Глава 20. Декабрь 2017. Нижегородская область.
— Журавлёв Александр Александрович... 32 года... Капитан запаса... Награды… благодарности… ранение… — осунувшийся Сергей читал сводку, полученную от Маргариты. — Что же Вы, Сан Саныч, Родину на вот этот вот долбаный цирк поменяли?
— А что Родина ваша. Когда ей надо — мать родная, а когда тебе — мачеха. А там… — Одетый в больничную пижаму мужчина со шрамом на скуле уже ничем не напоминал ту безвольную куклу, что пыталась поднять пистолет к виску под Армавиром. — Вот. — Он ткнул скованными наручниками кистями на шрам. Цена вопроса — одна операция. Прости, Саша, квота кончилась…
— Да. Иногда и ещё хуже бывает. — Я понял, что сейчас меня опять выставят экспонатом кунсткамеры. — Покажи ему, Лёш.
— Взялся за гуж, не говори, что своя рубашка ближе к телу, — пробурчал я, поднимаясь с неудобного, как и всё в допросной комнате, стула.
Два шага из-за стола. Опереться на трость, на этот раз выращенную Яковом из цельного куска керамопласта с головой Зверя вместо набалдашника. Наклониться, преодолевая тошноту головокружения, задрать штанины. Снизу посмотреть на сдерживающегося от отвращения Журавлёва, силящегося оторвать взгляд. Рывком закрыть ноги. Вернуться. Сесть.
Трость не стучала, поглощая энергию удара, слегка покалывала пальцы статикой, напоминая — живой… здесь…
— Обстоятельства нужны?
— Не надо… — осознание мелочности собственных обид и обидок всегда бьёт по голове как веслом.
Тем более, шрам его не портил.
— Я жду ответ. — Напомнил Сергей, всё с той же интонацией.
Где-то там Тюрин готовил доклад Главному, Карасёв размещал людей, Алия и Марат вглядывались в каждого прибывшего, а Настя пыталась вдохнуть силы в пацанов, отдавших больше, чем у них было.
Марина, впервые в сознании увидевшая войну во всём её мерзком величии, грелась об кружки с чаем в столовой. Каждые несколько минут Нина приносила ей новую, и забирала старую, холодную, как с улицы.
Дёмин отмахивался от Толика, который спрашивал, как это было. А Яков искал, чем занять своего ученика, чтобы отвлечь.
Кирилл с Дашей пытались повторить постановку щита, но он падал, потому что у Кирилла дрожало всё, когда он вспоминал ту самую пулю.
Таня отогревала Марининых братьев, которых сестра отогнала от себя, боясь сорваться. Её руки пульсировали чёрным рисунком. А я ощущал биение чужого сердца на своих.
Рукава закатал специально. Мои чёрные нити тоже держали взгляд Журавлёва и заставляли нервно глотать слюну.
Все при деле.
Пленный заговорил. Его понесло. Вперемешку. Обиды. Обещания. Деньги. Операции. Деньги. Командование. Деньги.
Сергей устало смотрел на меня. Я понимал, что он хочет сказать.
Не злодей. Пешка.
Палец перчатки, которую носил талантливый кукольник.
Петрушка, осознавший свою никчёмность и нашедший в себе силы попытаться дать последний бой.
Не нам. Тому, кто прятался под личиной Ивана. Взяв в заложницы ту, что спала с мозголомом, наивно надеясь, что сможет защититься таким образом.
Смешно.
Сейчас. Здесь.
Но не ему в те минуты, когда сознание освободилось от морока ровно настолько, чтобы осознать глубину падения и отчаяние козла отпущения.
Наверное, можно было бы его пожалеть.
Но жалости не было. Не было злости.
И даже презрения.
Был человек. И нет.
— Уведите.
Я понимал Сергея. Здесь ничего нет. Не было. И быть не могло.
Магов мы допросили чуть позже. Я стоял перед ними. Одна рука на загривке Зверя. Вторая роняет капли тёмного пламени, казалось, рождающиеся из тёмных линий на руке. Страх. Его липкий запах ощущался даже сейчас, когда мы не были едины с Ним.
Разъединённые браслеты. Короткое предупреждение. Мелкие кивки. И та же никчемушность за ними. Но чуть крепче. Не сталь, медь. Но если добавить олова… Алия подтвердила — грязи нет. Обычные.
Если такие бывают.
Доверие стало дефицитным товаром. Приведённых мозголомом людей проверили сразу по прибытии. Обошлось. Хотя до последнего боялись, что «выстрелит». На последнем — вздохнули.
Пошли проверять своих. Глядя в глаза тому, с кем ты ешь за одним столом, кому прикрываешь спину в бою, кого тащишь с простреленной ногой из-под траков БМП, очень тяжело надевать браслеты.
Не потому, что ты подозреваешь человека. Нет. Ты надеешься. И боишься.
Один человек сделал то, что не смогли бы сделать и две базы альтернативщиков.
Он заставил не верить.
И вроде бы нужно радоваться, что всё кончилось. Но все знали — начинается.
— Я устарел. Я не вижу новые угрозы. Не понимаю их. Не могу просчитать.
— А кто может? Тебе тоже ноги показать? Пойдём работать.
Взгляд. Огонёк в глазах. Злость и азарт.
— Сволочь ты, Лёшка. Далеко пойдёшь.
— Угу, если вовремя не остановят, Серёж. Знаешь же.
— Работаем…
Медблок был удивительно тих, учитывая количество раненых. В ординаторской спал на кушетке Артём, укрытый халатом. Смешно. Чуть по-детски.
Забота.
С Михалычем мы столкнулись в дверях. Он с достоинством кивнул, впуская меня перед тем как попрощаться с девушками. Настоящее тепло, противовес гнетущей атмосфере базы.
Есть задача — есть решения.
— Как ты? — Настя прижалась ко мне, заглянула в глаза.
— Живой. Он тоже.
Зверь проявился, понимая, что его ждут. Ткнулся носом в руки обеих медичек, подошёл к кушетке с Артёмом. Смешно прислушался к дыханию, улёгся, изображая усталость.
— Вот морда! — Лена заулыбалась. — Хоть сахаром угощай.
— Как Даша?
— Я опасалась худшего. Но, видимо, это действительно природа. Сущность.
— Лен, я не о том. — Женщина стушевалась.
— Она… она попросила меня не спешить. —Я наклонил голову. — Сказала, что боится.
— Тебя?
— Нет. Того, что я привыкну, а она… — Лена заплакала. — Она считает, что её место там. На войне. Она видит Марину, пацанов, Кирилла, и хочет быть с ними. Со всеми. Лёш, поговори с ней. Я не боец. У меня нет таких слов. Дай ей понять, что это не обязательно.
— Ты сама-то веришь, что поможет?
Хлопнула входная дверь. Доводчик так и не починили.
Шаги. Уверенные, чёткие. И мелкие, семенящие. Кому-то страшно.
— Нет. Но ты всё равно поговори… — Быстро, прячась от всех и самой себя.
Взрослый ведёт ребёнка на процедуры?
Вошёл Кирилл. Через пару секунд Даша скользнула внутрь, спрятавшись за ним. Покосилась на Артёма, вздохнула с ноткой осуждения — её не дождались.
— Мы уже говорили.
— Вы слышали?! — Прикрытый ладонью рот, невысохшие слёзы.
— Я всё-таки маг воздуха. — Безобидная насмешка. Не над ней, над ситуацией. — Ты права. И Даша понимает. Просто боится. — Рука, протянутая ребёнку как равной. — За тебя. За меня. За всех.
— Дай нам время.
— Нам?! — Тень надежды на лице.
— Нам. — Вторая ладонь протянута взрослой женщине. Равной.
Я понял, что здесь и сейчас я — лишний. Но выходя, поймал недетский взгляд десятилетней девочки, которая улыбалась, глядя как взрослые ведут себя смешней детей.
Настя вынырнула следом. Подошла, опёрлась на подоконник. Догадалась, что я буду её ждать.
— Как он? — Два слова. Больше у меня сегодня не было.
— Без изменений. — Слово за слово. Честный обмен.
— Плохо, что не придумали ничего.
— Придумали. Но тебе не понравится. — Она развернулась, чтобы я не видел её глаз. Говорила куда-то подальше, чтобы слова не оставались с нами.
Голос задрожал. Настя боялась начинать.
— Это всё бред, полный. Ты скажешь — нафиг. И…
— Ты сначала расскажешь. А потом будем решать. — Это всё же мой брат, а не только…
— Да… Ты прав. — Голос окреп спрятался под холод льда. Но подо льдом бурлил поток. — В общем, ты умеешь… тянуть… из людей… магов…
— Давай я сформулирую. Вы хотите, чтобы я вытащил из Николая чужие эмоциональные слепки и по возможности сбросил их во владельцев?
— Да! Нет…
— Насть. Я умею брать. Но я беру, выскребая до донышка. А отдавал всегда — Он. — Я ткнул пальцем на дверь ординаторской, где остался лежать Зверь. — И он, когда отдаёт, он литры не считает. Не на заправке. Всё на всё. И если не остановить, то и меня вывернет.
— Мне Таня говорила.
— Что ещё она говорила?
— Что если попробовать по схеме папа-Таня-Марина-пустой-ты, то она сможет попробовать пропустить через себя эмоции, пережечь их, отделив одно от другого, — Настя зачастила, стараясь быстрее изложить план, пока я не прекратил этот поток сознания, — потом через Марину мы их кристаллизуем, чтобы не повредить приёмнику, а затем ты их затянешь во владельца, но остановишься, чтобы ему не повредить.
— Ты понимаешь, что это полный бред? — Я крутил головой в поисках свидетеля, который бы подтвердил, что я не сошёл с ума.
— Да. И именно поэтому мы хотим попробовать сначала на Родионе, пожертвовав ему кусочки наших эмоций.
— И вообще, это просто опасно… Что?!
— Поделиться с Родионом частью наших эмоций.
— Кому ты ещё успела это предложить?
— Всем магам нашей базы.
— И кто согласился?
— Все. — Я вздрогнул. Какой-то «заговор обречённых». — И… дело за тобой.
— Я пойду к Тюрину, чтобы он запретил. Безоговорочно.
— Он одобрил.
— Невозможно!
— Я была не одна. — Я догадался, кто был с ней. Да, племянница выросла. Сильно.
— Настя. Это не просто опасно. Это — искушение. Я не умею контролировать себя в этом вопросе. Я зарекался этого не делать и нарушал зарок. Ты не представляешь, что это такое. Это как…
— Я понимаю. Но это будем мы. И ты не будешь отбирать, ты поможешь затащить то, что мы хотим отдать.
— Да это ты сейчас хочешь отдать. Головой. А душой?
— Вот и проверим. — Она повернулась ко мне. Взяла за руку. — А если не сможем поделиться, то начерта мы вообще тут за что-то воюем?
С этим аргументом мне спорить было невозможно. Но я не мог не попробовать.
— Как вы предполагаете меня останавливать?
— Он тебя остановит. — Её жест повторил мой, пятиминутной давности.
— Ты сумасшедшая.
— Я дочь трёх отцов. Мне можно. — Впервые за весь разговор она улыбнулась. И я понял, что проиграл. Безоговорочно.
— Когда?
— Я соберу всех за час.
— Ты всё решила? — Невольное восхищение. Гордость.
— Мы. — Другая гордость. За всех. За каждого.
— Я приду.
— Будем ждать.
К кабинету Тюрина я доковылял быстро. Мысль об операции гнала не хуже стаи волков.
— Как он? — Второй вопрос за этот вечер.
— Держится. — О Жене нельзя было сказать того же самого. Она переживала за патрона сильнее, чем он сам мог бы это себе позволить. — Доложить?
— Только если у него есть время. Не хочу отвлекать, но и не могу не…
— Не оправдывайся. Для тебя он всегда будет свободен. — Она прикрыла рот, показывая, что это тайна. Я приложил руку к сердцу.
— Антон Афанасьевич. Топорков. — Склонилась она над селектором.
— Пусть зайдёт.
Я открыл дверь. Зверь потрусил впереди меня. Улёгся около кресла. Дождался, пока генерал запустит пальцы в шерсть и закрыл глаза. Пройдоха.
— Слушаю, Алексей.
Я не стал тянуть.
— Настя говорит, Вы одобрили план по восстановлению Родиона с моим участием и привлечением всех магов базы?
— Да. — Спокойно. Уверенно.
— Я хочу вынести протест.
— Отклоняется.
— Почему? Я же опасен! — Во мне всё кричало против.
— Это приказ.
— Но…
— Без «но». Майор, если ты этого не сделаешь, ты навсегда останешься трусливым недовампиром. — Зверь среагировал моментально, заглядывая в глаза генерала. Слово ему не шло. Наверное, аргументы Насти или Татьяны. — Это твой шанс. Не разочаровывай меня.
Разочарование. Используй он любое другое слово, я бы возразил. Как бог свят. Но это…
— Приказ понял. Разрешите идти?
— С Богом… Береги его.
Мне показалось, что я услышал это ушами Зверя. Но доказательств у меня не было.
Почти двадцать минут я стоял под душем, смывая весь этот сумасшедший день. Спасительная усталость, которая могла бы согнать напряжение и расслабить, так и не приходила. Тани, к счастью, дома не было, и я упустил возможность устроить скандал. К счастью…
С водой уходил мандраж. Понемногу его место занимала уверенность. За стеклом кабинки Зверь охранял вход в ванную. Смешной.
Оделся в чистое. Как хирург перед операцией. А Он — медбрат. Ассистент. Обернулся, посмотрел на меня, наклонил голову.
Сегодня я впервые усомнился, кто из нас приложение к кому.
В операционной было тесно и шумно. Каждому нужно было хлопнуть меня по плечу, по ладони. Таня шлёпнула ниже спины, и все шумно засмеялись.
Родион спал. Не знаю, лучшее ли это было решение, но спорить было не о чем. Опыта не было ни у кого. Мало ли что произойдёт, когда наполним пустой сосуд.
Меня усадили в кресло, которое прикатили из ординаторской. Я обратил внимание, что около операционного стола с Родионом стоят только Татьяна и Марина. Дёрнул головой, мол, что так?
— Решили, что мы попробуем сплавить и перекристаллизовать эмоции, чтобы они были не персональными, а как будто свои, но такие…
— Ничьи, всехние, без подписи. — Закончила за Таню её помощница. — Иначе может быть когнитивный шок.
— Умно. Логично. — Я повернулся по сторонам, увидел Горячева. — Вы же сможете контакт прервать, если почувствуете, что что-то не так?
— Алексей, здесь всё… — он помолчал, изучая свои руки, — всё не так.
— И всё-таки я настаиваю. Возьмите трость и при необходимости…
— Я же убью вас!
— Да по рукам, чтобы контакт разорвать.
Виталий Андреевич стыдливо закрыл лицо рукой. Но трость принял. Взвесил в руке. Улыбнулся чему-то своему.
Я закрыл глаза и потянулся рукой к Родиону, лежащему на холодном металлическом столе. Успел подумать в сторону Зверя:
«Бди!»
Руки запульсировали, холод стола в контрасте с теплом тела разбивал восприятие. Надеюсь, что это поможет. Глубокий вдох. Выдох. Повторить. Ещё раз.
Попытался представить себе того кукловода, которого выцедил возле дома Марины. Услышал предостерегающий рык. Огляделся. Никого. Впереди расстилалась болотина. Густая. Тихая. Мертвенно-серая. Не пахнет. Даже тленом.
Я задрал голову. Небо затянуто обложными тучами. Но спасительного дождя можно не ждать. Не для того они здесь. Унесут куда-то ещё.
Как только появится ветер. Ветра не было. Хотелось заорать, но звук вяз в этой тишине. Терялся уже в двух шагах.
Проснулась злость. Не бывает такой дряни.
Дряни-дряни-дряни… запульсировало в сознании…
Когда-то я уже ходил здесь. Или не здесь. Со мной ещё были две искры.
Огляделся, резко повернулся, как будто кто-то мог прятаться за плечами. Слабый отзвук смеха. Откуда?
Вдалеке ударила зарница. Слишком далеко, чтобы идти по пояс в грязи.
Мерзость.
Презрение пробудило тёмное пламя, вязнущее в воде, покрывающей болото.
А если… Коса. Бревно. Второе…
Раз тут всё легко даётся, вырубим разъёмы, сведём одно в другое.
Без единого гвоздя!
Поплыли.
Впереди блистали зарницы, маня к себе.
Эйфория сменилась усталостью. Дёргать шест из грязи было тяжелее, чем махать вёслами в детстве. Хорошо ещё, течения нет.
Змеистая молния ударила в воду слева, заставив вскипеть столб воды слева от меня. Вторая как по заказу разорвала его на части, разбросав капли в остро запахшем озоном воздухе.
Страх, восхищение, благоговение перед силой природы.
Неожиданно тучи меня обманули, поделившись мелким-премелким дождиком, похожим на туман на стероидах. Микроскопические капли висели в воздухе, освежая лицо. Когда-то в юности, от родителей я услышал слово «мыгычка». И хотя так и не узнал его этимологию, но такие дождики звал только им.
Вспомнил как первый раз сказал его при Насте. Как она смеялась, схватив меня под руку. Сколько ей тогда было? Девятнадцать? Двадцать?
Смех. Радость дарения. Счастье.
Дождь усилился. Уже крупные капли стучали сверху по макушке. Одежда ещё не промокла, но уже вот-вот. Прорвало.
Последний звонок. Дождь. Полоснувший ливень, мигом вымочивший насквозь. Обувь в открытое окно школы — потом разберёмся. Вальс босиком под проливным дождём с такими же сумасшедшими одноклассниками.
Где-то рядом послышались отзвуки стрельбы. Охотничье ружьё? Здесь? Зверь метнулся в воду, вернулся с… уткой? Охота, рыбалка, ожидание, азарт, противостояние… Всё собрать. Всё сохранить.
Зачем?
Рык. Зверь смотрит с угрозой.
Что-то не так?
Не собрать? Не хранить? Отпустить?
Трётся головой о мокрую штанину.
Рука тянется погладить. Кисть… чистая? Почему? Нет… всё же линии есть. Глубоко-глубоко, как будто потеряли связь. Пульсируют. Приложил палец к запястью. Чужой пульс.
Потерялся?
Плыл не туда? Зарницы — обман?
А если… Шест в руки, и вдоль обманчивого берега. Мимо. Мимо того, что может утащить в себя. Оставить внутри, затянуть...
Я же не охотник. И никогда не был. Это не моё. Нельзя… Пусть остаётся.
Я обернулся, сзади виднелось белое пятно с небольшим жёлтым пятнышком.
Кувшинка? Лилия? Неважно. Не возвращаться. Не брать чужое. Оставлять.
Слова колотились в голове, вытесняя желание обладать, ощутить, пережить.
Поднялся ветер. Стало холодно. Пронизывало насквозь. Плот закружило. Во вновь разыгравшемся косом дожде стало не видно вообще ничего. Зарницы исчезли.
Рука. Я вытянул её вперёд и смотрел как капли стекают по коже. Повернулся. Ещё. Ещё.
Чёрные линии оказались ярче серой мути. Ещё чуть-чуть. Ещё. Перебор.
Установив направление, я налёг на шест. Мне срочно нужно туда. Я опаздываю. Безнадёжность. Тоска. Ощущение непоправимого.
Ярко. Искренне. По-настоящему.
Спасибо, что дали пережить.
Оставлю здесь.
Зелень впереди? Здесь? Дождь утихает.
Остров. Небольшой. Пшеница, как в мае у нас когда-то. Сочная, наливающееся зерно. Измята. Не одним…
Заходящееся дыхание первого поцелуя. Пойманная ладонь в ладони. Отзвук обещаний.
Надежда.
Хочется остаться, но звериный оскал гонит дальше… Обернулся, хоть и зарекался. Островок вырос в огромный берег. Наползает туман, но уже заметно, что там что-то есть.
Темнеет. Утыкаемся в землю. Шаг. Второй. Осторожно. Не упасть.
Маленький памятник. Звезда. Ржавая. Ничья.
Так нельзя. Мы все — чьи-то.
Память.
Положу рядом. Тем, кто здесь — нужнее.
Сколько ещё? Что впереди?
Островки. Один за другим.
Обещания. Ошибки. Боль. Тепло. Крик. Драка. Смерть. Подлость. Предательство. Искры в ночи. Пионерский костёр. Найденный дневник. Сломанная в классе дверь. Брошенное с балкона яйцо. Петарда в подъезде. Первый букет той, кто не любит. Обещание ждать.
Все мои. И все — чужие. Яркие, приглушённые.
Было жалко их оставлять, проживая каждую. Но, когда я забывался, мой страж напоминал.
Зал. Пустой зал. Ступени.
Трон. Ничей?
Шаги.
Мужчина. Высокий, широкие плечи, властный взгляд.
— Спасибо. И уходи.
— Почему?
— Потому что сейчас я займу трон, и мы будем сражаться.
— А если?..
— И ты меня убьёшь. — Мужчина движется к ступеням.
— Я не хочу! — Зверь уже тащит меня за руку.
— Иначе не бывает. — Он, сдерживая себя, на первой ступени оборачивается и показывает рукой на тёмную арку. — Уходи!
Я принимаю правила, и начинаю движение. Это тяжело. Мне хочется увидеть результат трудов. Я чувствую, что это я привёл хозяина сюда.
Зверь рычит. В его голосе страх и требование. Он дёргает руку, не обращая внимания на тёмную кровь, чужим пульсом выталкиваемую из прокушенных вен.
Я слышу шаги по ступеням.
Из арки доносятся голоса. Они кричат. Зовут. Мечутся в страхе.
Зверь бросает руку и исчезает сзади. Через мгновение — толчок в спину. Я делаю три шага вперёд, чтобы не упасть. Ещё один толчок.
«Додумался-таки, мохнатый!» — мелькает радостная мысль. Бегу в арку, и уже переступая черту получаю в спину сильный удар, похожий на пинок ногой.
Бьюсь головой в стену. Больно.
Проморгался. Передо мной операционный стол. Холодный. На белой эмали — лужа крови из моей ладони. Черные нити приглушены. Танцуют в такт моему пульсу.
— Получилось. — Чей-то шёпот. Или крик. Не пойму.
— Алексей? — Рука на плече.
Поворот головы. Родион. Смущённый.
— Спасибо.
В палате уставшие в ноль маги. Дети — спят. Взрослые — на грани.
— Сколько мы так?
— Шесть часов. — Татьяна. Одежда прогорела в нескольких местах. В голосе восхищение. — Оно того стоило!
Завтра… да что там — уже сегодня, спины не будет. Отличный довесок к ногам. Вернул перед глаза лицо Родиона. Вздохнул. Оно действительно того стоит.
Едва держащийся на ногах Горячев протянул трость.
— Я рад, что… не пришлось.