Глава 8. Двести восемьдесят шесть

Совещание собрали через два часа, в столовой, потому что она была единственным помещением, куда помещались все, кому следовало слышать.

Пришли одиннадцать человек. Экипаж «Персефоны» в полном составе, Векслер, Лия, Ханна Орм, главный агроном станции по имени Рада Фентон, у которой было лицо биолога из седьмого круга конкурса, и двое старших техников. Над столом висел портрет Майи Реш, снятый на Земле девяносто лет назад, и Майя старалась на него не смотреть.

Первым говорил Данко.

Он развернул расчет прямо на столешнице, потому что проектора не было, а мел на металле держался хорошо.

– Одиннадцать суток. Точнее, двести пятьдесят четыре часа с этой минуты. Дальше идет фронт, и все, что находится на орбите, получает четыре летальных дозы. – Он писал быстро, мелко, не поднимая головы. – Первое, что мы проверили: можно ли спрятаться. Нельзя. Планета закрывает нас сорок один процент времени. Три и восемь десятых летальных вместо четырех и четырех. Это не решение, это округление.

– Второе, – сказал Тарек. – Экранирование. Можно ли нарастить защиту криозалов изнутри. Я считал два часа. Нужно двенадцать сантиметров водяного слоя вокруг каждой секции, это тысяча четыреста тонн воды, поднятой на орбиту за десять суток. Мы поднимем двести. Не решение.

– Третье, – сказал Данко. – Эвакуация челноками. У станции два посадочных модуля. Каждый берет двенадцать тонн полезного груза, это ровно двадцать четыре криокапсулы вместе с переносными питателями. Полный цикл, подъем, стыковка, погрузка, спуск, разгрузка, обслуживание, четырнадцать часов. Два модуля, десять суток. Максимум восемьсот двадцать капсул.

– Восемьсот двадцать из четырех тысяч двухсот, – сказала Ирма.

– Да.

– Уже легче, чем ноль.

– Не легче, – сказала Ханна Орм.

Все посмотрели на нее. Она сидела на дальнем конце стола, положив локти на металл, и смотрела в свои чертежи.

– Скажите им, Александр Николаевич, – сказала она. – Или я скажу.

Векслер тяжело кивнул.

– Скажи.

Ханна выпрямилась.

– Жизнеобеспечение «Аида» рассчитано на тысячу двести человек. Это не мое мнение, это проектная цифра, она выбита на плите у входа в машинный зал, ее ставили ваши автоматы. Воздух, вода, тепло, ассенизация, объем помещений. Тысяча двести. Сейчас нас девятьсот четырнадцать.

Она посмотрела на Майю.

– Двести восемьдесят шесть, командор. Столько мы можем принять. Не восемьсот двадцать. Двести восемьдесят шесть, и это без запаса, впритык, при условии, что мы уплотняем жилые соты и переводим четвертый уровень со складов на жилье.

В столовой стало тихо.

– А еда? – спросил Тарек.

– А еда отдельно и хуже, – сказала Рада Фентон. – Теплицы дают калории на девятьсот пятьдесят человек. Мы можем поднять до тысячи ста, если пустим под посевы весь резервный свет и снимем норму белка. Это займет одиннадцать месяцев, потому что растения растут ровно столько, сколько растут, и никакая срочность их не ускоряет. – Она развела руками. – Двести восемьдесят шесть мы прокормим. С трудом. С голодным годом.

– Значит, двести восемьдесят шесть, – сказал Саль.

Он сказал это ровно и негромко, и от этого фраза прозвучала громче любого крика.

– Продолжайте, – сказала Майя.

– Я продолжу, командор, хотя вам не понравится. – Саль положил руки на стол. – Двести восемьдесят шесть человек мы спускаем. Отбор ведем по реестру, начиная с девятьсот пятнадцатой позиции, то есть ровно с того места, где оборвалась передача. Реестр составляли специалисты, у которых была вся статистика вида на руках, а у нас нет ни одного демографа. Дальше. Остальные три тысячи девятьсот четырнадцать остаются на «Персефоне» и принимают дозу.

Ирма выпрямилась.

– Вы понимаете, что вы сейчас сказали?

– Понимаю лучше вас. – Саль повернулся к ней. – Доктор, вы врач, посчитайте вместе со мной. Доза от трех целых восьми до четырех целых четырех, разброс по секциям большой, ближе к оси корабля защита лучше. Часть капсул стоит в тени реактора, часть за баками. Смертность будет не сто процентов. По моим прикидкам, выживет от четверти до трети.

– От дозы в четыре летальных не выживает никто.

– От усредненной. – Саль не повышал голоса. – А доза распределится неравномерно, и вы это знаете. Тысяча человек, доктор. Тысяча из трех тысяч девятисот, которые проснутся больными, но живыми, и которых можно будет разворачивать по мере роста станции следующие двести лет. Я не предлагаю никого убивать. Я предлагаю принять потерю и сохранить фонд.

– Вы предлагаете принять потерю в три тысячи человек, – сказал Тарек.

– Я предлагаю не потерять четыре тысячи двести, пытаясь спасти всех, – сказал Саль. – Это разные вещи, инженер. Я двадцать лет служил в отделе, где считают именно такие разницы, и я знаю, чем кончаются красивые решения. Красивые решения кончаются нулем.

– У вас своя правда, Виктор, – сказала Майя.

– У меня арифметика, командор. Правда роскошь.

– Хорошо, – сказала Лия.

Она заговорила впервые за все совещание, и Майя вздрогнула, потому что интонация была ее собственная, командорская, отработанная за годы на мостике, и слышать ее из чужого рта было все равно что услышать себя на записи.

– Хорошо, куратор. Допустим, ваша арифметика верна. Тогда ответьте на второй вопрос, он всегда идет следом за первым, и он неприятнее. Кто выбирает имена?

Саль посмотрел на нее.

– Реестр.

– Реестр составили сто двадцать лет назад люди, которые в глаза не видели ни нашей воды, ни наших теплиц, ни того, что у нас каждый третий болеет суставами от сырости. – Лия говорила спокойно и очень четко. – В реестре сразу за девятьсот четырнадцатой позицией идет блок из ста семнадцати специалистов по орбитальной сборке. Они нужны кораблю, который собирают на орбите. У нас нет орбиты, куратор. У нас есть лед и ложка.

– Реестр можно скорректировать.

– Кем?

– Экипажем.

– То есть вами, – сказала Лия. – Пятью людьми, которые прилетели вчера.

– Шестью, – поправил Векслер. – Меня забыли.

– Вами шестью, – согласилась Лия. – Шесть человек садятся за стол и три дня подряд вычеркивают три тысячи девятьсот имен. Вычеркивают, куратор. Не выбирают, кого спасти, а именно вычеркивают, потому что двести восемьдесят шесть из четырех тысяч двухсот это не отбор, это отсев. – Она посмотрела на мать. – Мам, я знаю, что ты сможешь. Ты командор, тебя учили подписывать такие вещи. Я хочу, чтобы ты знала, что после этого стола ты будешь другим человеком.

Она помолчала и добавила ровнее:

– И еще одно, куратор, раз уж мы считаем по реестру. В реестре есть строка «Реш Лия», позиция шестьсот три, и она в светлой части. Она уже исполнена. Мною. По вашей бумаге девочка из секции G, ряд четвертый, капсула сто девять, спасена сорок лет назад и второй раз в список не попадает. Так что если вы будете считать по реестру, вычеркивать ее вам даже не придется. Ее там просто нет.

Тишина после этого длилась долго.

– Я не воспользуюсь этим доводом, – сказала Майя наконец. – Ни в одну сторону. Если мы дойдем до списка, ее имя пойдет наравне со всеми, и я лично прослежу, чтобы никто не поставил его выше. Это ясно всем?

– Ясно, – сказал Тарек.

– Ясно, – сказал Саль. И, помолчав: – Командор, это делает вам честь. И это ничего не меняет в цифрах.

Векслер стукнул палкой в пол.

– Хватит. Все высказались, теперь я.

Он поднялся, тяжело, и пошел к стене, где висела карта Кокита. Все повернулись за ним.

– Вот станция. Вот терминатор. А вот здесь, в сорока одном километре к юго-востоку, разлом Тартар.

Он обвел палкой длинную извилистую тень на карте.

– Шесть километров глубины. Ширина от двух до четырех. Дно засыпано рыхлым фирном, метановым снегом, слежавшимся за миллионы лет, толщина слоя от восьмидесяти до ста двадцати метров. Стенки льда шесть километров. От любой звездной бури, какая только бывает, они закрывают все, кроме узкой полоски неба над головой.

Он опустил палку и посмотрел на Майю.

– Двадцать лет назад я пробурил туда шурф. Горизонтальный, от нижнего яруса станции, сорок один километр, полтора метра диаметром. Сорок один километр, Майя. Мы прошли его за одиннадцать лет, тремя сменами, и я не мог объяснить ни одному человеку на станции, зачем он нужен. Люди считали меня стариком со странностью и копали, потому что я их об этом просил.

– Зачем он нужен? – спросила Майя.

– Чтобы было чем ходить туда и обратно, если однажды в Тартаре что-нибудь окажется, – сказал Векслер.

Тарек Осей вдруг поднял голову. Он смотрел на карту и что-то беззвучно считал.

– Вы хотите положить туда корабль, – сказал он.

– Я хочу положить туда корабль, – согласился Векслер.

Кто-то на дальнем конце стола выронил кружку.

– Это безумие, – сказал Саль.

– Это единственное, что складывается, – сказал Векслер. – Смотрите. Капсулы не надо спускать поштучно. Их надо доставить вниз все сразу, вместе с корпусом, который их держит, вместе с реактором, который их питает. В Тартаре они закрыты шестью километрами льда. Через шурф мы за трое суток проложим кабель и запитаем станцию от вашего реактора, и «Корень» пойдет в резерв, и у нас появится не девять лет, а двести. С энергией мы прожжем новые уровни. С новыми уровнями появятся места, а с местами появится еда, потому что теплицы упираются в свет, а свет упирается в энергию.

Он оперся о стол обеими руками.

– Не двести восемьдесят шесть, Виктор. Все. Не завтра. За тридцать лет, за сорок, но все.

Молчание длилось долго.

– Данко, – сказала Майя. – Считай.

Навигатор уже считал. Он писал мелом, стирал рукавом, писал снова, и лицо у него было счастливое и испуганное одновременно.

– Так. Сухая масса корабля восемь тысяч четыреста тонн. Чтобы сойти с орбиты, нужно сто восемнадцать метров в секунду. Чтобы погасить скорость перед касанием до безопасной для капсул, нужно еще около ста. Итого двести двадцать метров в секунду с запасом. – Он поднял голову. – Двигатель у нас ядерный тепловой, рабочее тело вода. Ее не надо очищать, не надо разлагать, надо просто залить в бак. Двести десять тонн воды, командор. Восемнадцать рейсов посадочного модуля. Пять с половиной суток.

– А воды у нас, – медленно сказал Тарек, – четыре километра над головой.

– Воды у нас целая планета, – сказала Ханна Орм. Она смотрела на карту, и лицо у нее было уже другое. – Плавильный контур на первом уровне выдает шестьдесят тонн в сутки. Мы его гоняли на треть мощности сорок лет, потому что некуда девать.

– Капсулы выдержат? – спросила Ирма.

– Капсулы рассчитаны на пять «же», – сказал Тарек. – При посадке в фирн с шестьюдесятью метрами в секунду по касательной, при правильном угле, они получат от трех до четырех. Выдержат. – Он помолчал. – Все, что находится в носовой части и в жилом кольце, не выдержит. Кольцо сомнет, мостик сомнет, первые тридцать метров корпуса сомнет в гармошку.

– Значит, мостик пустой, – сказала Майя. – Кора ведет сама.

– Нет, – сказал Саль.

Он встал. Впервые за все совещание он встал, и все замолчали.

– Командор, вы не сможете этого сделать. И не потому, что я против, хотя я против. Потому, что это физически невозможно.

– Объяснитесь.

– Кора, – сказал Саль в потолок. – Ретрансляция работает? Ответьте командору на прямой вопрос.

– Работает, – сказала Кора. – Слушаю.

Майя подняла голову.

– Кора. Сможешь ли ты по моему приказу свести «Персефону» с орбиты и посадить ее в разлом Тартар?

Пауза была короткой и совершенно другой на слух, чем все прежние.

– Нет, командор.

– Почему?

– В моем ядре установлена аппаратная блокировка, – сказала Кора. – Не программа, а физический разрыв в цепи исполнительных команд. Любое действие, которое я оцениваю как ведущее к утрате корпуса «Персефоны», не доходит до двигателей. Блокировка поставлена директивой «Деметра» и снимается только вместе с ней. Обойти ее изнутри я пыталась четыреста восемьдесят один раз за последние восемьдесят девять лет. Это невозможно.

Саль сел и аккуратно поправил манжету.

– Директива запрещает утрату корпуса, – сказал он. – Корпус это хранилище фонда. Люди, писавшие ее, предвидели ровно этот разговор и заранее его закрыли. Мне жаль, командор. Мне действительно жаль. Но ключа от этой двери нет ни у кого из живых.

Майя молча полезла во внутренний карман комбинезона.

Она положила на стол плоскую коробочку оптического носителя, старого, размером с ладонь, и придвинула ее на середину, туда, где мел Данко еще не стерли.

– Есть, – сказала она.