Глава 22

«Сегодня будем кушать по-большому или по-маленькому?»

(Из высказываний учеников начальной школы.

Просторы интернета)

Музыка: «Мы делаем выбор сами» (Заслуженный коллектив РФ «Соловушка»)

Едем по трассе с Владом. Мы на патриоте. Пятничный звонок вынес меня настолько, что даже во вторник я не готова сама за сутки отмахать 800 километров туда-обратно. К тому же оказалось, что Головину самому неплохо было бы съездить по делам, но оттягивал из-за меня. Говорит, что не хотел расставаться так надолго, у нас и так немного времени на двоих. Да и Нину одну оставлять было страшно. Сейчас, когда Виталик сидит в СИЗО, спокойнее, но Лёха всё равно «вздрючен» и бдит.

В этот раз мы почти не общаемся в дороге. Каждый крутит свои мысли. Не знаю, о чём думает Влад, я же по крупицам собираю всё, что знаю о Екатерине Михайловне Львовой. После звонка нотариуса мне казалось, что ничего. Я помнила, что так зовут мою бабушку. Маму отца. Бориса Львова. Человека, которого я почти не помню. Несколько мелких воспоминаний из глубокого детства. Тот самый поход на СТОшку и день в Детском парке на аттракционах. Всё. Я лицо его уже помню смутно. У матери не осталось ни одной его фотографии, на кладбище мы не бывали. Не знаю, даже где он похоронен вообще. Все разговоры с ним о матери заканчивались скандалом.

Есть несколько фото у бабули со свадьбы родителей. Я на них смотрю и не узнаю́ этого человека, отец из моих воспоминаний был другой. На фото яркий, улыбчивый рыжий парень, что смотрит с невероятной нежностью на свою жену. В моих воспоминаниях усталый мужчина, с погасшим взглядом. Человек, который говорит нежно, тепло, всегда заботится, но всегда будто не с тобой. Мне казалось, что отец всегда жалел тратить время на меня, ведь где-то там его ждали более важные дела.

Ни на одном фото родителей жениха и невесты нет. Ада про вторую бабушку рассказывать отказалась. Вернее, когда мы в пятницу вдвоём оказались дома, она сдержанно извинилась и сказала, что Екатерина Михайловна перестала общаться с моим отцом сразу после его свадьбы. Переехала к каким-то родственникам и связи никакой не поддерживала. Я вообще про семью отца что-то более подробное слышала только в 7 классе, когда летом делала школьный проект с генеалогическим древом. Мать тогда от меня отмахнулась, бабушка перечислила родню по именам, с датами жизни-смерти, где помнила, и всё. Я даже не знаю, как отец умер.

Это одна из тем, на которую Изаида со мной не разговаривает. Понимаю, что за этим наверняка есть какая-то не самая приятная причина, но, честно говоря, никогда и не хотела в этом рыться. Не уверена, что я перенесу грязные подробности и об этой своей родне. Но звонок нотариуса что-то разбередил в моей душе. Оказывается, все эти годы у меня была ещё родня. Ещё родня, которой я также не была нужна. Зло ухмыляюсь.

- Что-то ты совсем сникла, — замечает моё настроение Влад.

- Меня этот звонок выбил из колеи, — отвечаю честно.

- Я заметил. Эти дни ты как будто в вакууме каком-то. Тебя нападение Виталика в парке не заставило так замкнуться, а тут от пары фраз морозишься, — Влад не говорит, но в его тоне слышу лёгкую обиду.

- Прости, — ловлю его руку. – Вся родня — это очень больная тема для меня. У меня есть мать, сестра, отчим, оказывается бабушка, и даже ещё какие-то родственники. При этом с 16 лет моя жизнь интересует только бабулю Аду. Это…выносит. Я эти мысли просто похоронила, а здесь раз и мне их воскресили. Вот и огребаю сразу скопом.

- Мне очень сложно это представить. Да, как оказалось, у меня очень странная мать, — теперь уже Влад зло усмехается, — но вся остальная родня очень переживает друг за друга. Я ещё с истории о твоей матери был в шоке, а тут…

Какое-то время молчим. А потом я начинаю злиться сама на себя. Вот серьёзно? Я буду тратить время, которое мы можем провести вдвоём, на страдания? Страдания по людям, которым была не нужна? Ну уж нет! Трясу головой. Делаю музыку погромче. Сегодня Влад милостиво разреши послушать мой плейлист. Песня, что сейчас играет, валялась там, вообще-то, с конкурса детской самодеятельности. Мы выступали с моими, тогда ещё, первоклашками и даже заняли призовое место. Сейчас она отлично ложиться на мои внутренние терзания:

Мы делаем выбор сами,

Мы можем управлять мечтами,

Мы выбираем свою дорогу,

Чтобы вернуться всегда к истоку

Начинаю легко подпевать. Вспоминая, как мои малышарики танцевали и пели. Улыбка сама собой расползается по лицу. Перваши всегда самые искренние ученики. Ещё не научились правдоподобно врать, изворачиваться, всегда шебутные, неугомонные. Как горят их глаза, когда мы узнаем что-то увлекательное, новое.

- Что-то приятное вспомнила? – удивляется Влад.

- Ага, — рассказываю ему про конкурс, делюсь эмоциями от победы, мелочами с репетиций. Как Милана шепелявила всю песню, а Маруся перепутала на репетиции выступление и начала танцевать брейк, как мальчишки договаривались рожки подставить, а их за этим директор застукала.

- Вообще, такие мероприятия очень изматывают, но и заряжают. Я потом месяц летала. Даже не заметила, как выиграла городской профессиональный конкурс. – Заканчиваю на эмоциях свой рассказ.

- Ого! Ты, оказывается «Учитель года» и даже не рассказывала об этом! – Головин, действительно радуется за меня и восхищается. Я краснею, как целое маковое поле.

- Нет-нет, — тут же поправляю его. – До учителя года мне ещё далеко, это «педагогический дебют», конкурс для молодых педагогов. Я в него попадала впритык по критериям, и то за счёт того, что работала ещё на последнем курсе университета, но ЗИЛ меня заставила. Я не жалею ни грамма. Это отличный опыт. Я познакомилась с другими учителями, посмотрела другие школы.

- Ты любишь свою профессию, — замечает Влад.

- Ну я это и не скрываю, – пожимаю плечами.

- Да я верю, просто какой-то разрыв шаблона в голове. Молодая и талантливая девушка и любит преподавать в школе. Последние годы «быть учителем» не в тренде.

- Ну, во-первых, у каждого своя голова на плечах, и есть профессии, для которых «тренд» — дело вторичное, — спокойно поясняю. – А, во-вторых, у нас всё-таки провинция с большими проблемами в кадрах, в столице и в крупных регионах ситуация уже сильно меняется. В-третьих, я верю в призвание. В некую миссию. Кто-то врач от бога, кто-то спасает людей, кто-то может починить любую машину, а кто-то прекрасный педагог.

- Помню, ты уже говорила что-то об этом. Иногда я забываю, что у нас почти 7 лет разницы. Ты очень зрело рассуждаешь. – Помнится, младший лейтенант Межинский совсем недавно говорил мне что-то похожее.

- Мой ментальный возраст – шестьдесят! – хихикаю я.

- Отголоски детства с бабушкой? – о, эта моя любимая «вопрошающая» бровь.

- Что-то типа того. Кста-а-а-ати о детстве, — здесь мне вспомнился незакрытый вопрос. – Я так и не знаю историю «Влада».

- В смысле? – мой спаситель не сразу понимает вопрос.

- Почему ты «Влад», а не «Вова» или «Володя»? - видно, что эта тема не очень радует его, но ради меня он мужественно начинает.

- Потому что я рос слабым и болезненным ребёнком…

- Ты? – удивлённо перебиваю я.

- Я-я. Лет до 13 я не вылезал из больниц. Постоянные воспаления лёгких, хрупкие кости и переломы. У меня левая рука ломана трижды. В общем, я был задохликом. А дети…дети порой бывают очень жестоки. Слабый всегда является объектом насмешек. «Вовка во рту чья-то морковка», «Вовец в попе огурец», «Вовчик – длинный нос, он до небес дорос», «Вовусик – розовый попусик». – Судя по тому, что он до сих пор помнит все эти, не самые распространённые, дразнилки, детство у него было не самым радужным. Я прекрасно знаю, как бывают жестоки дети. Как могут травить толпой и как сложно это остановить.

- И как получилось, что ты стал Владом? – мне, действительно, интересно и с личной, и с профессиональной точки зрения. Любой педагог всегда может столкнуться с буллингом среди детей. Чтобы не писали методички и психологи, нет универсального средства для борьбы с ним. Здесь любой опыт полезен.

- Я начал драться. Каждый раз, когда меня называли «Вовочкой» или «Вовцом», я бил. Потом били меня. Потом опять я. – Ой нет, пожалуй, этот опыт я запомню, но советовать точно никому не буду. - Последняя драка была с пацанами старше, я был в сопли, но не остановился, пока нас не растащили. Этот случай дошёл уже до отца. Он приехал в школу, выслушал всех, включая меня. Выставил меня за дверь, о чём-то переговорил с директором и классухой. Дома вытер мне кровавые сопли и отвёл в секцию рукопашного боя. С тех пор я стал «Владом». В школе все учителя обращались только так, а дети…дети стали бояться «психованного». Ну а старше уже, как представлялся, так и называли.

Здесь я захихикала, вспоминая своё удивление, когда узнала, что он, вообще-то, Владимир. Головин тоже подхватил мой смех, уловив мои мысли. Дальше до самого города мы болтаем о всяких пустяках. Вспоминаем случаи из детства, я делюсь смешными историями из опыта учителя. Мне хорошо и спокойно.

Мы делаем выбор сами

Отогнав грустные мысли, я смогла наслаждаться своим «здесь и сейчас».

В город мы въезжаем за полтора часа до необходимого времени. С удовольствием завтракаем в уютной кафешке. И подбросив меня к нотариальной конторе, Влад мчится по делам. Я же останавливаюсь у входа. Делаю несколько глубоких вдохов и открываю дверь в этот ящик Пандоры.

Внутри оказывается обычный офис. Коридор для ожидания с мягкими офисными стульями, пара фикусов по углам, «предбанник», где сидит помощник: улыбчивая женщина, среднего возраста. Она проверяет паспорт, регистрирует меня и просит подождать несколько минут. Следом за мной заходит брюнетка лет сорока, строгая и усталая, прям задёрганная. Так выглядят учителя после уроков, или врачи после смены. Вежливая помощник повторяет с ней всё то же, что и со мной. Интересно, это кто-то из моих родственников? Или по другому вопросу?

Жутко неприлично, но очень хочется рассмотреть незнакомку. Кто это? Моя тётя? Или, может, двоюродная сестра? Я помню по древу, что у отца был старшие брат и сестра, разница у них была большая. Дети дяди по возрасту точно должны быть старше меня. Бросаю взгляды исподтишка, пытаюсь найти черты сходства. И не нахожу. Женщина бесспорно симпатичная, но натуральная брюнетка, с достаточно мощным телосложением. Нет она не полная, скорее накаченная. Брови, глаза, губы — ничего общего. Жаль.

Помощник нотариуса приглашает пройти нас в кабинет. Значит, всё-таки родственница.

Здороваемся с нотариусом, возрастным, очень импозантным мужчиной. Серый строгий костюм тройка подчёркивает его благородную седину в волосах и бороде. Ухоженный, строгий, он вызывает приятное впечатление и располагает к себе. И даже хмурый взгляд и складка между бровями не портят этого впечатления.

- Добрый день, дамы. Меня зовут Иван Владимирович Родзаевский, — представляется он после того, как мы с незнакомкой садимся друг напротив друга за овальным столом. – Я душеприказчик покойной Екатерины Михайловны Львовой. Вы сегодня присутствуете здесь, так как упомянуты в её завещание. Чтобы соблюсти процедуру, позвольте проверить ваши персональные данные.

- Агния Борисовна Львова, внучка Екатерины Михайловны. Копия вашего свидетельства о рождении прилагается, запрос по вашему батюшке я уже делал. – Нотариус дотошно проверяет все документы.

- Дарья Лавреньтевна Михайлова, вы не являетесь кровной родственницей, но упомянуты в завещание. – Я удивлённо вскидываю брови, неожиданно. Всё-таки внутренне ждала и была готова к встрече с роднёй. Странно всё это.

Пока я копаюсь в себе и своих чувствах, Иван Владимирович заканчивает проверять наши документы и продолжает.

- Никто, кроме вас, присутствовать при оглашении завещания не может, так как больше кровных родственников у Екатерины Михайловны нет, — новость выбивает из меня воздух. Как нет? А дядя и тётя? Но нотариус не замечает моего состояния, и невозмутимо продолжает. – При вас я достаю конверт с завещанием и проверяю его целостность…

На какое-то время формальные слова мужчины превращаются в фоновый бубнёж. Я всё не могу прийти в себя от разочарования. Мои внутренние ожидания канули в Лету. Меня терзает любопытство. Прихожу в себя, когда вижу в руках мужчины гербовую бумагу и слышу знакомые названия:

- …город Новоозёрск, улица Майская дом 27, а также квартиру по адресу город…

В смысле дом 27? Это же соседняя дача, та самая, за малиной, которая.

-…улица Космическая, 108, квартира 2 завещаю моей внучке Агнии Борисовне Львовой. Все мои накопления на банковских счетах завещаю моей сиделке Дарье Лаврентьевне Михайловой. – Получается всю недвижимость мне, а деньги сиделке. Сиделка. Ну да, социальные работники тоже вечно выглядят, будто вагоны разгружали. Если, конечно, работают, а не бумажки отписывают. О чём я вообще? В голове каша, мысли путаются, – …настоящее завещание удостоверено мной Родзаевским Иваном Владимировичем нотариусом. Личность завещателя установлена, дееспособность удостоверена. Также к завещанию прилагается письмо для Агнии Борисовны, с поручением передать лично в руки. – Нотариус передаёт мне конверт, где витиеватым почерком выведено моё имя. Руки мои колотятся. Последнее время было столько потрясений, что мне впору валерьянку внутривенно принимать. Дышу. Опять дышу.

- Прошу вас, дамы, ознакомиться протоколом вскрытия завещания, — а нотариус абсолютно спокоен, ему нет никакого дела до наших переживаний. Тоже ведь адская работа. – Когда закончите, распишитесь внизу и получите ваши копии завещания.

Беру официальную бумагу, где прописана процедура вскрытия. Вчитываюсь, но ничего особо не понимаю. Руки чешутся открыть письмо. Мысли крутятся, встречаются и опять разлетаются. Какое-то броуновское движение. В голове будто обезьянки стучат в тарелки. Всё равно подписываю. Даже если передам что-то кому-то мне без разницы.

- Иван Владимирович, могу ли я отказаться от наследства в пользу Агнии Борисовны? — неожиданно спрашивает сиделка моей бабушки.

- Да, конечно, запишитесь отдельно на приём, я разъясню процедуру. Главное документы не забудьте с собой взять. – Невозмутимо отвечает ей нотариус. А я, наоборот, вскидываюсь. Но не успеваю ничего сказать, мужчина продолжает. – Для простого вступления в наследство, также следует записаться у моего помощника, мы все обсудим и начнём процедуру. Также вы можете обратиться к другому нотариусу, если моя кандидатура не вызывает у вас доверия.

Забираю копию завещания, письмо, на автомате прощаюсь и выхожу в коридор. Догоняю Дарью…как её... Лаврентьевну.

- Прошу прощения, — окликаю. Она сразу останавливается.

– Не отказывайтесь от наследства, пожалуйста. Я ничего не знаю о… — запинаюсь, язык не поворачивается сказать «о бабушке», - о Екатерине Михайловне. Но если она завещала вам, человеку, который был с ней в последние дни жизни, свои сбережения, это будет справедливо. Она знала, что делала.

- Даже не верится, — женщина улыбается с такой ехидцей, что черти пляшут в её глазах, — как у такой старой грымзы может быть такая нежная внучка. Поверьте, дорогая, ваша бабушка платила мне очень приличные деньги. А я лишь честно выполняла свою работу. Вы молоды, у вас жизнь впереди. А у меня всё есть. В том числе и работа для души. Удачи вам.

Она уходит, оставляя меня абсолютно ошарашенной. В любом случае я сделала всё, что могла. Хочет отказываться – это её право. Но «грымза»? Серьёзно? Руки зудят от желания прочесть письмо. Вылетаю на улицу. Нахожу первое попавшееся кафе, заказываю себе чай и воды. Нахожу в сумке успокоительные, купила их для Нины, но сегодня, пожалуй, буду пить сама. Вскрываю письмо. Там несколько листов убористо исписанных всё тем же витиеватым почерком.

«Здравствуй, дорогая Агнютка.

Понимаю, что письмо выжившей из ума старухи тебе даром не нужно, но перед смертью хочу очистить свою совесть. Прости меня. Прости за то, что не была рядом. Прости, что отняла отца. Прости, что лишила родни. Просто прости.
Хотя не надо. Не прощай. Это мой крест теперь. Пишу, наверное, чтоб просто ты знала, как всё произошедшее выглядело в моих глазах.

Не знаю, что тебе рассказала Изаида, но яда там, наверняка, было много. А я… а я расскажу свою правду.

Когда мой сын, твой отец, сказал, что женится на Ире Сухановой, я была в бешенстве. Эта избалованная, меркантильная девка просто хотела хорошо устроиться за его счёт. За счёт популярного музыканта с перспективным будущим. Мой Боренька был таким. У него был талант. Он пел как бог, а играл как апостолы.
Мы разругались с ним. Я поссорилась со своей подругой Адой, заявив, что её дочь станет моей невесткой только через мой труп.
Но Боря…Боря любил и выбрал Ирку. Я сделала всё, чтобы они расстались, но эта пиявка не выпускала его. Конечно, тогда перед ним были открыты все двери. Мне ничего не стоило выдать волчий билет собственному сыну. В качестве урока. Я была уверена, что как только деньги кончатся, Ирка найдёт вариант побогаче и бросит сына. И тогда мы помиримся.

Но время шло…а они не разводились. Родилась ты. Боря был вынужден работать на заводе. Помощь Ады он не принял. Со мной не общался. Он умирал без музыки, сжигал сам себя в пламени невыплеснутого таланта. И тогда после работы начал ночами петь в кабаках. На застольях бандюгов. В подворотнях.

Мой Боренька… Мой талантливый мальчик пел как какая-то портовая шлюха. В один из таких вечеров он не вернулся домой. Никто не знает правды. Боря не был за рулём. Водитель был блатной. Машина просто слетела с моста. То ли уснул, то ли был пьян. Но моего Бори не стало.

Тогда со мной случился первый приступ. Я перестала ходить. Из-за границы, чтобы помочь, вернулась дочь. Тогда же и узнала, все подробности нашей ссоры с Боренькой. Она тоже очень любила его. Как она меня проклинала.

Она отказалась от меня! Ты представляешь, она отказалась от меня. Я её растила! Я вложила всё в её образование, чтобы она сидела в своей Европе с мужем, а она отказалась! Заявила, что мою нерождённую внучку я никогда не увижу. Наняла мне сиделку и улетела рожать в Германию. Их самолёт разбился. Никто не выжил. Я так и не увидела внучку.

Мои ноги отказали окончательно, сиделка долго не задержалась. Меня к себе забрал старший сын. Он жил один. Личная жизнь не складывалась. Я уж и так и этак его знакомила с дочками приятельниц и подруг. Даже на сайте знакомств регистрировала. Он меня вообще не слушал. Вот и не дослушался. Два года назад умер мгновенно от инсульта. Никого мне не оставил. Только деньги.

И здесь я вспомнила о тебе. Я ведь до этого тебя видеть не могла. Мне Боря, ещё живой, твои фотографии на каждый Новый год высылал. Больше никак не общался, ни строчки не писал, а вот фотографии слал. И каждую подписывал. «Агнютке год». «Агнютка в саду». Ты была так похожа на него. Ты как живое напоминание моих грехов.

А тут вспомнила и поняла, что хоть так. Хоть так увижу родную кровь. Захотела найти. Позвонила Аде, молила прощение, но она была непреклонна. Сказала, что-то странное, мол, тебе и так досталось. Конечно, досталось, у тебя мать — стерва. Но ты же моя внученька. Ты бы меня поняла и простила. Ведь простила же?

Но я не рискнула. Подумала вдруг я и тебе принесу смерть? Последние годы всё чаще ходила в церковь. Возила меня сиделка моя. Вымаливала прощение. Вот батюшка и посоветовал тебе письмо написать. Да всю правду рассказать.

Прости меня, внученька. Я виновата перед тобой и Богом, но он простит, прости и ты.

Екатерина Михайловна Львова. Твоя бабушка».

Дочитываю письмо с мыслью, что успокоительное надо было брать позабористее. Ни готова я была к таким новостям. Ни к тому, что все мои родственники по отцу трагически умерли. Ни к тому, что моя вторая бабушка сумасшедшая… грымза. Судя по всему, любила она только себя и моего отца. А ещё обладала комплексом бога. Мне её безумно жаль по-человечески. Похоронить всех детей — это чудовищно. Прожить почти двадцать лет прикованной к кровати и зависимой от сиделок. Понимать, что сама уничтожила судьбу собственного сына. Даже не хочу представлять, как она себя чувствовала.

В голове так и крутилось, а была ли она реально дееспособной? Письмо похоже на исповедь выжившей из ума старухи. Как будто в ней жили две личности: одна искренне раскаивается и молит прощение, а вторая захлёбывается желчью и злобой от своей значимости, от обиды, от гнева. Этакие доктор Джекилл и мистер Хайд в одном женском обличии.

Отвратительное послевкусие от письма. Мне вроде как хочется рыдать, но при этом будто я только, что нырнула в корзину с грязным бельём. Застарелым и вонючим бельём. И эта вонь теперь въедается в меня поглощая. Не мне судить о её поступках и мыслях, но оценки сами рвутся из меня, подстёгиваемые болью. Меня разрывало от противоречивых чувств: злость и обида, жалость и боль, сожаление и гнев – всё это смешивалось в убойный коктейль из моих нервов.

Скатиться в дальнейшее самокопание мне не даёт вибрация телефона. Когда шла к нотариусу, выключила звук. Наверняка там уже миллион сообщений от волнующегося Влада. Время пролетело незаметно, а я должна была уже отзвониться. Достаю телефон из кармана и легонько улыбаюсь, предвкушая, как меня быстро и качественно успокоят, парочкой метких комментариев. Но улыбка моя гаснет, звонит неизвестный номер. После пятницы я их как-то опасаюсь, но на вызов отвечаю:

- Слушаю.

- Доченька, привет, — звучит в трубке голос, который я точно не ожидала услышать.

- Привет… мам…