Глава 32

«Сегодня будем кушать по-большому или по-маленькому?»

(Из вопросов учеников начальной школы.

Просторы интернета)

Музыка: «Первая любовь» (Женя Трофимов, Комната культуры)

«Не получается» (NЮ)

На стоянке меня уже ждёт Иван Игоревич, отец Томы. Тепло здороваемся с ним. Он у неё мировой мужик. Простой советский инженер, который сумел сохранить любовь к профессии спустя все эти годы.

- Ты как так умудрилась, Асенька? – спрашивает он меня, пока везёт домой.

- Да малышню из-под стекла спасала. – Не вижу смысла юлить, всё равно потом Томе правду расскажу.

- Ой, бедовая ты девчонка. Тебе мужик нужен такой, чтоб как за каменной стеной. А то всё сама.

- Да я нашла себе такого. Только он пока в моём городе остался.

- Ну если он такой, то недолго тебе здесь осталось, — хихикает Иван Игоревич, — на свадьбу-то хоть позовёшь?

- Ну-у-у, когда та свадьба будет, конечно, позову.

Так, болтая по сути ни о чём, доезжаем до моего дома, откуда мужчину подхватывает приятель. Они вечером уезжают на какую-то там крутую рыбалку, сейчас поехали закупаться в рыболовный магазин. Я машу рукой, дожидаюсь, пока они скроются из вида, и дворами отправляюсь в кафешку, где меня ждёт Макс. Мы о таких встречах договариваемся заранее. Всё-таки все его просьбы требуют оперативного решения, а сегодня мне точно есть что рассказать.

У нас здесь недалеко есть волшебное местечко с мини-беседками у воды. Каждый столик, на отдельном причале. Его очень любят влюблённые, бизнесмены, за определённую уединённость и приятную атмосферу. Хозяева стараются держать марку, и кухня тоже приличная. Обычно мы совмещаем приятное с полезным, и, действительно, обедаем на встречах. Но сегодня у меня так шпарит кровь по венам, что, кажется, я ни кусочка проглотить не смогу.

Захожу в «нашу» беседку, и Макс тут же подрывается. Вчера у него никак с работы сорваться до меня не получилось, а сегодня вот превращается в курицу-наседку. Так, забавно наблюдать, как здоровенный качок, чьи мышцы откровенно бугрятся под чёрной футболкой размера XXXL, скачет вокруг меня. Весь такой тревожный.

- Ася, бля! Как ты так смогла? – вместо приветствия выдаёт он, хватая меня за руки.

- Я вчера всё тебе объяснила. – Аккуратно забираю руки и сажусь за стол. – Ты заказ сделал?

- Объяснила: «ловила стекло над дурными детьми». Давай подробнее. – Макс тоже садится, но видно, что заведён. Глаза ввалились, складка на лбу стала ещё глубже. Непросто ему даётся это повышение. Дерьма, судя по всему, стало больше, а сил меньше. Плюс тащит же всё один. Насколько знаю, кроме вре́менных «подружек», у него никого нет. А бывшая жена такая…дама своеобразная, что даже говорить нечего. Сын живёт с ней, ну и c Петровским отношения у него соответственно сложные. Ничего хорошего женщина про бывшего мужа не говорит, накручивает ребёнка, а он треплет нервы отцу.

- Давай потом обсудим мою безалаберность. У меня есть очень важные новости. Скажи, твои спецы нарыли, что на девочку? – Макс становится серьёзным и собранным.

- Нарыли, но! Мы ещё вернёмся к вопросу твоих рук. И да, заказ сделал, тебе взял суп и салат. – Голос Макса меняется, становится сухим и канцелярским. - Девочку зовут Мирослава Дмитриевна Устюгова, 13 лет. Отмахала к нам почти две тысячи километров из самого Ставрополя, на нескольких перекладных поездах. Мать её умерла месяц назад. В разводе ещё до рождения ребёнка, девочку записали на отца по закону, в жизни её не участвовал. Опекун официально — дед, Сергей Иванович Солдатов. Приводов выше крыши, но всякая мелочёвка по административке: распитие, хулиганка. Зачем сюда ехала непонятно.

- Я знаю. – О! Этот алчущий взгляд хищника, учуявшего добычу. - К отцу она приехала. Дмитрий Егорович Устюгов – наш новый директор, вместо ЗИЛ. Мать перед смертью рассказала ей про него, а девчонка как-то вытрясла с его прошлого места работы город назначения. А дед с бабкой её продали в детдом. Вот это точно по твоему профилю. Ставрополь. Девочка. Красота. Ты там на генерала ещё не заработал?

- Кхм… такими темпами заработаю. Так…— он окидывает меня проницательным взглядом, — судя по твоему лицу, мы сейчас едим радовать потенциального отца?

- Без вариантов, — начинаю уже вставать я, — девочка очень на него похожа.

- Ну-ка сидеть! Сейчас мы поедИм и только потом, поЕдем. – Макс тоном жёстко выделяет ударения в словах, продолжает уже мягче. - Меня Влад и так закопает за приключения с твоими руками. Если узнает, что из-за меня ты ещё и не ешь нормально, ушатает на ринге.

- Ты чемпион мира по боксу и весишь килограмм на двадцать больше! – возмущённо восклицаю. Кто кого там раскатает?

- А он дракон в бешенстве! – хихикаю, но дожидаюсь заказа и с удовольствием ем. Хотя всё равно всю потряхивает от притока адреналина, переживаю за результаты встречи с Дмитрием Егоровичем.

····●·○·●·○·●·○·●·○·●····

Идём в школу вдвоём с Максом. Школа почти пустая, утренние секции и кружки отзанимались уже, учителя разбежались. На входе нас встречает офигевший охранник, подтвердивший, что директор на месте. Сегодня смена знакомая, и я прошу не предупреждать его заранее. Корочки Макса его окончательно убеждают.

- Ещё раз добрый день, Дмитрий Егорович. Можно мы вас отвлечём? – стучусь и заглядываю к директору.

- Добрый. Заходите, Агния Борисовна. Что-то случилось? – он дёргает бровью и вопросительно смотрит на огромного мужика рядом со мной, но всё равно вежливо указывает на гостевые стулья. – Присаживайтесь.

- Ну, можно сказать и так. Я здесь скорее в качестве моральной поддержки. Это мой знакомый из полиции, и он всё объяснит.

- Добрый день. Меня зовут Максим Маркович Петровский, полковник полиции, — Макс традиционно достаёт свои корочки, по-мужски жмёт руку, и только потом садится рядом со мной.

- Добрый день, чем обязан? — наш директор, к чести его, спокоен и собран, хотя напряжение и мелькает во взгляде, редко кто так реагирует на полковника Макса.

- Не переживайте, я по личному вопросу. – Кивает каким-то своим мыслям и в лоб спрашивает. - Скажите, вам знакома Павла Сергеевна Устюгова, в девичестве Солдатова?

- Конечно, знакома, это моя бывшая жена. - С нескрываемым удивлением отвечает Дмитрий Егорович, непроизвольно хмуря лоб. Весь его вид говорит, что вопрос не оставил его равнодушным: во взгляде загорелся интерес, между бровями пролегла складка, пальцы стучат по столу, отбивая незамысловатый ритм.

- А Мирослава Дмитриевна Устюгова вам известна?

Макс, блин. Мысленно ужасаюсь я, но мужественно молчу, не влезая в мужские разговоры. Кто же так сообщает! Ментяра! Брови Устюгова окончательно сошлись на переносице, он резко оттягивает узел галстука и хриплым голосом спрашивает:

- Кто? – голос хрипит, на лбу выступают крупные капли пота.

- Мирослава Дмитриевна Устюгова, 13 лет, — канцелярским тоном продолжает Макс. По лицу нашего директора видно, что выводы он делает правильные. Вопросы между собой связывает мгновенно, и с математикой у него всё в порядке. Кстати, а кто он по профилю преподавания?

- Нет, не знакома… - Дмитрий Егорович делает паузу и продолжает, будто кислород из лёгких у него откачали. - Прошу прощения.

Свежеиспечённый отец тринадцатилетнего подростка снимает галстук, расстёгивает воротник, откидывается на кресле и судорожно дышит, прикрыв глаза, пот тонкими струйками стекает по его вискам. Я, надеясь, что он ничего ещё не успел поменять в вотчине предыдущего директора, рванула в приёмную. При ЗИЛ здесь стоял кулер с водой. К моей радости, он нашёлся на том же месте. Наливаю стакан воды и быстро возвращаюсь. Устюгов так и сидит, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза. Дышит тяжело.

- Дмитрий Егорович, выпейте воды, — протягиваю ему стакан. Мужчина раскрывает глаза, пару раз расфокусировано моргает, и, благодарно кивнув, забирает воду. Быстро выпивает, тяжело сглатывает, снимает очки, протирает лицо, будто стирая липкие эмоции.

- Когда у девочки день рождения? — не своим голосом уточняет он.

- Десятого июля, – всё тем же протокольным тоном отвечает Макс.

- Твою мать, — и нет, это не крик. Это обречённый выдох. Будто человек сейчас узнал, что чёрное – это белое, а белое – чёрное. Устюгов закрывает лицо руками, с усилием растирает его несколько раз. - Прошу прощения, я отойду на пару минут, и мы продолжим разговор.

Дмитрий Егорович говорит хрипло, сдавленно, движения дёрганые. Не удивительно, любой выпадет в шок, узнать, что у тебя есть дочь, которой 13 лет, да ещё в такой манере.

- Конечно, мы не спешим, — спокойно отвечает Петровский.

Когда Дмитрий выходит из кабинета, я припечатываю со всей силы ладонью между лопаток полковника, но тот даже не морщится, зато я трясу напрочь отбитой ладошкой.

- Чурбан, ты бесчувственный! Никак поаккуратнее нельзя было? Если б он здесь тебе инфаркт словил! – возмущённо шепчу.

- Да что такого-то? – искренне удивлён он.

- Тебе б про сына жена, бывшая сейчас, сообщила, а не 13 лет назад, чтобы ты чувствовал?

- Охуел бы, — задумчиво сказал Макс, после нескольких минут раздумий.

В этот момент дверь в кабинет открывается и заходит Устюгов.

- Очень точное описание моего состояния, полковник. - Говорит он, усаживаясь на своё место за столом. Тон его был уже другим, собранным, сдержанным, о волнении говорили лишь непривычная хрипотца и слегка покрасневшие глаза. - Можно теперь поподробнее?

- Конечно, да. Вы простите мою эм... Тактичность. – Тон Петровского всё же меняется с официально-протокольного, на обычный человеческий. - Как-то не привык я последнее время с адекватными людьми общаться.

- Да я всё понимаю. Ваша задача продавить, вывести на эмоции, посмотреть на реакцию. Я думаю, вы этого получили сполна. - В голосе Дмитрия Егоровича сквозила лёгкая досада. А я ведь даже не подумала, что Петровский так проверяет Устюгова. У него же все подозреваемые.

- Работа такая. – Как ни в чём не бывало пожимает плечами Макс. - Отвечу на ваш вопрос. В понедельник коллеги сняли с поезда девочку, без документов, родственников и сопровождающих. На контакт она не шла. Сегодня нам пришли данные по ней. Её мать, Павла, умерла месяц назад, официальный опекун, дед, Сергей…

- Ккак? В смысле... Фух... Ф смысле умерла? — лицо Дмитрий Егоровича мгновенно стало серым. Всё самообладание, которое он собрал за последние минуты, вновь покидает его. Дыхание сбивается, он непроизвольно кладёт ладонь на грудь.

Вот же… Бегу открывать окно и опять за водой. Обнаглев, залезаю в ящик секретаря, где она держит дежурную аптечку, и достаю корвалол. Возвращаясь в кабинет, слышу хвост фразы Макса.

- ...онкология. Сгорела за месяц. Подробностей не знаю. То ли поздно диагностировали, то ли какая-то острая фаза. Не силён в этом. Могу пробить подробности, если есть необходимость.

Устюгов только кивает. А я отдаю очередной стакан ему и ставлю графин с водой на стол. Сама же с трудом открыв бутылку с лекарством, Макс не выдержал моих издевательств с больными руками и помог, демонстративно капаю корвалол в чайную чашку и развожу водой. Всё это время мужчины молча смотрят на меня. Дмитрий Егорович тяжело дышит, его грудь судорожно вздымается, на лбу опять пот.

- Пейте! — жестоко говорю, протягивая кружку директору. - И помолчите оба минут пять хотя бы. Никому не будет легче, если мы здесь сердечный приступ организуем.

- Я чувствую себя старой бабкой, — бурчит Устюгов, но лекарство выпивает.

А я вот воспитательницей в детском саду. Но молчу об этом, правда, выразительно смотрю на Петровского. Он мне только плечами пожимает, типа кто же знал. Арр. Давно я не сталкивалась с этой стороной приятеля. Ведь это для меня за эти годы Макс стал наседкой. Покормить меня, попенять за безалаберность, для чужих он по-прежнему хамоватый мент.

- Спасибо, Агния Борисовна. Я готов продолжать. – Спустя пару минут тягостного молчания, разбавляемого моей игрой в гляделки с Петровским, произносит Дмитрий Егорович.

- Опекуном девочки назначили деда, Сергея Ивановича Солдатова. Вы знакомы? – К счастью, Макс обороты сбавил и говорит человечески.

- Да, знаю. Старый мудак. – Глухо отвечает Устюгов. Макс вопросительно выгибает бровь. – Они с матерью Паши всю жизнь бухали, тянули с неё деньги и нервы.

- Ясно. Дело в том, что мы не знаем о произошедшем за последний месяц. Агния Борисовна сегодня общалась с девочкой, та говорит, что перед смертью мать рассказала ей о вас, но найти не смогли. Славу передали родне, а дед с бабкой плохо обращались с ней и отдали в детдом. – Макс всё-таки решил умолчать о возможном факте продажи. Но это и понятно. Во-первых, тайна следствия и выяснение всех обстоятельств, во-вторых, от этой новости Корвалолом мы не отделаемся.

- Она в детдоме? – эта мысль только сейчас доходит до мужчины, он переводит взгляд с Макса на меня. - В том центре, куда я вас сегодня отвозил?

Кивком подтверждаю его мысль. И с удивлением наблюдаю, как на моих глазах разобранный от новостей усталый мужчина, превращается в собранного делового мужика, хищника и защитника.

- Что я должен сделать, чтобы оформить опеку на себя? – собранный тон, хмурый взгляд. Совсем другой человек. Понятно, что его боль и шок никуда не делись, но вопрос ребёнка становится для него выше собственных переживаний. У меня в горле образуется ком. Так бывает. Вот так бывает.

- Не знаю точно, здесь сложный случай, но я дам вам контакты специалиста. - Отвечает Макс, который, в отличие от меня, не удивлён таким переменам. – Будет непросто, но со своей стороны обещаю поспособствовать вам.

- Буду очень благодарен.

- В качестве благодарности не могли бы хоть немного пояснить, как так получились, что вы не знали о собственной дочери? – на эту просьбу Дмитрий не спешит откликаться, хмурит брови, тогда Макс поясняет. - Дело предстоит сложное. Девочка отмахала почти две тысячи километров по стране одна и задержали её уже, по сути, в конечной точке. Тут полетят головы. Мне надо хоть что-то по семье. Ждать запросы из Ставрополя долго, да и не факт, что продуктивно. Сейчас накатают там характеристику чистейшую деду вашему, все приводы подчистят.

- Мы… — видно, как непросто начать этот рассказ Устюгову, — мы познакомились в педагогическом. На первом курсе. Обоим по семнадцать, влюбились чуть ли не с первого взгляда. Жили в общаге, на втором курсе поженились, чтобы официально в одной комнате обитать. Такие страсти кипели. Мы ругались, мирились.

Дмитрий Егорович говорит сумбурно, местами не очень связно. Пытается объяснить ситуацию, не выдать личного, но срывается в воспоминания.

- Характеры у обоих тяжёлые. Паша вообще не должна была жить в общаге, но её родители пили. Много пили. В квартире вечно кто-то таскался. Сама Паша лет с четырнадцати жила по знакомым. Дома не было безопасно. Общагу выбивала через знакомых. Работала всё время. Всё тащила сама. Мечтала быть учителей, растить добрых детей, – грустно ухмыляется, будто вспоминая что-то. - А я… а я молодой был. Амбициозный дурак.

- В общем, когда институт заканчивали, у Паши умерла прабабка, у неё был дом в станице. – Тон становится более холодным, собранным. Похоже, этот период их отношений ему совсем не нравится. - Мы его продали и купили однушку у чёрта на куличках. Съехались, началась работа. Двоим в одной школе места не нашлось, пришлось идти в разные. И это был какой-то кошмар. Нагрузки адские, на молодых учителей повесили всё, мы домой приходили только ночевать. Денег нет, нищета. Еды даже приготовить некогда. Плюс ко мне в школе только, что уборщица тёть Глаша не клеилась, и то потому, что во внуки ей годился. Пашка…Пашка ревновала дико. Она была очень темпераментной, вспыльчивой, как огонёк.

- Ей писали смски с угрозами школьницы, меня несколько раз пытались подставить с домогательствами, директор прямо намекала, на решение вопроса о моей зарплате. – На этих словах Устюгов откровенно морщится, будто ему под нос корова кучу навалила, большую такую, добротную. - Я такой чернухи там насмотрелся за месяц, что мечтал сбежать со школы. А у неё была совсем другая история. Благодарные ученики, коллеги. И тут мне прилетает предложение от старых знакомых о месте в администрации, но в другом регионе. Да, место мелкое, но перспективы. Жильё выделяли, жену в школу пристроить готовы.

- А Паша… она упёрлась, не хотела бросать учеников и родителей. У неё заболела мать, допилась до белочки. За ней следить надо было, ухаживать. Они её всю жизнь шпыняли, слова доброго не говорили, а она за ней утку носила, кредит на рехаб взяла. Это стало последней каплей. – Дмитрий наливает из графина себе воду и с жадностью её пьёт, оттягивая тем самым своё признание. - Я психанул и сказал, что уезжаю или с ней, или один. Она послала меня одного. Развод. Боль. Чувства наизнанку. Мы так расходились… в общем, я не удивлён, что дочь появилась. Там страсти были…до небес. Я, когда уехал, сначала надеялся на ребёнка, а потом, дурак, радовался, что не сложилось. А она вот, получается... гордая была, не сказала. Одна тянула.

Он замолкает, расфокусированный взгляд его зависает в окне. Я понимаю, что Дмитрий не здесь. Он там. В своих воспоминаниях. Спорит с женой, уговаривает, психует. Мы с Максом молчим. Даём ему прожить ту боль, что явно плещется сейчас внутри него.

- А Сергей мать его Иванович редкий скот. Меня он ненавидел. В очередной раз спьяну заявил, что из-за меня у него не получилось выгодно «подложить» дочь. Мол, такие люди за неё просили, а здесь я. Не знаю, насколько это правда, но до моего появления в семье он регулярно бил и Пашу, и мать её. Пашка сдачу давала, но… это было жутко. Сколько себя помню, он никогда не работал, но деньги на бухло были. Причём явно гораздо больше, чем те копейки, что они стрясали с дочери.

- А круг общения? Связи? Что-то можете сказать? — О-о-о, узнаю этот горящий взор, Макс почуял добычу.

- Не знаю, многое уже не помню. – Устюгов хмурит лоб, трёт висок. – А! Был у него приятель, Лёня Скот.

- Уверены? Точно Лёня Скот? – пламя в глазах полковника полиции начинает принимать маниакальные оттенки. Кажется, это дело ему точно накинет очков по службе.

- Сто процентов. Выглядел он как скот и вёл себя так же. Потому и запомнил. Глазки противные бегающие, шрам на подбородке. Похотливая козлина, мне казалось, что он даже на меня смотрел с плотским интересом, он всех проходящих мимо особей женского пола облизывал без разницы девчушка лет двух, или старуха за семьдесят.

- Вы недалеки от истины. Спасибо, это очень важно! Я отойду позвонить. – Макс говорил себе под нос и тут же вылетел в приёмную, вызвав откровенное удивление у Дмитрия.

- Ищейка почуяла след, — пожала плечами я. – Дмитрий Егорович, получается, что Мирославу на вас записали по закону и вы не знали о ней?

- Получает да. Я не подозревал о ребёнке. Как уехал, постарался вычеркнуть Пашу из жизни. В Ставрополь не приезжал, соцсети не смотрел. Похоже, зря.

- Эм… ну вы же понимаете, что это может быть не ваша дочь?

- Я уверен на 99% в Паше, она не стала бы записывать чужого ребёнка на меня. Нашла бы способ обойти закон, – абсолютно спокойно говорит Устюгов. – Но если в тот период Паша встретила мужчину, который не остался с ней беременной, то это моя вина. Моя и её. Ребёнок не виноват в наших ошибках. Если этого мужчины нет и не было в её жизни, если девочка узнала обо мне от неё самой, значит, это моя дочь. Я не допущу, чтобы ребёнок жил в детдоме, или её отдали этим…родственничкам. Это моя дочь, даже если биологически это не так.

Ком в моём горле, что всё это время разрастался, не дал мне продолжить разговор. Судорожно вздыхаю. Теперь себе наливаю воды. Вот так бывает, да?

····●·○·●·○·●·○·●·○·●····

В детдом приехали все вместе на машине Макса. Устюгов не рискнул сесть за руль. Хотя внешне он кажется уже абсолютно спокойным, по мелочам понятно, что это далеко не так. Заметно, как подрагивают руки, как судорожно бьётся жилка на шее. Я уже созвонилась с Ириной Сергеевной и коротко обрисовала ситуацию. Она счастлива и обещает всё организовать. Она всегда рада, когда есть шансы вернуть ребёнка в приличную семью, а не детдом.

По пути заскочили в магазин, где, уточнив количество ребят в центре, Устюгов закупил ворох сладостей. И завис у полки с игрушками, где выбрал милого маленького плюшевого мишку. Я уже хотела было подсказать, что юному панку вряд ли зайдут мишки, но меня поймал Макс. Просто покачал головой. И я поняла, что да. Они должны сами. Да и кто знает, были ли те мишки в детстве у этой девочки? Почему в 13 она панк в футболке с Горшком?

Сейчас мы с Максом, и Ириной Сергеевной стоим у входа и не отсвечиваем. Даже дышать боимся. А всё потому, что Дмитрий Егорович ждёт Славу. Тискает в руках мишку, переминается с ноги на ногу и в целом выглядит, как накосячивший пятиклассник. Это было бы смешно, если бы не было до слёз трогательно. Вот из-за поворота показалась Мирослава в сопровождении воспитательницы. Девочка поднимает взгляд от своих чёрно-белых поношенных кед и спотыкается. Какой-то своей детской чуйкой, она понимает, кто этот незнакомый мужчина в холле. Замирает на месте. По её щеке вниз бежит слеза. Одна, друга, третья. Она вытирает их кулаком и просто рыдает в голос. Стоит и рыдает.

- Пашка…— чуть слышно говорит Устюгов и срывается вперёд, падает на колени и прижимает рыдающую девочку к себе, гладит её по короткому ёжику волос, спине. Прижимает крепко-крепко. Она мелкая, он высокий. На коленях как раз рыдает ему в лысину. Это было бы так смешно, если бы не было так грустно. Понимаю, что у самой щеки мокрые. Тоже рыдаю.

Не выдерживаю и выхожу на улицу, следом выходит Макс и молча протягивает упаковку бумажных платков. Кивком благодарю его.

Долго стою во дворе детдома. Молчу, плачу, успокаиваюсь и опять плачу. Эта встреча… Эти слова Дмитрия Егоровича…что-то изменилось за эти часы. Уже нет той пронзительной тоски от одного вида на эти стены. А в сердце живёт тепло.

- Макс? – зову я. Слышала, что он всё время где-то поблизости решал свои рабочие вопросы по телефону.

- Успокоилась? – понимающе уточняет тот, туша носком ботинка окурок.

- Ага. Макс…давай всё. Вот прям окончательно всё. Ни экстренных просьб, ни личных. Вводи сюда кого-нибудь нового. Вон у Женьки своё квест-агентство, Лёшка скоро медвуз закончит, да и там всё время мотается с лекциями о здоровье. Ната и Ксюха в педе. Они тоже все были тут. Кто-то раньше, кто-то позже, но ума понять, на что смотреть, хватит. Давайте дальше без меня.

- Перегорела? – никак больше не комментирует моё решение Петровский.

- Типа того. Нет у меня больше сил ковыряться в этом. Приехать поиграть, позаниматься готова, а ковыряться в их грязном белье, выуживать факты, следить, больше не могу. Это нормальное место, с нормальными работниками. Они думают о людях. Ещё года четыре назад, местная медсестра вчера бы просто вызвала сюда скорую, и ты сам представляешь, как бы здесь нагнули всех от директора до мальчишек с подоконника. Да это распределительный центр, сортер, отстойник, как ни назови, само по себе место дрянное, но конкретно здесь сделали всё, что могли.

- Я тебя понял. И я рад. Ты выросла, и ты молодец! – Макс обнимает меня за плечи и растирает руку. – Надеюсь, Влад не отгрызёт мне руку за посягательство на невесту.

- Не зна-а-а-аю… — смеюсь сквозь слёзы.

В этот момент из дверей центра выходит Дмитрий Егорович, держащий за руку дочь, которая второй рукой крепко прижимает к себе медвежонка. Девочка уже не плачет, на лице даже видно подобие улыбки.

- Агния Борисовна, всё в порядке? – удивлённо спрашивает Устюгов, красноту глаз которого плохо скрывают очки.

- Да-а-а, я просто сентиментальная очень. – Рыдаю и обнимаю Славу. Так и стоим с ней пару минут, растирая слёзы и сопли по лицам. Впору сегодняшний день официально называть Сопливым.

- Спасибо вам, Агния Борисовна! Спасибо! – повторяет малышка, — Вы просто фея-крёстная какая-то.

Хохочем вместе под недоумёнными взглядами мужчин. Кажется, они мысленно обмениваются шоком от неадекватных женщин.

- Вы, дамы, меня, конечно, напрочь повергаете в шок, — начал Дмитрий Егорович, — но я тоже очень благодарен. И вам, Агния Борисовна, и вам Максим Маркович. Вы даже не представляете, что сделали для меня.

А вы для меня – мысленно говорю я, но вновь молчу и просто улыбаюсь. Жаль, сейчас папе и дочке придётся расстаться. Макс и Дмитрий Егорович уезжают растрясать свои связи и максимально быстро оформлять документы в опеке. Заодно я нагружаю Макса просьбой для его падаванов. Если всё получится, то это будет красивый финал моей истории с детдомом. Я, конечно, буду приезжать, но реже и не в ущерб себе. Пора выбирать себя и своё счастье. Я сделала много. Я молодец.

До вечера провожу время в центре. Закрываю вопросы по документам, раскидываю план занятий, освобождая все выходные. Обнимаю на прощанье Ирину Сергеевну и Славу, пешком гуляю до больницы. Доктор встречает меня там как родную. Скептическим взглядом проверяет на новые повреждения, и только после этого отдаёт на растерзание медсестре. После перевязки вызываю такси и еду домой. Глотая слёзы, открываю телефон. Нахожу контакт «Мама» и выбираю удалить. Чищу все мессенджеры. Удаляю из папки «Избранное» скриншоты детских переписок с ней, что кочевали из одного моего телефона в другой. Делаю глубокий вдох, будто собираюсь нырнуть в прорубь и открываю свою страшную тайну. То, в чём сама себе порой боюсь сознаться. Захожу в другой аккаунт соцсетей и отписываюсь от страницы Яры. Тайком от всех, каждый раз коря себя, я все эти годы следила за их жизнью через страницу сестры. Давилась эмоциями, не могла даже прорыдаться, но как мазохистка ночью смотрела их совместные фото. Завидовала улыбкам. Представляла вместо Яры себя.

Сегодня, увидев реакцию Дмитрия на потенциально ЧУЖОГО ребёнка, окончательно поняла, что всё. Я получила ответы на все вопросы. Я не нужна маме. И никогда не нужна была. Только как ресурс. Не самый красивый, не самый выгодный. К которому прибегают как крайнему средству.

Обрубаю последние точки соприкосновения с мамой. Осталась только бабушка, но она не станет больше со мной обсуждать мать. Тем вечером с Владом, она чётко дала понять, дочери у неё больше нет. Зато мы есть друг у друга. И это очень много. Понимаю, что слёзы на моих щеках высохли и я улыбаюсь. Открываю мессенджер, нахожу переписку с Владом и думаю, как бы ему рассказать обо всех сегодняшних перипетиях. Из мыслей меня выдёргивает таксист:

- Девушка, приехали.

- А? – поднимаю голову от телефона, вижу свой двор. – А, спасибо, извините.

Судорожно беру рюкзак, путаясь в ногах, выхожу, захлопываю дверь и оглядываюсь. Вижу знакомую машину прямо у подъезда. Рюкзак выпадает из моих рук.

- Влад! – верещу в лучших традициях молодёжных мелодрам и бегу обнимать моего мужчину.