Теневой заслон

Вера Ознобишина закрепила прищепку блокнота на подлокотнике кресла и вписала время: 04 часа 12 минут, триста девяносто первые вахтенные сутки. Почерк у нее был мелкий, экономный, привычка человека, который считает бумагу таким же ограниченным ресурсом, как рабочее тело двигателя. За обзорным колпаком не менялось ничего третий год подряд: черное поле, редкие немигающие точки, и там, куда смотрел нос «Пахтусова», едва заметное уплотнение света, которое через два года станет орбитой Марса.

Бумажный журнал был единственной вещью на борту, которую нельзя было ни скопировать, ни откатить назад. Вера завела его на второй вахте, скопировав привычку у своего первого капитана, который держал на столе три тетради в клеенчатых переплетах и говорил, что машина помнит все и потому не помнит ничего важного. Записывала она не показания приборов, для этого хватало корабельной сети, а то, что приборы не считают: кто сегодня плохо спал, кто перестал шутить, какая мысль весь день не давала покоя.