общем, пересрал я страшно. — Маргарита совершенно не по-офицерски закрыла глаза ладонью. Испа-а-анский стыд. — Ну и выдал тогда всё, что могу и даже больше. Магу щит раздолбал, и его добили. А эти, которые пуленепробиваемые, подрастерялись, что ли.

Он перевёл дыхание.

— В общем, я издалека глушил на несколько секунд, а ребята в голову достреливали. Пришлось тогда оклад удвоить. Хорошо, в машине бабла подняли.

— Поручик, что за базар? — Мне было непонятно, откуда такой жаргон. Сколько я его помнил, речь у брата всегда была очень чистой.

Николай пропустил вопрос мимо ушей.

— Второго уже брали чище, было понятно, как работать. Допрашивал его, он рассказал вчерне, за кем охотятся, на что живут, агитировал присоединиться. — Он коротко хмыкнул. Я, конечно, та ещё сволочь, но…

Маргарита сморщила нос коротким резким движением.

— А когда… когда я потянулся как с теми магами… — Слова снова терялись. — В общем, как будто из горшка отпил. Грязь, муть. Как будто кто-то в душу нагадил и заткнул пробкой.

Он заметил мой интерес к последним словам. Пристально посмотрел. Увидел, как я пытаюсь сделать каменное лицо.

Хмыкнул.

— В общем, денег и у второго было весьма немало, карточки без имени, записная книжка с пин-кодами. Миллионов пять или шесть с этого налёта взяли.

— Потом видел, как новые приезжают, как старые исчезают и не возвращаются. — Николай кивал в такт своим словам. — Но мы не пытались каждого взять, чтобы не вызывать подозрения. Потом те двое, что были в посёлке, погрузились и поехали… Тут решили рискнуть, явно было что-то серьёзное в прицеле. Ну и, когда в посёлок въехали, я чуть подотстал, потому что перед этим вашу вертушку срисовал, понял, что можно подождать пока вы между собой. Потом бой, вы, они. Я со своей стороны подобрал немного. Из бусиков деньги перетащили.

Маргарита подняла голову от блокнота. Посмотрела на меня — коротко, проверяя. Получила от меня едва заметный кивок: да, сходится. С тем, что мы знаем — сходится.

— А потом я решил, что вы — это они. — Брат неопределённо мотнул головой куда-то в пространство.

Замолчал. Мы молчали в ответ.

Развитие уже знали.

Маргарита прервала молчание первой.

— Николай Николаевич, — начала она тем тоном, который я уже научился узнавать. Вопрос не от неё — из наушника. — Вы говорили о двух магах, у которых изъяли... эмоциональную составляющую. Они остались живы?

— Дышали, когда я уходил.

— А каково это — чужими судьбами манипулировать? — Она чуть наклонила голову. — Нигде комплекс бога не жмёт?

Тон — профессиональный, ровный, выверенный. Вопрос — как движение скальпеля. То самое, после которого либо вскрывается нарыв, либо пациент кусается.

Николай вскинулся. Не физически — глазами. Они полыхнули — не магией, обидой, злостью. Живой, настоящей, выкрученной до максимума той самой украденной контрастностью.

— Комплекс бога? — переспросил он. Тихо. Слишком тихо. — У меня? — Вкрадчивый тон не оставлял сомнений — сейчас рванёт.

Тишина. Та, что громче крика.

— Я, значит, манипулирую. Хорошо. — Голос набирал обороты — не громкость, плотность. Каждое слово — как заклёпка. — А вы?

Маргарита не шевельнулась. Профессионал. Но я видел — она не ожидала атаки.

— Исусики, — сплюнул слово Николай. — Чистенькие. Правильные. С блокнотиками, с наушничками, в солдатиков играются. — Он дёрнул кистью — ремни натянулись. — Детей как наживку кинули. Я видел их, Лёш. Пацаны. Сколько им? Десять? Двенадцать. — Я вздрогнул. Майор держалась. — Ты знал, что сигнал привлечёт охотников. Знал — и привёз туда свою девчонку.

У меня пересохло во рту. В изоляторе нечем было дышать.

Зверь беспокойно ходил вокруг койки и стульев. Не останавливался. Не поднимал головы.

— Ты привёз её. Не знаю, кто отдал приказ, но привёз — ты! И выставил. Как свечку в витрину. — Его голос дрожал, но не от слабости — от ярости. — Думаешь, я не видел? Из-за щита, с той стороны, всё было очень чётко. Чересчур. Как она стояла на крыльце. Как кричала. Как вы через неё заземлили поток. Вы вообще соображали, сколько вы на неё повесили?

Зверь поднял голову. Уши — вперёд, глаза — на Николая. Не рычал. Слушал.

— Она выгорала свечкой. — Николай почти шептал. — Вашей свечкой. Девчонка, студентка, серая кожа, кровь из ушей. А вы — такие хорошие — сидите тут и спрашиваете меня про комплекс бога?

Если бы я был один, я бы его ударил.

Нет. Развязал и ударил.

Но я был не один.

Молчал.

Заполнял тишину собой. Рядом со мной то же делала бледная Маргарита.

У неё, казалось, высказанная правда отбелила даже радужку глаз.

Слова обнажили нервы. Всем.

Зверь… Зверь стоял. Замер. Не шевелился. Ни ухом, ни глазами. Как будто залитый эпоксидкой.

Маргарита закрыла блокнот. Медленно переворачивая обложку. Без звука.

Я смотрел на брата.

Он смотрел на меня.

И в его глазах — за яростью, за обидой, за семью годами одиночества — я видел то, чего не мог вынести. Не обвинение, нет.

Правоту.

Он был прав.

Не во всём. Не в деталях. Но в целом — прав. Я использовал Марину. Знал, на что иду. Она — нет. Я рассчитывал на инициацию. Она — искала шанс вернуться в семью. И мы оба получили желаемое. Ценой, которую уплатила она — не я.

— Перерыв, — сказала Маргарита. Голос — ровный. Руки — нет.

Я взял трость. Поднялся.

Николай откинулся на подушку. Закрыл глаза. Усмешка — кривая, горькая. Не победная. Победа здесь не пахла ничем хорошим.

— Завтра, — сказал я от двери.

Он не открыл глаз.

— Куда я денусь.

Мы вышли.

Маргарита остановилась в коридоре. Прислонилась к стене. Закрыла глаза — на секунду. Открыла.

— Он нас переиграл, — она не была там, она не видела, как сгорает девчонка восемнадцати лет, чья вина… а не было вины…

— Нет. Он сказал правду. Это не одно и то же.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом кивнула — медленно, как кивают, когда соглашаются с тем, с чем не хотят соглашаться.

Мы шли по коридору молча. Стук трости. Стук каблуков. Два ритма, которые не совпадали.

Звягинцева ушла, не прощаясь. Мне же нужно было раздышаться.