Глава 19. Декабрь 2017. Краснодарский край.

Где-то в наушнике голос Карасёва принимал капитулировавших, и распределял их, оставляя под надзором, но без назойливого внимания, давая понять, что мы видим, но не давим. Есть, что сказать и сделать — ждём. Нет — ждите.

— Ярослав, обыск проводили? — Маргарита. Жёстко. Собрано.

— Нет, без раздевания не прокатит, а разденем — поморозим нафиг.

— Полковник, тудыть тебя в качель. Вспоминай Иваново! — Маргарита даже голосом представлялась как фурия. — Затребуй у вояк одежду комплектно, подгони автобусы. Составь шахматным порядком, и гони переодеваться до исподнего, пока тёпленькие. Боишься, что помёрзнут — Таню попроси согреть. Только рядом не оставляй, в пределах…

— Да понял я, понял. — Ярослав явно чувствовал себя не в своей тарелке, получив выволочку. — Сергей, согласуешь?

— Да бегом! Что ты …ки мнёшь? Ну не маленький же. — Коливошко мог бы составить пару Звягинцевой.

Кто-то другой, наверное, обиделся бы, но сейчас было не до того.

Подошёл Иван.

— Алексей, я что-то поломался. Не могу понять, что Журавлёв хочет.

— Ну я тоже думал, что нас плотным огнём встретят. Дёмин, вон извёлся со своим мехводом, готовясь закрывать меня.

— Не дрейфь, ещё есть время, — на общем канале вмешался Гена.

— Сколько ещё осталось-то?

— Почти полсотни, включая магов. И, Лёш… — Иван задумался. — Они, в отличие от вас, церемониться не будут.

Он сказал это таким обыденным тоном, что по спине потекла холодная капля, не впитавшаяся бельём.

В эфире Сергей пытал танкистов на предмет движения в окнах особняка. Они оказались с лёгким зеркальным эффектом, и сейчас наша поддержка упорно ловила любые намёки.

Тишина.

— Там… — Марат не выключил микрофон и дышал как загнанная лошадь. — Азимут двадцать два… Что-то происходит, фонит. Негромко. Но локально довольно ярко. — От усталости он начал синестезировать чувства, сливая в одно.

— Карту! — Стешинский голос после Иваново я отличал без труда. — Там… не гаражи? Конюшни?

— Мать вашу, — заорал Иван рядом со мной, — уходите, там были БМП и внизу склады.

Подтверждая его слова, из окна первого этажа вывалился мужчина в цивильном.

— Уходи… — Не успел докричать, получив длинную очередь в спину. Лающие звуки пулемёта, отразившиеся эхом от стен, стали ему прощальным залпом.

Для танкистов место было неудобное, скрытое за забором, поэтому в разбитое окно влетела граната из подствольника, вынеся окончательно разбитое стекло. Рядом в стены тюкнулись ещё две, отскочив в аккуратно постриженные кусты.

Коротко полыхнуло, вырвав клочья из живой изгороди.

— Прекратить стрельбу! Там могут быть гражданские.

— Есть. — Печально подтвердил Иван. — Обслуги — полный дом.

— Ваня, ... — мат полковника утонул в рёве движка танка, решившего проскочить пару десятков метров и занять место поудобнее. — Хрена ли вчера молчал, падла?

— … — ответ утонул в лязге гусениц второго танка. — Вылетело из головы, товарищ полковник. Готов понести…

— И понесёшь. Хоть один сейчас — я тебя лично!..

Что «лично» — мы не узнали…

Звуковой барьер прорвался и четыре боевых машины на полном ходу вылетели, разбивая плитку во дворе неистово молотящими траками. За ними тянулись дымы, которые местным ветром, кружащим между препятствий, растрёпывались в тёмную вату на стенде моделиста.

Выстрел крайней левой разворотил секцию забора, забросав нас комьями земли. Два бухнувших почти синхронно сзади, танковых выстрела прошли мимо, ударив по стене дома и по остову ворот.

Наши БМП молчали. Меня прикрыл Дёмин, подставляя скошенный нос бронемашины. Длинная очередь из спаренных пушек оглушила меня, отобрав возможность слышать низкие частоты. Только визгливый звук уходящих в клубящуюся завесу снарядов свидетельствовал, что я ещё в строю.

В наушнике что-то шипело, наверное, кто-то пытался что-то сказать, но я не воспринимал. Ещё один взрыв, ударивший по машине, заставил волну горячего воздуха пролететь под ней. Если бы я не укрылся под колесом — наловил бы осколков или укатился от ударной волны.

Две воздушные волны, слабые, как ветер по мокрому пальцу, прилетели со стороны особняка. Наши танкисты пытались подавить врага. Получалось так себе, похоже.

Выглянув из-за сотрясающейся от стрельбы бронемашины, я понял, что нужно убираться как можно скорее. Сначала хотя бы за ещё целый забор…

Упав на землю, попытался уйти на четвереньках, когда увидел надвигающуюся сбоку махину БМП. Она вырвалась со двора, а наши не могли стрелять, чтобы не попасть в меня.

Путь перегородило Яшкино творение, мехвод, не видя меня, умудрился разгадать манёвр противника. Гусеничный монстр врубился в него, и почти двадцать тонн воткнулись в преграду. На мгновение я ощутил гордость за человека, которого счастлив был звать другом.

Снова завизжали пушки. И на этот раз мне показалось, что звук торжествующий. Такой, каким выносят приговор по длящемуся очень давно делу. Не удар молотком, а слова судьи.

«Обжалованию не подлежит». Где-то маленькая безжалостная смерть нащупала слабину в броне и поставила точку, поцеловав боекомплект. Я не слышал взрыва, но я чувствовал ударную волну.

«Двигайся... Двигайся. Двигайся!» — понукало подсознание. Я грёб по асфальту. Я очень давно не ползал по-пластунски. И от того, чтобы получить по откляченной заднице и задранной спине выстрел из курсовой пушки или пулемёта, меня спасало то, что было много больше «вкусных» целей.

Безрезультатная, если не считать добычи Дёмина, перестрелка должна была что-то значить. Но что? Зачем это бессмысленное действо. Даже если они прорвутся. Даже если подобьют танки… Накаркал…

Противотанковая ракета, выпущенная удачливым стрелком противника, рванула между катков дальнего от меня. На удивление неяркая вспышка, клубы дыма, размотанный через несколько секунд трак.

Успел подумать: «Гусеница — не страшно, главное, чтобы живы были.» Сразу два снаряда ударили в башню замершего на месте танка. Второй танк, видимо по следу трассирующих снарядов из пушек Дёмина — да сколько же туда Яков загрузил — нащупал цель и через мгновение в секцию забора, на которую я опирался спиной, ударило что-то металлическое и тяжёлое.

Два — один? Два — половинка?

Сознание пыталось защититься от перегруза, сбрасывая шум единственным доступным способом.

Выходило откровенно плохо. Контузия, полученная неделю назад, задавала ритм. Мозг отбрасывал неважное. Выбежавшая из дымного облака фигура с расцветающими алыми маками на уровне груди. Её полёт тряпичной куклой обратно в мрак, клубящийся за остатками забора.

Там тебе и место…

Порскнувшая стальная птица с огненным хвостом. Замерла, поймав поток фиолетового цвета. Тонкий, но ослепительный, как лампочка в бактерицидной лампе. Устав пить из этого потока, птица решила свернуть и закончила полёт, растопив белое на зелёном.

Три серо-коричневых слона-автобуса пытались сбежать с этого сумасшедшего сафари. Перед ними по прозрачному мыльному пузырю размазался красный цветок. Ещё один. Третий… По всем канонам сказок больше быть не должно…

Четвёртый цветок полыхнул дальше и выше, на мгновение превратив акацию в лесополосе в неопалимую купину.

«Красивое…» — улыбнулось подсознание.

Улыбка где-то потерялась. Я искал её, а находил мохнатую морду, лижущую мне лицо.

Щекотно.

Раздражает.

Уйди!..

«Щенок». — Что-то во мне расшифровало образ. Заставило принять то, что настойчиво стучалось в мою самость. Опереться без рук.

Первым в сознание ворвался запах горелого кордита. Как застаревшая моча на раскалённом металле. Горячая медь, остывающая сталь, горелый дюралюминий.

Как ярко!

Чуть дальше — кровь. Далеко. Но так маняще. Зовёт и отторгает. Дурная, испорченная, утолить голод, но не жажду боя.

Оскалился. Где-то здесь. Прячутся. Налепили железа и дрожат за ним.

Возвращение звука пришло незаметно. Оглушённый запахами понял, что слышу. Но не оттуда. Взрыв — глаза ищут на четверть оборота правее. Длинная очередь и она выше, чем должна быть. Странно. Но к странному легче привыкнуть, чем к отсутствию.

Зрение стало неважно.

Серо-стальные оттенки. Размытость. Ощущение горячего. Пусть. Главное — я снова полон. Я снова я. Готов брать жизни.

Выбежавший из-за забора человек был ошеломлён не меньше меня. Последнее удивление, когда серая дымчатая тень на лету вырвала кусок из его горла.

Сладко-солёный вкус наполнил рот, заставляя причмокнуть. Пока жертва истекала кровью, пытаясь осознать происходящее, я поднялся и опёршись на услужливо подставившего холку Зверя, ударил левой, окутавшейся тёмным пламенем.

Зверь со вздохом осуждения отвернулся.

«Добыча…»

«Нет», — вяло возмутилось что-то задвинутое на задворки. — «Люди — не добыча».

«Кто?» — требовательно. Жёстко.

«Я скажу».

Ещё один тяжкий вздох.

Где-то впереди вырастало пламя. Живой огонь восставал из-за чадящей бронемашины.

«Чья?»

«Тебе не всё равно?»

В огонь летели горячие искры. Умело маневрируя, ныряя в уже разорванные чёрные облака, пахнущие как ничто другое в этой жизни, бронемашина исполняла свой последний танец. Она или… другая она.

У пламени было имя. Оно умело не обжигать. Умело греть. Умело биться крохотным светлячком, садясь на нос и заставляя скашивать глаза. Но сейчас это был пожар. Рядом с пламенем лежали в лужах чего-то сладко-солёного, смешанного с кислым две молнии, сейчас ужавшиеся до крохотных искр. Отдали себя.

Кто защитит защищающих?

Чуждая мысль заставила встать дыбом шерсть… волосы… на загривке… затылке…

Встать напротив. Заслонить. Как пламя, в которое летела головёшка. Не долетела, рассыпалась злыми искрами, погасшими на пахнущей бензином… земле.

Пожар принял форму. Огненные крылья в гневе гнали горячий воздух, сметая с земли всё, что успели нагадить железные звери. И тот, что плевался искрами потёк смолой с дерева. Завоняло ужасом. Горелым… всем.

Кем бы ни был железный зверь — теперь он мёртв. Растёкся раскалённой лужей — не подходи. Перебивает запахи.

Огнекрылая, живое пламя превращалась в девчонку. Простую человеческую девчонку. Падала на колени, пыталась поить землю солёным.

Не надо. Ты — огонь. Не трать воду.

Рука, ещё горячая, гладит морду… лицо…

— Лёш… Я не хотела… Правда… — Едва слышно. Родной запах. Общая боль.

Мы не успели покаяться друг перед другом. Наша выбитая бронетехника — срочники против воевавших офицеров, глупая нелепица — теперь развернулась против нас. Из-за дымящей БМП выскочила машина врага. Но вместо пулемётной очереди нам достались три молнии.

Одну я принял на лезвие косы. Остатки рефлексов Зверя были кстати. Вторая разбила Танин щит, который сейчас на обострённом восприятии, лопнул с необычно яркими переливами звука и света, на миг отбросив невероятные тени.

Третья, задержавшись на металлической бляшке на земле, уже готова была погаснуть, но что-то изменилось, и она срикошетила в Татьяну.

Пустой мешок. Голливуд врёт, показывая красивые падения. Все врут. Это больно. Некрасиво. Пошло в своей обыденности.

Это… второй раз…

Зверь просяще смотрел мне в глаза, вывернув голову под невозможным для реального животного углом.

«Добыча…»

Он исчез. Крики было слышно сквозь броню и узкие щели бойниц. Они были недолгими.

Жаль.

Когда он появился на броне, он был перепачкан кровью. Шерсть слиплась колтунами. Цвет морды нельзя было определить. Он задрал голову и завыл.

А затем как ни в чём ни бывало, спрыгнул с БМП и через мгновение очутился рядом, вылизывая лицо Татьяны. Когда она стала отфыркиваться, он оторвался и двинулся к лежащим парням.

— Больно, знаешь ли.

— Постарайся больше не надо…

Всё затихло.

Понемногу стали собираться бойцы, которые рассыпались по такому маленькому полю боя. Из автобусов подбежали Лена и Настя. Всё это время они были там, вытаскивая раненых капитулянтов.

Четверых не сберегли.

Бронетехника была потеряна вся. О людях говорить было страшно. Работы добавится и врачам и мортусам.

Это был провал. Кроме всего прочего, Журавлёва не было среди погибших врагов. Ушёл?

Подошёл Карасёв.

— У меня трое.

— Трёхсотые? — Сергей. Уставший, злой.

— Нет, наглухо.

— БМП? Пулемёты? Магия?

— Не пойму. Как будто стрелковое, но их «двенадцатые» керамопласт должен держать. А тут…

— Может, эти, — я кивнул на БМП, десантный отсек которой открыл один из бойцов, блевавших рядом, — нашли способ охрупчивания?

— Я бы поставил такую задачу, будь я командиром. Но погано, если так. Значит, мы ни черта не знаем о магии.

— А разве знаем? Я сегодня понял, что о себе и Звере ни черта…

— Ты хоть салфеткой вокруг рта вытри-то, а то мы-то ладно, а людей напугаешь, да и будут допросы — всплывёт.

Я мазнул по лицу рукавом. Очевидно, получилось ещё хуже, потому что Таня посмотрела на меня, плюнула на пальцы и принялась оттирать в уголках губ.

Хрупкая тишина, нарушаемая голосами людей, доносящимися с поля боя, треском пламени, пожирающего технику и, к ужасу, почти не было слышно стонов раненых. Магия и тяжёлые орудия шансов не оставляли.

— Ты что-то понимаешь? — Вопрос был задан «в космос».

— Они же знали, что шансов не будет. Уйди они — мы дёрнем вертушки. — Карасёв рассуждал вслух. — Рассыпься пешком, замёрзнут нафиг, плюс средства поиска выщелкнут по одному. Сдайся — срок, согласен, не год, не два, не пять. Но у нас же мораторий. — Он повысил голос, сокрушаясь. — Да и мы — не фашисты какие. Не понимаю. — Констатировал подполковник.

Иван подошёл к нам, потерянный и молчаливый. Снял и бросил на землю шлем. Забрало было поднято, на стекле змеились трещины от попадания.

— Они не посвящали никого в планы. Но слухи были бы, наверное. — Он пожал плечами. — А так, больше было разговоров, кому отдаться. Главный даже не появлялся, как Андрея зачморили…

— Кощей, что за жаргон? — Сергей оставался Сергеем даже сейчас.

— С кем поведёшься, так тебе и надо. — Переделал он старую поговорку. — Но по существу, — он обвёл рукой происходящее, — вот это вот — ересь полная. Не должны они были…

Он не договорил. Во дворе послышался рык ещё одной боевой машины.

Эта БМП не спешила. Медленно перебирая гусеницами, она выползала в нашу сторону. В открытом башенном люке на половину тела выглядывал мужчина в парадном кителе с блестящими на левой стороне наградами.

Левой рукой он удерживал полусидящую на башне не по погоде раздетую женщину, зажимая локтем шею, правой — держал у её виска тяжёлый пистолет. Стволы боевой машины были направлены выше нас, демонстрируя отсутствие персональной угрозы, однако, Марат прошептал

— Внутри два ядра. Маги.

Женщина не кричала, не сопротивлялась, но глаза молили о спасении. Полузадушенная, замёрзшая, она уцепилась ладонями в удерживающую её руку, как будто больше боялась, что упадёт.

Мужчина смотрел на нас с выражением неизбывной ярости.

— Вон!.. Убирайся!.. Тварь!..

Каждое действие сопровождалось рывком пистолета, как будто он хотел его перевести на новую цель, но боялся отпустить заложницу.

— Бросай оружие!.. — Его крик перекрывал грохот и рёв техники.

Затем, мужчина, видимо, что-то скомандовал или дёрнул ногой и через выбитый триплекс по нам полоснула молния, замершая в паре метров от нас. Яркая голубая линия остановилась, упёршись в невидимую стену, сократилась в одну горячую точку супер-сварки и затем медленно угасла.

Я не успел понять, что происходит, но Татьяна уже кричала:

— Не-е-е-ет!..

Марина шагнула вперёд, потянулась назад руками. Как тогда, дома… Я не видел её братьев, но почувствовал, как в неё воткнулись два потока. Тонкие, чуть прерывистые. Несущие тепло и поддержку.

Через мгновение добавился третий. Широкий, спокойный, ровный, как равнинная река.

Руки зачесались, на кистях на поверхность из-под кожи поднялся чёрный рисунок, сейчас пульсирующий в такт чужому сердцебиению.

Зверь был при мне. Я даже специально посмотрел на него. Он жадно смотрел вперёд, не решаясь двинуться, помня нашу с ним борьбу.

На этот раз было иначе. Тонкая линия, медленно расширяющаяся от ног девочки, волной вымораживала влагу, создавая лёд и иней на земле. Уткнулась в лобовую броню машины, которая по инерции проехала ещё пару метров, заглохнув перед тонкой хрупкой фигуркой.

Лёд наползал по корпусу снизу-вверх, заставляя металл трещать. С хрустом осыпались гусеничные траки, разбиваясь о замёрзшую землю. Навесное оборудование взрывалось пылью от внутреннего напряжения, выпущенного на волю.

Внутри кто-то успел нажать электроспуск, но пламя, вылетающее из ствола, чуть подсветив на дульном тормозе и создав тени, спряталось обратно, испугавшись абсолютного порядка. Снаряд так и не вышел, а ствол рассыпался серыми кристаллами.

Наконец, броня не выдержала окончательно, и машина развалилась, пожираемая распадом атомных связей.

Мы были прикованы к зрелищу. Это было невозможно и это было.

Два человека внутри БМП упали на землю как сидели. Один с жестом, застывшим на рукоятках прицела, второй — мехвод, боровшийся с умирающей машиной.

За ними рухнула башня. Мужчина выпустил свою жертву, мягко съехавшую с разрушающейся башни по пыли от собственного платья. Китель и награды мужчины распадались дольше, как будто их удерживала его воля.

Он стоял. Плакал. Пытался поднять пистолет и поднести его к виску. Рука дрожала.

Наконец, он пересилил себя. Зажмурил глаза.

Порыв ветра взметнул пыль, швырнув один из клубов в лицо стоящему.

Мужчина открыл глаза, понял, что он абсолютно голый, с пистолетом в руке.

Окончательно сломался, сел… рухнул на невозможный лёд. На грязном от пыли лице слёзы чертили длинные дорожки.

— Кретины. Всё самому делать. — Ивана было не узнать. Искажённое ненавистью лицо, вскинутый к плечу автомат. Зрачок ствола, направленный на Марину.

Моя левая рука ударила его в шею, туда, где заканчивался керамопласт.

На пальцах само собой заиграло тёмное пламя.

Голова покатилась, на ходу меняя черты лица. Исчезли ожоги, нос сузился, контур губ приобрёл другую форму. Волосы сами собой отросли и изменили цвет.

Они не менялись. Просто мы стали видеть иначе. Как будто просыпаясь, выползая из чужого сна.

Тело рухнуло, лишённое контроля.

Я поднял руки вверх, показывая, что сдаюсь.

Сергей сделал шаг вперёд, не выпуская меня из поля зрения. С брезгливостью поднял голову за волосы. Посмотрел ей в выпученные глаза.

— Бедный Йорик. Я знал его… — Он обвёл нас взглядом. — Поздравляю, товарищи офицеры. Нас поимели. — Затем повернулся в сторону голых мужчин на месте БМП. — И вас тоже.

— Это же… — у Маргариты дрожали голос и руки.

— Да. Тот самый «репортёр», — закончил за неё полковник.