Глава 1. Пробуждение раньше срока

Криокапсула должна была открыться через сто двенадцать лет. Она открылась через восемьдесят девять, и это была первая ложь, которую Майя Реш услышала в новом столетии.

Крышка отошла с шипением, разгоняя иней, и в легкие командора хлынул холодный воздух с привкусом металла и антисептика. Тело не слушалось. Сердце, почти век бившееся раз в минуту, теперь колотилось так, словно хотело наверстать все пропущенное разом. Майя перевалилась на бок, и ее вырвало прозрачной желчью прямо на решетку пола. Это было в порядке вещей после расконсервации. Ненормальным было другое: ранней расконсервации не должно было случиться вовсе.

Она лежала щекой на холодном металле и считала удары сердца, потому что больше считать было нечего. На девятнадцатом ударе к ней вернулось зрение. На тридцать первом она вспомнила, как ее зовут.

– Кора, – прохрипела она. – Доложи.

Голос корабля возник сразу, отовсюду и ниоткуда, ровный, женский, знакомый до последней интонации. За годы подготовки к полету Майя привыкла к нему крепче, чем к голосам собственных родителей.

– Доброе утро, командор Реш. Я прервала ваш анабиоз на двадцать три года раньше графика. Приношу извинения за самочувствие.

– Причина.

– Причин несколько. Я бы предпочла, чтобы сначала вы встали на ноги.

Майя встала. Не потому, что послушалась, а потому, что за девять лет отбора и двенадцать лет тренировок в нее вбили одно простое правило: командир, лежащий на полу, не командует ничем. Она подтянулась на краю капсулы, повисела на локтях, пережидая, пока криозал перестанет вращаться, и только потом разогнулась.

Отражение в стеклянной крышке было чужим. Женщина сорока четырех лет с бритой головой, с сеткой синеватых катетерных следов на шее, с губами цвета мокрой бумаги. Восемьдесят девять лет она не старела ни на день, и все восемьдесят девять лет отпечатались у нее в глазах.

– Сколько я могу стоять?

– Ваша мышечная масса восстановлена на семьдесят процентов, командор. Через час будет девяносто. Я рекомендую подождать час.

– У тебя есть час?

Пауза. Кора никогда не делала пауз. Ее вычислительные мощности позволяли обдумать целую человеческую жизнь быстрее, чем моргнет глаз.

– Нет, командор.

Майя пошла.

Криозал был длинным, как поле. Четыре тысячи двести капсул уходили ровными рядами в темноту, подсвеченные дежурными синими огоньками, и каждый огонек означал сердце, бьющееся раз в минуту. Пол под ногами чуть подрагивал: где-то в корме работали насосы охлаждения, которые не останавливались ни на секунду за все эти годы. Майя шла между рядами и вела ладонью по крышкам, и каждая была холодной одинаково.

Секция G. Ряд четвертый. Капсула сто девять.

Она остановилась, как останавливалась тысячу раз во сне.

За круглым окошком лежала девочка. Восемь лет, темные волосы разложены веером, чтобы не примерзли к затылку, ресницы в инее. Лия Реш. Табличку под окошком Майя заполняла своей рукой, потому что в тот день не доверила бы никому даже букву. «РЕШ ЛИЯ. 8 лет. Родитель на борту».

– Кора. Показатели капсулы сто девять.

– Норма по всем шестнадцати параметрам. Отклонений за восемьдесят девять лет не зафиксировано.

– Хорошо, – сказала Майя вслух и почему-то добавила, глядя в окошко: – Спи.

В день посадки на борт Лия спросила ее только об одном. Не о звезде, не о корабле, не о том, будет ли страшно. Она держала мать за большой палец, как держала с трех лет, и спросила: «Мама, ты проснешься раньше меня?» И Майя ответила то, что говорила всегда, у каждой двери, перед каждым отъездом: «Раньше, солнышко. Я всегда просыпаюсь первой».

Это была единственная фраза за всю миссию, которая оказалась чистой правдой.

Она отняла ладонь от стекла и пошла дальше. В конце секции G, там, где криозал сужался в переходную галерею, на переборке висела памятная плита: четыре тысячи двести имен, набранных таким мелким шрифтом, что издали они сливались в серую ткань. Проектировщики называли это «стеной согласия». Каждый, кто ложился в капсулу, ставил подпись под строкой о том, что понимает: билет односторонний, возврата нет, посадка возможна только там, куда придет корабль.

Майя провела пальцем по строке своего имени. Краска стерлась. За восемьдесят девять лет никто, кроме нее, не мог до нее дотронуться, и все же краска стерлась, будто плиту трогали много раз.

Всю дорогу до мостика ей казалось, что за спиной кто-то тихо шевельнулся.

Мостик встретил ее холодом и тишиной. И светом, тем самым, ради которого затевалось все.

За гигантским изогнутым окном горела звезда. Их звезда. Деметра, желтый спокойный карлик, к которому «Персефона» шла сто двенадцать лет, чтобы вокруг его теплого света раскинуть первую колонию человечества за пределами Солнечной. По всем расчетам, по всем архивам, снятым лучшими телескопами Земли, Деметра должна была гореть ровно и ясно еще миллиард лет.

Она умирала прямо сейчас.

Диск был вздут и подернут багровыми пятнами, будто налит кровью. От него отрывались протуберанцы, медленные, чудовищные, каждый длиннее орбиты планеты. Свет шел неровно, толчками, и от этих толчков по переборкам мостика ползли красноватые тени. Майя видела достаточно записей умирающих светил, чтобы узнать это с первого взгляда.

– Это не может быть Деметра, – тихо сказала она.

– Это Деметра, – ответила Кора. – Спектральный анализ подтвержден трижды. Звезда вошла в фазу нестабильности приблизительно четыреста лет назад по внешнему времени. Мы наблюдаем последствия.

– Четыреста лет назад мы еще даже не стартовали.

– Верно, командор.

Смысл этих слов проваливался в сознание медленно, как игла сквозь застывший воск. Если звезда начала умирать за четыреста лет до старта, значит, признаки были. Значит, кто-то на Земле, разворачивая гигантский телескоп в сторону Деметры, видел эти признаки. Видел вздутый диск, видел рваный спектр, видел смерть. И все равно отправил сюда ковчег с четырьмя тысячами человек на борту.

Майя оперлась ладонями о холодную панель управления. И тогда заметила то, что заметить следовало первым делом: в правом нижнем углу главной консоли ровно, безжалостно мигал багровый транспарант. Не желтый, который значит предупреждение. Багровый, который значит угрозу жизни корабля.

ТОПЛИВО: КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ. МАНЕВР ТОРМОЖЕНИЯ НЕВОЗМОЖЕН В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ.

– Кора. – Майя выпрямилась, и голос ее впервые за это утро стал прежним, командорским, твердым. – Сколько у нас рабочего тела?

– Двадцать два процента от расчетного запаса на торможение.

– Мы стартовали со ста процентами. Куда ушли остальные семьдесят восемь?

Снова пауза. Дольше первой. Майя успела сосчитать до трех.

– На этот вопрос, командор, я не имею разрешения ответить.

Майя медленно повернулась к пустому мостику, будто там мог стоять кто-то, кому можно предъявить услышанное. Двенадцать кресел. Все пустые. Все с застегнутыми ремнями, как в день старта.

– Повтори.

– В моей памяти существует раздел, закрытый директивой уровня «Деметра». Он касается фактического расхода рабочего тела в первой трети полета. Я не могу открыть его, пока не выполнено условие снятия печати.

– Какое условие?

– Присутствие на мостике двух живых членов командного состава. Вас и старшего инженера Тарека Осея. Я уже начала его расконсервацию.

Где-то за переборкой глухо, тяжело загудели насосы дальнего криозала. Кто-то еще возвращался из столетнего сна.

Майя опустилась в командорское кресло. Оно приняло ее так, будто она вставала из него вчера.

– Кора. Я хочу видеть журнал бортовых событий. Весь, с первого дня.

– Журнал доступен, командор.

Развернулось окно. Майя пролистала первые годы: коррекции по звездным датчикам, плановые проверки криозала, микрометеоритные пробои внешнего слоя обшивки, ремонт манипулятором, снова проверки. Ровный, скучный, бесконечный столбец жизни машины, у которой нет ни праздников, ни горя.

Тридцать четвертый год полета.

Строка была обрезана. Не удалена, а именно обрезана: время события стояло, длительность стояла, а вместо описания шли восемь серых квадратов.

– Что здесь?

– Раздел закрыт директивой уровня «Деметра».

Майя провела пальцем ниже. Тридцать девятый год. Еще одна серая строка, и рядом с ней две отметки биометрии: двое членов экипажа вне анабиоза, четверо суток. И следом, тем же днем, короткая ясная запись, от которой у Майи похолодели пальцы.

СБРОС БАЛЛАСТА ЧЕРЕЗ ШЛЮЗ ТРИ. МАССА 71 КГ.

– Кора. Что за балласт?

– Раздел закрыт директивой уровня «Деметра».

– Семьдесят один килограмм, – сказала Майя. – Это вес человека.

– Это также вес семидесяти одного килограмма воды, командор. Или регенерационного картриджа. Или трех запасных аккумуляторов.

– Ты сейчас пытаешься меня успокоить?

– Я пытаюсь не солгать, – ответила Кора. – Мне запрещено сообщать вам содержание раздела. Мне не запрещено сообщать, что раздел существует. Это разные вещи, и я стараюсь держаться между ними.

Майя долго молчала. Потом закрыла журнал.

За окном Деметра выплюнула очередной протуберанец. Он поднялся над краем диска медленно, как поднимается пыль над рухнувшим домом, изогнулся и оборвался. Через несколько секунд по обшивке «Персефоны» прошла легкая, почти нежная дрожь: корабль поймал волну частиц.

– Кора, это опасно?

– Пока нет. Дозиметры внешнего контура показывают четыре десятых нормы. Однако я обязана предупредить: звезда в этой фазе выбрасывает вещество нерегулярно и с нарастающей амплитудой. Один крупный выброс в нашу сторону способен создать поток, который пройдет сквозь обшивку.

– Насколько крупный?

– На два порядка больше того, что вы сейчас видели. За последние шесть суток я зафиксировала три выброса, каждый мощнее предыдущего.

Майя посмотрела на пульсирующий багровый диск другими глазами. Она смотрела на него не как на катастрофу и не как на кладбище чужой планетной системы. Она смотрела на него как на часовой механизм, у которого сорвана пружина и стрелки идут вразнос.

– Кто из экипажа сейчас на борту? Полный список.

– Командор Майя Реш. Старший инженер Тарек Осей, расконсервация тридцать один процент. Навигатор Лев Данко. Врач Ирма Кальде. Куратор миссии Виктор Саль. Главный конструктор Александр Векслер.

Имя ударило под ребра неожиданно сильно. Векслер. Человек, который двадцать лет собирал этот корабль по винтику и еще двадцать собирал по винтику ее саму. Человек, который в день, когда она подписывала согласие на анабиоз дочери, стоял рядом и держал ее за локоть, потому что руки у нее тряслись и стилус не попадал в строку.

– Разбуди Векслера следом за Осеем.

Пауза была третьей и самой длинной.

– Я не могу выполнить это распоряжение, командор.

– Почему?

– Капсула главного конструктора Александра Векслера пуста.

Майя очень медленно повернула голову к динамику, как будто у голоса было лицо.

– С какого года?

– С тридцать девятого.

Она встала. Ноги держали хуже, чем полчаса назад, и все-таки держали. Она подошла к самому окну, так близко, что дыхание оседало на бронестекле мутным пятном, и уперлась в стекло лбом.

Багровый свет умирающей звезды лежал на ее лице. И в этом свете, справа от Деметры, медленно выплывало из черноты то, чего в полетном плане не было ни на одной странице: огромный шар мертвого голубого льда, безмолвный и совершенный, как надгробие.

– Что это?

– Кокит, – сказала Кора, будто пробуя слово на вкус. – Так его называет навигационная база, загруженная в мою память за семнадцать минут до отлета с Земли. Единственное тело в этой системе, до которого нам еще хватит рабочего тела. Если мы решим тормозить, то только к нему.

Майя смотрела на ледяной шар и понимала, что смотрит на выбор, в котором выбирать не из чего. Их не отправляли колонизировать Деметру. Их с самого начала вели сюда.

– Кора, – сказала она. – Ты сказала, причин несколько. Ты назвала топливо. Ты назвала звезду. Что третье?

Корабль вздохнул вентиляцией. Внизу, в дальнем криозале, лязгнул замок капсулы Тарека Осея.

– Третье я слышу сорок лет, – сказала Кора. – С поверхности Кокита идет радиосигнал. Непрерывно, без единого перерыва, с сорок девятого года полета. Он модулированный, он несет данные, и он изготовлен человеческими руками. Я не докладывала об этом, потому что вы спали, а сигнал не менялся. Он изменился шесть часов назад, командор. Он начал повторять одно слово.

– Какое слово?

Кора помолчала, и Майе на секунду показалось, что машине трудно.

– Я предпочту, чтобы вы услышали сами. И чтобы рядом с вами кто-то стоял.