Ковчег Персефона: последний выбор экипажа

Криокапсула должна была открыться через сто двенадцать лет. Она открылась через восемьдесят девять, и это была первая ложь, которую Майя Реш услышала в новом столетии.

Крышка отошла с шипением, разгоняя иней, и в легкие командора хлынул холодный воздух с привкусом металла и антисептика. Тело не слушалось. Сердце, почти век бившееся раз в минуту, теперь колотилось так, словно хотело наверстать все пропущенное разом. Майя перевалилась на бок, и ее вырвало прозрачной желчью прямо на решетку пола. Это было в порядке вещей после расконсервации. Ненормальным было другое: ранней расконсервации не должно было случиться вовсе.

Она лежала щекой на холодном металле и считала удары сердца, потому что больше считать было нечего. На девятнадцатом ударе к ней вернулось зрение. На тридцать первом она вспомнила, как ее зовут.

– Кора, – прохрипела она. – Доложи.

Голос корабля возник сразу, отовсюду и ниоткуда, ровный, женский, знакомый до последней интонации. За годы подготовки к полету Майя привыкла к нему крепче, чем к голосам собственных родителей.