Глава 23. Декабрь 2017. Нижегородская область.

Легче стало, когда меня попытались перевалить на койку. Занятное, должно быть, мероприятие, сваливать с носилок того, кто тебя может поглотить. Так и не смогли перекатить.

Очнулся со смехом, заставил уронить одну из сторон. Благо, на кушетку.

Заставил смеяться уже всех.

На шум прибежала Татьяна. Взмыленная, как будто занималась физическим трудом. Настя с испугом на лице, оторвавшаяся от отца. Лена. А она-то что здесь забыла?

Кинулась к санитарам. Понятно.

Внутреннее я методично отмечало происходящее, превратив меня-общего в отстранённый компьютер. Собирай сведения, копи их, обрабатывай. А выводы сделаешь потом.

Не хочу потом. Хочу быть собой.

Хочу желать промокнуть капли пота. Успокоить девушку, переводящую глаза с одного человека на другого. Дать понять, что всё хорошо, и никто не пострадал.

Нахлынуло разом. С остатками синестезии. С отголосками чужих эмоций.

Вернулось своё. И, главное, вопрос.

— Вы пациентам браслеты надели?

— Нет, только три пары остались. — Непонятно, чего в голосе Насти больше, сожаления или тихой радости. — Там ещё в Москву несколько штук отдали.

— Меня безумно, — какое хорошее слово, — радует, что Тюрин считает нас способными выбраться из любого кризиса.

— А теперь выключай сарказм и вперёд работать. — Появление Маргариты я прозевал.

— Как они там?

— Я не знаю, что ты делал, я видела только внешнее проявление. Но… следующий раз — без меня.

— Я не спрашивал, как ты. — Почему-то её пассаж ударил куда-то в центр души. — Я спросил, «как они?»

— Даже не «как брат?» — хороший замах.

— Это я понимаю. — Настя встрепенулась с потаённой надеждой. Не будь здесь Маргариты, спросила бы. — Я не знаю, как отреагировали люди, когда им вместо них самих в место для души каша нагадилась.

Таня поморщилась. Ну а что я должен был говорить? Лоскутная душа? Красиво, конечно, но куда вся дрянь делась, что я из потока хлебал?

Перед глазами появился Зверь. Он явно был где-то не здесь. С кем-то ещё. Помогал или смотрел. Но совершенно точно не отлёживался.

Его морда притиснулась ко мне, и язык лизнул по лицу.

Сочувственно, что ли?

До меня дошло. Я завыл. Не хуже Зверя.

На меня смотрели со страхом. Разумом я не мог их осуждать, а в душе шевелился тёмный спрут, поднимая со дна всю ту бурую дрянь, которая осталась во мне как в фильтре грубой очистки.

«А что ты хотел, родной?» — подсознание тут как тут. — «Чтобы всё исторгнуть, нужно промывание делать. Слабительные пить. Есть у тебя? Успел затариться? Жаль…»

Загоняя ехидное «Я» туда, где ему место, я как можно спокойнее попытался успокоить собравшихся.

Таня обняла буквально с первых слов, понимая, куда ведёт рассказ. Ещё бы, сама, небось, была бы рада туда же слить вину и воспоминания. Надеялась на остаточный эффект? Ха!

Почувствовав мою дрожь, прижалась сильнее. Едва подавил в себе морального урода, чтобы не оттолкнуть. Хватило ненадолго.

Насте потребовалось немного больше, чтобы округлить глаза. Блеснули слёзы. Ага. Николаю не придётся испытывать страдания за то, что оставил детей, вместо того, чтобы поговорить, забрать с собой и развестись по-человечески. Да и за погибших бойцов можно не переживать. А уж про магов…

В какой-то момент поймал глазами Зверя, который лежал, закрыв лапами глаза. Что, в «испанский стыд» играешь? Лучше бы помог, распределил мерзость по владельцам, чем сливать в котёл.

Он повернулся ко мне и укоризненно помотал головой.

Маргарита наблюдала за мной, и в какой-то момент не выдержала.

— Лёш. С тобой всё в порядке?

— Со мной? Со мной просто отлично всё. Ты даже не представляешь, насколько. — Надрывно-ехидный тон бил по ушам. Мне было тошно от самого себя.

— Не юродствуй. — Она сделала шаг поближе и начала рассматривать как экспонат. Взяла руку, на которой заметно удлинились тёмные линии, став толще и чётче.

Одним движением рванула ткань, расползшуюся по шву. Тёмные змеи оплетали предплечье, заползая на плечо и ключицу.

Таня отшатнулась, но затем, жалея себя за малодушие, обхватила, перебирая, впрочем, те места, где должны были быть чёрные линии. Они никак себя не выдавали, не выступая сверху, не шершавя кожу и не проступая потом или кровью.

Они просто были. Но её пальцы тщились найти отличие, как будто, нащупав его, можно было отворить эту змею и выпустить весь яд.

«Отсосать его, не сплёвывая», — вновь мерзко хихикнуло подсознание, напитываясь дрянью. — «На всех поделить, как положено».

Я заскрипел зубами. Мне было тяжело осознавать себя сточной ямой, но какая-то часть меня уже постепенно привыкала, расчётливо анализируя, что можно теперь сделать.

Получалось — многое. Можно не жалеть о сделанном, несделанном, желаемом. Можно не переживать о лжи, не рефлексировать над тем, что и как кому сказал. Много чего. Но, главное… демон-искуситель дождался звёздного часа… можно не докладываться, если случайно, совсем случайно, ну… в крайнем случае, нарочно… выпьется какой-нибудь кукловод. Или два.

— Изыди! — Проорал я.

Вокруг меня образовался круг. На пальцах Татьяны заиграла тень огня.

— Ты чего?!

— Я… я — токсичен. Я разбудил в себе, — специально промолчал о чужих эмоциях, — что-то настолько мерзкое, что по здравому размышлению, меня нужно… утилизировать. Я не могу сейчас видеть людей как людей… мне…

— Это… как? — перебила она меня. Отсветы пламени стали немного ярче.

— Это когда ты о нём переживаешь, а он думает, какую ты выгоду из этого получишь. — За меня ответила Маргарита. — Так?

— Прям вот как только что из моей головы. — Я попытался пошутить. Вышло жалко.

— Но ты же сейчас сидишь, говоришь с нами? Всё же нормально?

— Это пока я себя в тисках держу. Чуть расслаблюсь, перестану только и исключительно разумом реагировать на события... — меня потянуло на лирику.

— Но ты же себя вот смог пересилить, ну… когда инициировался. — Наивная девчонка. Всё ещё верит в исцеление для всех.

— Настя. Не трогай его сейчас. Нужно, чтобы он понял себя. Осознал. Оценил… — Маргарита говорила правильные, но совершенно пустые слова, — последствия. Возможно, психотерапия. Горячев, наверняка знаком со специалистами…

— Что ты несёшь? У вас перед глазами бомба замедленного действия. Человек, у которого вместо души — мешок дерьма. Вам надо, пока я в сознании, усыплять меня нафиг, или пристрелить, пока не поздно.

— Почему, Лёш?! — Татьяна плакала. А я уже видел, что плачет она не по мне, а по себе. По тому, что так хорошо могло начаться, по будущему, которое она начала строить.

На остатках воли я успел сказать.

— Потому что сейчас я перестану сдерживаться, и вы получите что-то похлеще «Американского психопата»…

— Он прав, — сказала Маргарита, и, сделав два быстрых шага, ударила меня с правой в висок.

Мир померк.

— Очнулся? Сколько пальцев? — рука Сергея перед носом, голос, дыхание человека, который не успел поесть с дороги.

— Не мельтеши. Три. — Я сел. Самоконтроль не восстановился, забившись в угол, как ребёнок, который рассказал родителям о двойке и получил ремня.

— Отлично. А теперь вытираем сопельки и идём работать.

— Больничный у меня. Травма на производстве. — А эта версия меня мне даже больше нравится. Вон как отшатнулся. Полковник.

Это было больно. Отшатывание оказалось набором дистанции, чтобы влупить в грудную клетку. Отбросило на стену.

На правой руке появилось тёмное пламя.

Властный голос вернул меня на место.

— Встать, майор. Руки по швам. Глаза разуй!

Тело отреагировало первым. Уже стоя увидел двух бойцов в углах комнаты, направивших на меня автоматы. Серьёзный заход.

Видимо, я присвистнул вслух, потому что Сергей зло заметил, потирая костяшки.

— А ты думал, я тебе буду эго чесать? Хочешь быть моральным уродом — будешь моральным уродом. — Зло — это я придумал, это, наверное, я бы так говорил, а он был спокоен, как в центре бури. — Только приказы никто не отменял. А гавкнешь не по делу…

Полковник отступил на шаг, взял с тумбочки длинный… ошейник?

— У тебя такой закреплён. Внутри электроники — мама дорогая. И заряд взрывчатки. Попробуешь снять — взорвёшься. Попробуешь напасть на кого-то из своих — взорвём. Всё просто.

Выглядело действительно просто. Я потянулся руками пощупать «подарок», но был остановлен Сергеем.

— Команды «разойтись» не было. Доложить о результатах операций.

Пошатываясь от отсутствия трости и Зверя, который смотрел на меня из-за спины полковника, я рассказал о том, что получилось сделать с Родионом и о том, что не получилось с семерыми.

— Херово ты операции планируешь, майор. Ладно бы себя на брата разменял, а то и брат ещё в коме, и сам в не пойми что превратился. Ну ничего, армия и не из таких людей делала.

— Серёж, лучше убейте. Я девчонкам не говорил, но я не просто в себе дрянь со дна взбаламутил, я чужой нахватался. — Его резкости и грубости хватало, чтобы пока держать себя в руках.

Он взорвался.

— Да вы достали. Одна ноет, чтобы её отстранили, вторая просится на передовую. Ты ещё. У вас тут что, вирус какой-то?

Я попытался понять кто есть кто, но не преуспел.

— Работать, работать и ещё раз работать. Чтобы на всякую ересь времени не оставалось.

— Да блин, Сергей! Я же тупо опасен.

— Как будто остальные тут погулять вышли. Хватит ныть, майор! А будешь паинькой, я тебе конфетку дам. — Он помолчал, заставляя меня отслеживать его движение по комнате глазами. — В Думе выявили агента влияния. Вы правильно допетрили.

«Эх, какой бы хороший несчастный случай мог произойти…» — На лице ничего не дрогнуло, но Сергей что-то уловил и понял по-своему.

— Пока его не трогали, но вычислили почти на все сто. Твоя задача будет взять его.

— В одиночку? Я же тоже…

— Увы, да. Но ты будешь знать, что он — не он, мы надеемся, что он не успеет тебе мозги провентилировать. — В голосе уверенности не было. — И у тебя будет стимул.

— Ошейник снимут? За ухом почешут? — строчка из песни группы «Пилот» вырвалась без спроса.

— И всё простят… — вернул Сергей. — Почти. Поскольку невозможность «перевербовки» мы отстояли…

До меня не сразу дошёл смысл фразы. А когда дошёл и я успел там, на дне, порадоваться, то уже звучало её завершение.

— …то перед ликвидацией ты сможешь отдать «наворованное». — Это была пощёчина. Смачная. Всей пятернёй. Обидная. Заслуженная. Максимум того, что они с Тюриным могли бы для меня сделать.

Я упал на кушетку не в силах стоять и отвечать здраво.

Три часа сборов. Три часа невозможного ожидания. Три часа людей, прячущих взгляды. Несмотря на ночные часы, на базе было людно.

С Таней к счастью не виделись. С Маргаритой тоже.

Взгляд на спящую у постели Николая Настю ничего не принёс. Ни облегчения, ни злости. Что ж, уже неплохо.

Надежда, подаренная Сергеем, позволяла оставаться старым собой, оттеснив нового меня куда-то в глубину. Это казалось не таким сложным, как я опасался, но я чувствовал, что тот котёл внутри недолго будет закрыт крышкой.

— Товарищ полковник. А мы уверены, что в Думе только один человек «работает»?

— Рассчитываем. Его смогли именно вычислить по привычкам. Затем размотали цепочку и нашли труп. Правда, если совсем честно, — он видел моё состояние и старался не провоцировать, понимая, что сейчас я тоже настроен конструктивно. — Труп нашли изначально. И по татуировке под мышкой вычислили человека.

— Даже так?

— Специфическая очень. Ну а потом сильно удивились, что человек этот продолжает ходить на работу, и не знает, что он труп. — У Сергея прорезалась жёсткая нотка. — Здесь у государства запас юмора и закончился.

— Небось, ещё и привычки остались те же?

— Да, но женщина, с которой он эпизодически «дружил», пришла в полицию и заявила, что Вася — не Вася. А там по цепочке. Ну и вчера уже всё сложили.

— Мда. На случайностях. — Протянул я.

Сергей посмотрел на меня, пытаясь понять, чья реплика, мысленно махнул рукой и ответил.

— Собственно под такие случайности и формировали горизонтальную сеть.

— И всё же. Почему только один?

— Потому что я бы, да и другие тоже, второго в СовФед бы запустили.

— А не слишком борзо? Сразу и туда, и сюда? Ещё в Верховный суд третьего и вообще.

— Верховный суд отпадает. Там квалификация нужна. Легко прогореть. И людей мало. Дублировать в Думе — смысла нет, достаточно ведь влиять на принятие того или иного закона, — он объяснял, как маленькому, — причём не напрямую, а через ключевых персонажей — главы комитетов, значимые лица во фракциях.

— То есть, в верхней палате будет что-то аналогичное?

— Не знаю. У нас есть подозрения, но там зацепок нет, и, возможно, придётся действовать жёстче.

— Неужели на это санкция дана?

— Увы.

Я ожидал любое другое слово, но по здравому размышлению, понял, что да. Государство и законотворчество — скомпрометированы. И дороги назад нет. И времени на переигрывание — тоже.

— Последний вопрос. — Я потупил глаза.

— Ошейник? — Сергей заставил меня поднять взгляд.

— Нет. Кто настаивал на «перевербовке» агента?

— Я тебе потом скажу. Если получится.

— Наш дорогой куратор? Его ещё слушают?

Полковник поморщился.

— Просто так «оттуда» не уходят. — Он посмотрел на моргающий коммуникатор. — Одевайся. Поехали.

Сидел в самолёте я рядом с Сергеем. Марат и Алия заняли место подальше, что было тем ещё знаком. Вера при загрузке прошла мимо, морща нос, за что отец её негромко что-то стал выговаривать.

Зря.

Наверняка, от меня сейчас смердело так, что заставь её что-то сказать, она с детской непосредственностью расскажет так, что будешь неделю оборачиваться.

Десяток мест заняли бойцы, механики расположились рядом. У рампы на подвесах была размещена броня.

«На случай контроля», — пояснил полковник.

Я уже понимал, мельком увидев обычные пистолеты-пулемёты, которые не пробьют керамопласт. О том, как будет себя чувствовать человек, который направил оружие на своих, и чего это ему будет стоить, никто не думал. Главное — результат. О цене — потом.

Спать я боялся, опасаясь, что потеряю контроль.

Когда набрали высоту, попросил Сергея поправить ошейник, потому что дышать было тяжеловато. То ли психосоматика, то ли реально что-то, но он только развёл руками, сказав, что регулировку не предусмотрели, поэтому придётся потерпеть.

Медленно копилось раздражение.

К счастью, перелёт до Жуковского прошёл быстро, как будто небесные извозчики гнали свою повозку изо всех сил.

Выгрузились по-военному споро. Распределились по машинам. На Тверскую успели с хорошим запасом.

Чем ближе подходило время к пересменке, тем сильнее меня бил мандраж. Уже ощущался прорыв той стены, что удерживала муть. Ещё не насквозь, но как будто цемент вокруг кирпичей уже раскрошился, чуть подложить рычаг…

Отставить! Негативное мышление.

Алия взяла себе роль уборщицы, и сейчас стояла, намывая окно. Рядом с ней держался молоденький охранник, который по рассказам коллег, не пропускал ни одной юбки — сыграет на достоверность фона.

На Тверской четыре усилиями ФСБ взяли по служебной надобности квартиру в краткосрочную аренду, и теперь там в улицу всматривалась Вера, рядом с которой нёс службу один из бойцов, уже собравший снайперскую винтовку.

Наверное, прежний я протестовал бы.

Марат был внутри, я его не видел, но старший смены сказал, что возможность для контроля входящих у него будет отличная.

Постоянной охране заменили оружие на муляжи. Дали выпить успокоительного, чтобы психоэмоциональный фон не спугнул противника. Дополнительно к моменту подхода мозголома к зданию должна была заверещать пожарная сигнализация.

Мне закрасили тыльную сторону рук гримом, чтобы чёрные линии не выдали раньше времени. Проверил в который раз, легко ли выходит тазер из чехла. Быстро ли снимаются браслеты.

Минус десять минут.

Пора отпускать себя?

— Идёт. — Шепчущий голос в наушнике. — На фотографию не похож абсолютно. Но Вера говорит, внутри сотня лиц и голосов.

Значит, пора.

Неприятное ощущение проползло под кожей. Затихло. На первый взгляд, ничего не изменилось. Но мельком отметил для себя похотливый взгляд охранника, присматривающего за Алией и её ложную скромность.

Открылась входная дверь, впуская ветер и слякотный воздух, крутнувшиеся в тамбуре, перед тем, как осесть на запотевших стёклах. Скрип второй двери, писк рамки. Совершенно обыденное: «Ах, да», и банка энергетика, из кармана перекочевывает на стол. Рядом ложится кирпич смартфона.

Повторный проход.

Тишина.

Мазнув глазами по паре у окна, по мне, скучающему около дверей гардероба, здоровается со старшим и парой сослуживцев.

В наушнике уже отметились и Алия, наконец-то соизволившая оторваться от нового ухажёра, и Марат, который, небось, присматривал за дочерью. Благое дело, пусть ещё Борису скажет. Заранее, чтобы не было сюрпризов.

Дожидаюсь, когда цель снимет тяжёлую дублёнку. Неужели их ещё носят? Старший смены говорит, что наш подопечный всегда раздевается ещё до входа в гардероб. Привычка, делающая его на шаг ближе к поражению.

Попадаю в его поле зрения. Делаю шаг вперёд, протягивая руку.

— Привет! — На его лицо выползает подозрительность, впрочем, пока ещё не превращающаяся в паранойю. — Алексей. На стажировку.

Старательно изображаю радушие. Тошнит от этого. Но бормочу бессмыслицу, пытаясь заглушить шум сервоприводов, спрятанных под широкими штанами. Трость решили не брать, так как лишала одной руки и сложнее было бы легендировать.

— Елисеич, — говорю прозвище старшего смены, дёргая головой в сторону. Он зачем-то напряжённо следит за ней. Явно знает о жесте, а не чувствует его подкоркой. — Сказал, что с тобой я быстрее всех освоюсь.

Наконец, до лже-охранника доходит смысл моих слов, он вымучивает улыбку и делает шаг вперёд, к остановившемуся мне. Протягивает правую руку, и, похоже, всё-таки просачивается в мой разум, потому что резко меняется в лице, зрачки расширяются на мгновение, как диафрагма фотоаппарата, левая рука судорожно тянется туда, где должно быть оружие, и, не находя его, дважды сжимает воздух.

Рвусь вперёд. В тишине жужжание звучит не хуже металлического дребезга. Его рука выставлена вперёд, как будто он забыл о ней в пользу более эффективного механизма.

«Не в этой жизни, падлюка», — заранее расчеловечиваю противника, хватая его ладонь.

Успеваю обратить внимание на ссыпающийся с ладони грим.

«But my smile still stays on…» — допевает за меня подсознание перед тем, как я проваливаюсь в липкую яму.

Каждый такой опыт был уникален, но этот перебил их всех. Мы со Зверем стоим посередине небольшой площади, как будто выстроенной для лего-человечков, если бы они были ростом в локоть. А вокруг десятки, если не сотни безликих фигурок.

Изредка среди них появляются нарисованные лица, но в большинстве своём там нет ничего. Они бегают вокруг, суетятся, мельтешат, что-то таскают. Центр внимания — где-то чуть дальше, за большим домом, напоминающим особняк в стиле Викторианской Англии.

Зверь шокирован. Он ждал сражения. С кем-то равным по силам или превосходящим. С человеком. Монстром на худой конец. На этом слове я осматриваюсь. Нет, я выгляжу, как и раньше. А владельцы…

Наконец, они обращают на меня внимание. Останавливаются. Собираются стеной у входа в дом. Каждый при оружии.

Смеюсь. Это настолько нелепо, что…

Взываю от боли. Самый шустрый, пока я пялился на толпу, обошёл сзади и врезал по ахилловому сухожилию свинцовой трубой. Зверь перекусывает наглеца, который сизой крошкой рассыпается у него во рту. Невесть откуда появившийся ветер сметает её к центру площади, и фигурка снова собирается в единое целое. Даже труба в руках. На лицевой части головы проступает лик. Ещё нечёткий, но явно что-то означающий.

Довольные результатом, человечки бросаются на нас со Зверем, размахивая оружием. Первые пару десятков с лёгкостью собираю косой, успевая порадоваться их тупости и тому, что здесь она проявилась как часть меня. Зверь, рванувший в толпу, кружится на месте, отбиваясь лапами и перекусывая зубами тех, кто подбирается слишком близко.

В центре площади крутится вихрь, который уже принял вид торнадо, собирая пыль от рассыпавшихся телец. В особняке светится только пара окон, где мелькает тень.

«Ищи ветра в поле».

Подсознание, ты за меня или против? Я не уверен, что смогу пробиться даже к одной цели и неправильный выбор будет фатален.

Нет, к особняку не пробиться. Я просто устану махать косой даже здесь.

Иду на помощь Зверю, собравшему вокруг себя толпу человечков. Моего инструмента они начали побаиваться, либо решили, что Зверь — слабое звено.

Каждое движение прорубает просеку. Мне даже в текущем состоянии это вызывает оторопь. Это даже не колония муравьёв. Это что-то невообразимое, как роботы под контролем.

Удар. Ещё один. Зверь отпрыгивает назад, ко мне, стряхивая с себя тельце, которое он отбрасывает в беснующийся на площади вихрь. Неожиданный вопль доносится оттуда. Что-то пошло не так.

К счастью, здесь я цельный, и ноги мои здоровы. Пинаю ещё одного со всего размаха, чуть уменьшив размах и давая подобраться ближе.

Тело, к счастью, не разлетается пылью, и влетает точно в центр вихря. Повторный вопль заставляет вскипеть кровь тёмной радостью. Коса полыхает тёмным ореолом, впервые за время пребывания здесь.

Ещё один проход. Мрачный Жнец взимает свою долю, и я с удовлетворением вижу, что половинки на местах разреза подтекают как подплавившаяся пластмасса. Лезвие набирает мрак, поглощая даже тот свет, что имеет неосторожность попытаться проскочить рядом с ним.

Поражённые начинаются рассыпаться только сейчас, теряя крошки в замедленной съёмке. Зверь, неодобрительно поглядывая на меня, в то же время принимается сгонять толпу, чтобы мне было удобнее вести косой.

Противники после третьего прохода попробовали изменить тактику. Запрыгивая на плечи друг другу, они попытались создать стену, чтобы оказаться на нужной высоте, но Зверь кометой врубился в строящуюся фигуру, разнося её и создавая хаос.

Моя мрачная радость наполняет косу силой, заставляя её потрескивать багряными разрядами вдоль лезвия.

Вихрь уже не успевает обрабатывать и пересобирать поверженных, часть из которых не может развалиться для реинкарнации. Его бессильное подвывание действует как победный марш.

Толпа поредела на треть. До центра площади четыре шага — десяток взмахов.

Жжение в правом глазу заставляет осознать, что по мне течёт пот. Начинает сказываться усталость. Улучив момент, оборачиваюсь оценить свою результаты труда. Мрачная гордость добавляет сил. Но радоваться рано. Из дверей особняка высыпается ещё одна группа. Они одеты в какую-то парадную, нет, даже церемониальную одежду и несут с собой пики.

Адаптация? Или последний резерв?

Зверь скулит, пикинёры более стойкие, и не сбиваются в толпу, заставляя его беречь лапы. Но мне остаётся четыре взмаха до вихря.

Вихрь набирает силу и из него высыпает большая группа. Плохо, те, что лежали сзади, снова пошли в дело. Издаю бешеный крик, на миг заставляющий замереть человечков, и в это время делаю широкую просеку.

Зверь смотрит на меня с тоской, рвётся в самое пекло, и противники, потрясая оружием, бросаются на него, забывая обо мне.

В мрачном озлоблении на миг вспыхивает звёздочка признания его самопожертвования и я в два шага перепрыгиваю пару замешкавшихся врагов. Коса, разрубая само пространство, впивается в вихрь, и в меня начинает литься такая знакомая сила.

На руках под кожей вспухают тёмные полосы. Теперь они проступают как вены. Усмехаюсь, никогда даже в мечтах не представлял себя культуристом, но получил атрибут там, где играет роль подсознание.

Как многого я о себе не знаю. Ничего, пара-тройка таких вот походов за зипунами, и силы хватит перелепить себя по образу и подобию. Неожиданно в голову возвращается мысль об ошейнике, и стыд, как горячая лава, начинает растекаться по черным каналам под кожей.

Вихрь практически угас, превратившись в маленький, не больше ладони смерчик, в панике пляшущий на брусчатке площади. Мелкие крошки, попадаю в него, но не могут слипнуться во что-то большее.

Оставшиеся обитатели отступают к особняку, даже не пытаясь добить Зверя. Он лежит с закрытыми глазами. Тяжёло дышит, а из ран, скрытых под дымной шерстью, сочится неожиданно яркий ихор.

Меня жжёт изнутри. Невыносимо ощущать то, что расползлось под кожей, хочется вывернуть себя наизнанку. Непонятно, где моё, где наносное.

Опускаюсь на колени перед Зверем. Он пытается открыть глаза, но веки падают обратно. Коса мерцает и исчезает. Нет, с её тёмным обрамлением она сейчас не помощник.

Кричу, вновь разрывая тишину, заставляя человечков плотнее вжаться друг в друга около входа в здание. Закрываю глаза. Меня захлёстывает вал всего, что есть во мне. Чередование светлого и тёмного, грязи и чистоты. Всё вперемешку и уже не разобрать. Подношу руку ко рту, нащупываю толстую жилу, которая пытается ускользнуть от зубов.

Рывок. По руке что-то течёт. Наклоняю, чтобы стекало в ладони. В глазах сливается, отражаясь от самого себя, но понимаю, что подсовываемое сейчас к морде Зверя имеет разную структуру. Грязь просачивается между пальцев как жирный густой мазут, капая и вскипая на камнях, а сверху подрагивает тонкий слой сверкающих искр.

То, что внизу, не успевает просачиваться, но сильнее разводить пальцы боюсь — утечёт всё. Глажу второй рукой между ушей, чувствуя редкое подрагивание… пульса? Зверь с шумом втягивает носом искры. На миг замирает и затем шумно чихает, разнося оставшееся в ладони. Тёмные облачка разлетаются как в детских рисунках взрыв.

Оседая на площадь, трепещут, вгрызаясь в камень.

«Ну ты и ло-о-о-ось…» — вспоминаю старый анекдот. Зверь фыркает повторно, бока ходят ходуном, но лежит недвижимо.

«А ты думал, одним глотком отделаешься?» — подсознание исторгает тот же яд, заставляя сомневаться в причинах и мотивации.

— Заткнись, мразота! — Не выдерживаю, кричу вслух, размахивая руками. Драгоценные искры слетают с ладони, медленно кружась в беспечном танце.

В окнах особняка снова какое-то шевеление. Непонятно, что там может быть, если Источник я почти опустошил.

Рана на запястье начинает сочиться сильнее. Обхватываю кистью раненую руку, сжимая, провожу вниз. Ладонь начинает наполняться быстрее.

Держу у самого носа Зверя, который мелкими частыми вдохами втягивает их в себя. Густая смола каплет вниз. Уже образовалось углубление, в котором как в пруду, отражаются непойманные искры.

Ихора всё меньше. Теперь давлю раба по капле.

Как ты там, говорила, Настёна?

«Жалкое, мелочное страданьице»? — вот, полюбуйся, точно по Чехову. Антон Павлович был бы счастлив описать такое…

Откуда-то прилетает камень, попадает Зверю в бок.

Взрываюсь. Твари! Как посмели!

Снова на ногах. На запястье — заросшая отметина, проходящая по вене и по чёрной линии. Вот даже как? Успеваю удивиться.

Ноги отсидел. Не чувствую, но это не мешает мне рвануть вперёд. Не оглядываюсь, уворачиваюсь от ещё одного камня. Зря дал возможность «отдышаться».

«Нет, не зря», — мягко поправляет подсознание, формируя образ Зверя. Молчу, удивлённый.

На особняке над дверью успеваю прочесть «Semper Occultus», но не успеваю понять. Потом.

Сейчас в руках снова воскресает коса, на сей раз лезвие ничем не примечательно. Нужно опять накопить злости? Недостаточно того, что они сопротивляются?

Злиться на эту ненастоящую орду, заметно поредевшую от моих действий, не получалось. Один-два храбреца с зачатками лиц на десяток безликих что-то пытались сделать, но это больше вызывало жалость и уважение.

Сгрудившиеся около входа, они держались вне досягаемости косы и не представляли для меня явной угрозы, и я постучал в окно, играющее светом. Внутри кто-то заметался, и тень мелькнула в одном из соседних окон.

Я постучал и в него, немного переборщив. Рама треснула и подалась внутрь. Тень перебежала в следующую комнату. Это начинало раздражать. Третье окно я выбил рукоятью косы, звон стекла удивительно музыкально наполнил пространство мирка.

Внутри мелькнул человечек в старомодном костюме. Я не успел его рассмотреть, но было походе на судейскую мантию и парик с буклями.

Вглядываться было некогда, потому что охрана у входа, получив приказ, рванула в самоубийственную атаку.

Последнее, что я отметил, взмахивая косой, — из трубы, которая, видимо, поднималась из камина в первой комнате, пошёл жиденький дымок, как будто горела бумага.

В голову пришла мысль. Отпрыгнув чуть назад, потратил один из ударов, срезая угол дома. От середины верхних окон, наискось. Крепкая кладка устояла, и цельный кусок съехал вниз, постепенно ускоряясь.

Фигуры видно не было, и я затоптал ногой камин с медленно разгорающимися старомодными свитками. Вновь махнул косой, отгоняя подступающую охрану. Те почему-то отшатнулись, как будто в них стал просыпаться личный страх.

Свитков было очень много, десятки, если не сотни. Они валялись на земле, выпав из ячеек шкафов и ссыпавшись с полок. Но в камине лежало всего штук пять. Самое ценное? Или просто первое, что успел забросить? Непонятно.

Наклоняться — опасно. Оставшиеся защитники, хотя и твёрдо усвоили границы, но потеряй я контроль — навалятся.

«Это то, что кто-то хотел использовать при перевербовке?» — вопрос всплыл в голове. Что с ним делать? Уничтожать, прочитать, отдать старшим?

Никакой подсказки.

Я стоял, смотрел на обрубок особняка. На солдатиков, которые уже почти все носили лица.

Неужели это я дал им человечность?

Додумать не успел. На крыше открылся люк, и показался белый флаг. Ну как флаг — привязанный к пике парик. Видимо, наличие другого белого здесь не предполагалось.

За неимением гербовой…

— Выходи. — Голос разносится странным образом, теряясь в отсутствии эха. — Только кукол отгони подальше.

— Это не куклы. — Обиженный тон, человек, в тот же локоть, но настоящий, не игрушка.

— Это ты?

— Можно и так сказать. Ты не поймёшь. — Хозяин осмелел, но, впрочем, отвёл миньонов за торец дома.

Ко мне, ковыляя подошёл Зверь. Улёгся в ногах.

Человечек отшатнулся, но удержал себя в руках насколько смог. Продолжая косить на него взглядом, протянул руку.

— Поговорим?

Зверь рыкнул, но смотрел вполглаза, делая вид, что не сильно-то и заинтересован. Я же понимал, что без контакта с владельцем, цели не достичь. Протянул свою и коснулся ладони.

Боль! Но не изнутри, снаружи. Простая, даже немного честная. Ладони стали срастаться, сливаясь кожей, формируя единое целое.

Тонкие серые нити поползли по руке владельца этого мира, пытаясь охватить меня. Нырнули под кожу, пытаясь впитать мою суть. Это было даже занятно…

Один из любопытных усиков проткнул как иглой шприца кожу, вонзившись прямо в черноту под кожей. Набух, перенося содержимое. Начал корчиться, пытаясь остановиться, чувствуя отраву. Но не в силах совладать со своей сутью, тянул и дальше, содрогаясь, перенося чёрные капли заёмной дряни.

— До самой смерти! — Торжествующе провозгласил хозяин. — Теперь ты — это я.

Ещё десяток секунд, ещё чуть-чуть. Я с упоением ждал, когда этот Винни-Пух поймёт, что в дупле ни разу не мёд. В это время ещё пара усиков успела с транслируемым в сознание вожделением, присосаться к чёрным змеям.

Первая капля яда достигла души мозголома. Не знаю, почему он не мог отфильтровать её, возможно, все жертвы были слабее него, и он подавлял их заранее. Или никто и никогда не попадал сюда, в святая святых, и мой визави не знал, как это бывает?

Но понял он слишком поздно. На победной усмешке проступили капли пота. Горделивая, повелевающая поза превратилась в попавшего в капкан хищника. Ещё не понимая, откуда льётся отрава, он продолжал тянуть грязную муть.

— Что ты такое? — его голос был похож на скулёж старого бульдога.

Краем глаза я увидел выдвигающихся через заднюю часть дома человечков.

— Даже не думай! — Я погрозил указательным пальцем левой руки, окутав её тёмным пламенем. А чтобы дошло крепче, ударил по крыше рядом с ним, растворяя перекрытия.

В его глазах заметался страх, как несколько минут назад он сам метался по комнатам.

Я посмотрел на свою руку, три усика, вонзившиеся ранее, дёргались, но не могли вырваться. А в них мелкими дробными каплями переливалось моё естество.

Человечку было больно. Он горел от рафинированной дряни, от того, что я не смог отдать. От того, что было тяжелее всего тяжёлого, что я выхлебал из канавы. От того, что боялся исторгнуть, так хорошо оно ложилось на израненное сознание.

И теперь «оно само». Просто подарок. Не нужно воевать с собой. Пересиливать себя. Давить подсознание. Просто я покоряюсь сильному.

Сильный не совладал? Какая жалость.

Усики тянули с большей жадностью, но человечку не становилось лучше. Тот, кто всю жизнь живёт серой мышью, чья душа — тысячи безликих, не может победить рафинированные эмоции. Они сожгут его.

В отчаянии, он попытался слить дрянь в своих миньонов.

Даже смотреть на это было больно. Клубок окрасившихся во все оттенки коричнево-чёрного солдатиков, приобретших, наконец, индивидуальность, катался на заднем дворе. В ход шло всё. Руки, ноги, оружие, прорезавшиеся зубы.

И тишина. Они не умели говорить. А хозяин был слишком занят попытками оторваться от меня.

— Чего ты хочешь? — едва слышный скрип.

— Понимания.

— Власти? — он меня слышит? — Я дам тебе власть. Убери… убери… это. Ты будешь первым…

Отсутствующее эхо добавило: «из рабов».

Я улыбался, видя за ним серые тени его хозяев. Рабу не нужна свобода. Рабу нужны свои рабы.

— Выпусти. Я скажу всё.

А эхо вторило: «а ты будешь гадать, что правда».

— Не убивай. Я уйду. Насовсем.

А в глазах светилось: «И вернусь, как только ты успокоишься».

Чёрные нити на руках заметно сузились. Не ушли, оставили рисунок. Но уже не было бугристых канатов под кожей, не было пульсации, закрывающей живую часть меня.

— Убей! — Плача, прошептал владелец дома. — Пожалуйста. — В кустах последний «солдатик» механически стучал обломком сабли по тому, что раньше было такой же частичкой единого.

И теперь это было искренне.

Я посмотрел на Зверя. Он отрицательно покачал головой. Сам. Всё сам.

— Прощай, — я последний раз посмотрел на текущие слёзы человечка и левой рукой свернул ему шею.

Последний раз проводил груды свитков взглядом и через мгновение муторной тьмы вынырнул в лежащее на полу тело, рука которого сжимала до сломанной кисти руку мёртвого человека, похожего на хозяина особняка. Только без мантии и парика.

Повёл головой. Два зрачка автоматов. Тазер в руках Алии. Сидящий на корточках Сергей, поправляющий наушник.

— Марат говорит: «Лучше, чем хуже».

— П-п-подтверждаю. Это он. — Руки дрожат на кнопке спуска. На лице — слёзы. Оружие падает на пол. — Позвони Тане. Она очень просила.

Под растёкшимся и осыпавшимся гримом на руке пульсировали тонкие чёрные нити.

«Show must go on?»