Эпилог

Холодный чай раздражал кислотой плавающей лимонной дольки.

«Сам виноват, нужно было пить горячим».

Нужно было. Но не хотелось. Хотелось кофе. Но Женя на ночь не позволяла, а он слишком дорожил ей и, что греха таить, её заботой, чтобы игнорировать её часть.

Она, конечно, уже ушла. Нет. Он её выгнал, отправил к будущему мужу, который иначе тоже просидит до утра в мастерской, отдавая не только то, чем с ним делятся, но и всё остальное.

Можно было сходить к кофе-машине. А потом вымыть чашку, если не забыть. Но врать не хотелось. Не только ей. Себе в первую очередь.

Поэтому ненавистный чай. Ненавистный ещё и потому, что напоминал об извечном враге. Том, у которого только интересы. И чьи интересы наткнулись на щенка, возомнившего себя волком. Который не знал, что нельзя ломать неломаемое.

Нужно было сказать ему «спасибо». Но за что?

За то, что делаем из него? За то, что спас брата? За то, что удерживает людей на базе как людей, а не суперов? За то, что научился карать?..

За всё и ни за что. Когда-то он говорил ему это. Перестал, когда понял, куда он идёт, как отрицает тот путь, по которому стремится пройти. Теперь только сам. Нельзя ни мешать, ни помогать. Только быть рядом.

Как быть рядом с теми, чьи характеристики лежали сводкой на простом тонком листе в ряду таких же.

Он и, не заглядывая, знал, что на нём написано.

Коливошко. Глубокая рефлексия, граничащая с самоедством. Риск срыва при отсутствии личной победы и возможности отодвинуть грань.

Звягинцева. Личная привязанность. Объект под угрозой. Потеря функционала. Прогноз положительный, требуется дать почувствовать себя человеком.

Карасёв. Замкнутость. Разрушение идеалов. Риск срыва внутрь себя. Прогноз нейтральный, требуется верифицируемая смена вектора идеализации.

Ершова. Мятущаяся душа. Требуется фундамент, доверие, взаимная поддержка. Прогноз отсутствует.

Топоркова. Стремление спасать. Любой ценой. Даже от самих себя. Прогноз отрицательный. Отсутствие цинизма приведёт к переполнению.

Блинова. Последние действия показывают, что роль сверхпорядка не принята. Возможен конфликт интересов личности и сущности. Контроль и точка приложения сил.

Фамилии. Фамилии.

Не хватает одной. Но он не сомневался, что у руководства лежит такая же серая папочка, в которой написано «Тюрин». И может быть даже, чья-то рука обведёт карандашом.

Как он обвёл Топоркова.

Иногда он его боялся. Иногда понимал. Чаще — нет.

Тогда, когда пытался понять, что заставляет майора становиться генералом. Взваливать. Тащить, надрываясь.

Себя он тоже не понимал. Оглядываясь назад видел места, где можно было переиграть.

И знал, что нельзя.

Сегодня щенок подставил спину, чтобы принять на себя часть ноши. Помочь. Но он не понял ещё, что ноша не становится легче. Она только добавляется. И всегда больше, чем ещё один может поднять.

Нет. Помочь ему он не в силах. Но сделает всё, чтобы те, кто сможет, имели такую возможность.

Он вдруг вспомнил, как девочка-сенсор отдавала приказ лежащему на полу палачу. «Позвони…» И вспомнил, что тот так и не позвонил.

Сложно было осуждать человека, который не знает, человек ли он. И его добровольная изоляция только обнажила и подчеркнула путь к человечности. И спасибо ему, что он прошёл этот путь.

Ведь чего ты стоишь, если не можешь разделить победу с другими людьми?

А с кем он может разделить?

Он посмотрел на ящик стола, где лежала фотография. Нет. Её нельзя впутывать. Это не её война…

«Завтра позвоню сыну.»

Нет. Не завтра.

Дрожащие пальцы нашли номер в списке. Среди имён и прозвищ тех, кому уже нельзя позвонить. Никак не набраться сил удалить. Или не надо? Или они живы, пока есть желание набрать их номер?

Гудки как исчезающее в тумане прощание тепловоза. Один… второй… пятый… Наверное, спит.

— Папа?..

— Господин Президент, вы просили напомнить вне расписания.

— Да, спасибо. — Он черкнул в ежедневнике одну строку, подчеркнул её.

Дверь закрылась. Хорошая девочка, но слишком предана работе. Сколько раз просил уже взять на работу тех, у кого выросшие дети, и каждый раз кадры приводили девчонок с горящим взором.

На выходе помощница задержалась.

— Вам свет оставить? — Единственная из всех помнит, что он предпочитает настольную лампу.

— Выключайте, — он устало улыбнулся.

Дверь закрылась, он снова предоставлен себе и мыслям. Ненадолго, в последнее время — непозволительная роскошь.

Президент подошёл по мягкому ковру к окну, посмотрел на ночную Москву, дышащую огнями. Он надеялся, что сегодняшняя речь даст хотя бы кому-то понимание, зачем это всё. Хотя, конечно, основной посыл будет об узурпации власти, и на этой теме стоит ожидать раскачивания ситуации.

«Там», он не сомневался, очень хорошо поймут, и сделают всё, чтобы купировать угрозу. Чьи-то руки потянутся за палкой, чтобы угомонить собаку, пытающуюся порвать цепь.

Он надеялся, что «как в Поднебесной» не будет. Всё же менталитет ещё не до конца размыт, не выбита память, не подавлена гордость. Но ещё поколение-другое, и сними с нас цепь — будем метаться в поисках того, кому её вручить.

Президент с юношеских лет ненавидел фразу из учебника истории «…придите и володейте…». Поданная без контекста, без перевода со старославянского, без описания причин и разъяснения ситуации, она заложила мощнейшую бомбу в создание русских людей.

И сейчас нужно бороться и с этим тоже, впридачу к другим проблемам, отнимая драгоценные ресурсы и не менее драгоценных сторонников.

Он вернулся к столу, где горела старая зелёная лампа, бросающая свет на папки разных цветов, уложенных уголком друг на друга.

Взял одну из них. Красную.

Оперативная сводка на человека, которого руководитель магической Опричнины уклончиво называл Куратор. Хорошее слово. Ярко отражает характеристики. Всё курирует, ни за что нет спроса. Удобное.

Ничего нового. Но ведь два специалиста пси-операций в ближнем круге, ценнейшие агенты, для которых главная проблема — первичное внедрение. Что ж. Наверное, пришло время на внутреннюю кухню ставить прозрачные двери, и показывать людям, что «утрата доверия», это не просто повод рокировки фигур.

Доклад Министра Иностранных Дел. Телеграмма с Дальнего Востока. Самое главное подчёркнуто красным. Всецело поддерживаем, готовы предоставить любую посильную помощь. Очень быстро. Хотя, если оглянуться на то, что происходило тогда на Полуострове.

Президент улыбнулся. Впервые за день по-настоящему.

Руки сами потянулись к папке «Лондон». Взял как ядовитого паука. И не страшно, но мерзко, удавил бы гадину. Стряхнул с себя налипшую внутреннюю дрожь.

Вчитался в текст, дополнивший беседу с Директором ФСБ и старым генерал-лейтенантом. Детали, фамилии, обвинения, доказательства. Все они послужат фоном для будущей операции. Но ему нужно было не это. Несколько фотографий. В хронологическом порядке.

От затравленного парня, не принявшего методов Системы, до человека, говорящего «Система — это я».

Два последних снимка. Дом на Тверской. Лежащая безвольная кукла и мужчина с ошейником, поднимающийся с пола. Коридор, залитый светом даже на фотографии. Этот же мужчина, осознавший, что ему вернули себя. Женщина. Лица не видно, но поза говорит сама за себя.

Сводка. Характеристики. Пометки на полях, сделанные руками двух разных людей. И от тех, и от других веет человечностью и невозможностью взять на себя то, что написано на последнем листе.

Президент дочитал. Взял перо и коротким росчерком написал: «В работу».

Затем бросил взгляд на часы, на блокнот с подчёркнутой заметкой.

Снял трубку.

— Тюрина, пожалуйста.

Короткое ожидание коммутатора превратилось в «Слушаю Вас, господин Президент».

— Антон Афанасьевич, хотя бы непублично можно по-человечески? — В его словах не было наигранности. Только тоска по тогдашнему времени. — Перед командировкой… попросите… да, попросите его зайти ко мне. Я распоряжусь.

— Обязательно.

— Спасибо.

Президент положил трубку. Он был обязан посмотреть в глаза тому, о ком старый лис сказал с грустью «Этот сможет».