Глава 7. Реестр
– Он умер, – сказала Майя.
Старик не двинулся с места. Только пальцы на палке побелели.
– Когда?
– На тридцать девятом году полета. Через четыре дня после того, как пришел последний пакет с Земли.
– Как?
Майя вынула из кармана титановый жетон с порванной цепочкой и положила его на ближайший пульт. Векслер подошел, наклонился, долго смотрел, не касаясь. Потом взял, повертел в пальцах, увидел разогнутое звено, увидел бурое пятно на обратной стороне.
Он сел. Не в кресло, а прямо на край пульта, тяжело, всем весом.
– Ясно, – сказал он.
– Александр...
– Не надо. – Он поднял ладонь. – Дай мне полминуты, я старый.
В зале было тихо. Лия стояла у дверей, скрестив руки, и смотрела в пол. Тарек разглядывал карту на стене с преувеличенным вниманием. Саль стоял прямо и не отводил глаз ни от кого.
Векслер поднял голову.
– Ты понимаешь, что мне сейчас смешно? – сказал он. – Мне сорок лет казалось, что я его обокрал. Что я живу вместо него, пока он спит и летит. Я даже речь готовил на случай встречи, представлял, как он посмотрит на меня и скажет что-нибудь ядовитое, он умел. А оказалось, что он умер за десять лет до того, как меня включили, и я все эти сорок лет был не копией, а единственным экземпляром.
Он положил жетон обратно на пульт, аккуратно, как кладут инструмент на место.
– Хорошо. Тогда мне и отвечать. Идем, Майя. Я покажу тебе стену.
По дороге они прошли мимо длинного окна во всю стену коридора.
За стеклом стоял ряд вертикальных цилиндров в человеческий рост, матовых, с толстыми кабельными жгутами, уходящими в пол. Их было двадцать четыре. Три горели зеленым, остальные были темные и покрыты чехлами.
– «Оранжерея», – сказал Векслер, не останавливаясь.
Ирма остановилась.
Она стояла у стекла, не мигая, и трубка выпала у нее изо рта и покатилась по полу. Никто не поднял.
– Ростовые камеры, – сказала врач. – Двадцать четыре штуки.
– Двадцать четыре, – подтвердил Векслер. – Работающих три. Остальные мы разобрали на запчасти для этих трех.
– Что в зеленых?
– В двух дети второго поколения, родившиеся недоношенными. Мы их дохаживаем, как в кювезе, только тут кювез умнее. В третьей ничего. Она греется вхолостую двадцать лет, потому что если ее остановить, керамика треснет и мы больше никогда ее не запустим.
Ирма подняла трубку и сунула ее в карман, а не в зубы.
– И вы называете это «Оранжереей».
– Мы называем это «Оранжереей» с первого дня, – раздался голос сзади.
Женщина, которая подошла по коридору, была молодая, лет двадцати с небольшим, коротко стриженная, в рабочем комбинезоне, заляпанном чем-то бурым. В руке она держала сверток чертежей. Она смотрела на пришедших с открытым, спокойным недружелюбием, какого Майя не видела ни на одном лице с момента посадки.
– Ханна Орм, – сказал Векслер устало. – Начальник бурового горизонта. Второе поколение, родилась здесь.
– Родилась, – подчеркнула Ханна. – Не выросла в банке. Первая на станции, кстати. Мама всегда говорила, что я испортила им статистику.
– Ханна.
– Я ничего плохого не говорю, Александр Николаевич. – Она перевела взгляд на Майю. – Здравствуйте, командор. Я вас узнала, у нас ваш портрет в столовой висит сорок лет. Можно вопрос сразу, без вступлений?
– Можно.
– Сколько вас там, наверху?
– Четыре тысячи двести.
Ханна кивнула, будто ей подтвердили давно посчитанное.
– Ясно. У нас в теплицах хватает калорий на девятьсот пятьдесят человек при нынешнем свете. Не на четыре тысячи двести и не на две. На девятьсот пятьдесят. Я это говорю не потому, что я плохая, а потому, что я двенадцать лет считаю тут воду и вижу, что вы все считать начнете завтра, а мы уже посчитали. – Она поправила сверток под мышкой. – Хорошо, что вы прилетели. Правда хорошо. Просто помните, пожалуйста, что мы вас ждали сорок лет и в эти сорок лет мы тут не сидели сложа руки, а строили дом. Не приходите в него как в гостиницу.
Она кивнула и ушла.
Стена была в архиве, на том же ярусе, за двойными дверями с ручной, вырезанной по металлу надписью «РЕЕСТР».
Комната оказалась узкой и длинной, метров тридцать, и всю правую стену от пола до потолка занимали имена. Их выбивали по металлу вручную, строка за строкой, столбец за столбцом, мелко и ровно, и от этого стена издали казалась серой тканью. Точно такой же, как памятная плита в криозале «Персефоны».
Четыре тысячи двести имен.
Первые из них были подсвечены. Тонкая полоска теплого света шла по строкам сверху вниз, столбец за столбцом, и обрывалась ровно посередине четвертого столбца.
– Девятьсот четырнадцать, – сказал Векслер. – Дальше темнота.
– Объясни мне все, – сказала Майя. – С начала. Медленно.
Он оперся на палку и заговорил, и голос у него стал другим, лекторским, как в те годы, когда он читал курс по системам жизнеобеспечения и Майя сидела на третьем ряду и записывала за ним слово в слово.
– За тридцать лет до вашего старта отсюда ушли сорок восемь автоматов. Они везли инструмент: буровые машины, реактор, синтезаторы, ростовые камеры и очень много вычислителей. Ни одного живого существа на борту не было. Ни одного, Майя, даже бактерии, все стерилизовали до стекла. Они летели шестьдесят два года, прожгли шахту, построили город и включили приемную антенну.
– А люди?
– А люди пришли по радио, – сказал Векслер.
Майя молчала.
– Человек это два файла, – продолжал он. – Первый геном, три с небольшим гигабайта, это знали еще двести лет назад. Второй карта связей мозга, и вот она большая, но конечная. Землю осенило простое: возить мясо через двадцать три световых года дорого, а гнать биты дешево. Луч идет двадцать три года и стоит электричества. Корабль идет сто двенадцать лет и стоит цивилизации.
– И у вас тут стоят машины, которые делают из битов людей.
– Три этажа таких машин. – Он ткнул палкой вниз. – Синтезатор собирает геном в клетку. Ростовая камера доводит тело до нужного биологического возраста за четырнадцать месяцев. Возраст выбирают не по паспорту, а по здравому смыслу: детям ставят детский, чтобы карта легла, взрослым тридцать, потому что тридцатилетнее тело служит дольше и меньше болеет. Мне было пятьдесят два, когда с меня сняли карту, и тридцать, когда я открыл глаза. Первые полгода я не мог привыкнуть, что не хрустят колени. Потом привык, потом они снова захрустели. Потом запись карты, потом четыре недели реабилитации. Восемьдесят один процент успеха, Майя. Каждый пятый не просыпается или просыпается не человеком. Мы их хороним внизу, во льду, у нас там кладбище на двести с лишним могил, и у каждой стоит имя, потому что имя у них было настоящее.
Тарек негромко выругался у него за спиной.
– Почему девятьсот четырнадцать? – спросила Майя.
– Потому что столько успела передать Земля. – Векслер показал на границу света и темноты. – Один полный комплект, геном плюс карта, это одиннадцать суток непрерывной работы передатчика. Круглые сутки, без выходных, без сбоев. Девятьсот четырнадцать комплектов это двадцать семь лет эфира. Они гнали двадцать семь лет подряд, Майя. Кто бы там ни оставался на Земле, они не выключали передатчик даже тогда, когда все остальное уже гасло.
– А потом?
– А потом на середине девятьсот пятнадцатого комплекта передача оборвалась. – Он помолчал. – Мы приняли первые сорок процентов карты и все. Это была женщина, Юна Барро, биохимик, тридцать четыре года. Мы храним ее файл тридцать пять лет и не разворачиваем, потому что развернуть человека, у которого есть только сорок процентов памяти, это не милосердие.
Майя подошла к стене и провела пальцем по границе света.
– Мое имя есть в светлой части?
– Нет, – сказал Векслер. – Твое в темной. Позиция тысяча девятьсот шесть.
– Почему? Я командор.
– Потому что реестр составляли не по должностям. – Векслер усмехнулся невесело. – Первыми шли те, кто нужен, чтобы город работал: инженеры, врачи, агрономы, сварщики. Командор кораблю нужен, а городу подо льдом не очень. Потом шли те, кто нужен, чтобы город жил дальше: генетическое разнообразие, возрастная структура. Дети шли отдельным блоком, потому что ростовые камеры дешевле и быстрее работают на малых объемах. Так сюда попала Лия.
Майя опустила руку.
– То есть моя дочь здесь потому, что она весила мало.
– Твоя дочь здесь потому, что кто-то на Земле составлял таблицу и в графе «биомасса» у восьмилетнего ребенка стоит цифра меньше, чем у взрослого, – жестко сказал Векслер. – Да. Именно так. Я тоже не в восторге, Майя, но я живу с этим сорок лет и научился отделять то, как нас выбрали, от того, кем мы стали.
Он повернулся к стене и показал палкой на светлую часть.
– Вот это все люди. Настоящие. Они дышат, работают, ссорятся, рожают детей и умирают, и я хоронил своими руками сорок одного из них. Их сделали способом, от которого тебя тошнит. Меня тоже тошнило первые лет пять. Потом я понял простую вещь: способ, которым тебя сделали, это не ты. Тебя тоже сделали способом, о котором не принято рассказывать за столом.
Майя долго молчала.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Тогда объясни мне главное. Если человека можно передать по радио, зачем корабль?
И вот тут Векслер посмотрел на нее так, будто ждал этого вопроса всю жизнь.
– Потому что радио кончилось, – сказал он. – Земля успела передать девятьсот четырнадцать. Не потому, что не хотела больше. Потому что у нее кончилось время. А у тебя на орбите лежат три тысячи двести восемьдесят шесть человек, которых нет и никогда уже не будет ни в одном файле нигде во вселенной. Их не передавали. Их везли. Твой корабль, Майя, единственное место, где они существуют.
– Саль, – сказала Майя, не оборачиваясь. – Вы это знали?
Куратор ответил спокойно и без паузы.
– Знал.
– И знали, что их не собираются будить.
– Я знал текст директивы, командор.
– Скажите его вслух.
Саль поправил манжету.
– Пункт девятый. По прибытии «Персефоны» на орбиту Кокита экипаж переходит в подчинение начальника станции «Аид». Криогенный комплекс корабля сохраняется в рабочем состоянии и используется как долговременное хранилище генетического фонда. Расконсервация колонистов производится поэтапно, по мере расширения жизнеобеспечения станции, в порядке очередности реестра. Ориентировочный горизонт полного развертывания: от двухсот до трехсот лет.
В архиве стало очень тихо.
– Триста лет, – сказала Лия от дверей. Она сказала это первый раз за весь разговор, и голос у нее был странный. – Триста лет, при том что криозал живет сорок.
– Директива составлялась до того, как стали известны реальные сроки старения комплекса, – сказал Саль.
– Директива составлялась людьми, которые не собирались проверять, – сказал Тарек.
Векслер поднял руку, останавливая всех.
– Стоп. Про триста лет мы поговорим, и поговорим долго, но не сейчас. Майя, у нас есть более срочный разговор, и я собирался начать его через два дня, чтобы дать тебе прийти в себя. Пойдем к карте.
– Что за разговор?
– Про Тартар, – сказал старик. – Про разлом, к которому я двадцать лет назад пробурил шурф, не понимая зачем.
Он не успел договорить.
Динамик под потолком архива щелкнул, и в нем возник голос, который никак не должен был звучать в четырех километрах подо льдом чужой планеты. Ровный. Женский. Знакомый до последней интонации.
– Командор Реш. Говорит Кора. Ретрансляция через мачту «Аида», задержка две и одна десятая секунды.
Майя выпрямилась.
– Слушаю.
– Одиннадцать минут назад Деметра произвела выброс, который я оцениваю как самый мощный за все время наблюдений. По плотности потока он превосходит предыдущий в двадцать шесть раз. Направление совпадает с плоскостью орбиты Кокита с отклонением менее двух градусов.
– Когда фронт дойдет?
– Первые частицы через двести шестьдесят часов. Основная масса через одиннадцать суток по бортовому времени.
Векслер медленно опустился в ближайшее кресло.
– Кора, – сказала Майя. – Что это значит для корабля?
– Для корпуса ничего, командор. Для меня ничего. Для людей, находящихся в анабиозе, это значит следующее. Обшивка «Персефоны» съедена внешним слоем на одиннадцать процентов и рассчитана на межзвездный фон, а не на звездную бурю. Расчетная доза в криозалах составит от трех целых восьми десятых до четырех целых четырех десятых летальной.
– Уточни про анабиоз.
– В анабиозе клетка не восстанавливает повреждения ДНК, – сказала Кора. – Бодрствующий человек при такой дозе имеет шанс. Спящий не имеет. Доза копится начисто и предъявляется к оплате в момент пробуждения.
Майя посмотрела на стену с именами, на светлую полосу и на темноту под ней, где в четвертом столбце стояла ее собственная строка и где-то рядом строка ее дочери.
– Сколько у нас времени, чтобы что-то сделать?
– Одиннадцать суток, командор, – сказала Кора. – И еще одно. Я обязана доложить, что за эти одиннадцать суток мою орбиту нельзя ни поднять, ни изменить, ни укрыть за планетой более чем на сорок один процент времени. У меня нет ни грамма рабочего тела. Я не могу сдвинуться с места.