Глава 4. Огни на дне мира

Сорок минут это очень мало, если решать, и очень много, если ждать.

– Мы жжем и садимся, – отрезал Тарек. – Внизу лед, а подо льдом воздух, тепло и люди. В пустоте только пустота. Тут и думать не о чем.

– А если внизу не то, чем оно кажется? – прошептал Данко. – Сорок лет один и тот же сигнал. Мертвая планета. Список наших имен, который зачем-то передают в космос. Что, если те, кто нас ждет...

– Что, если те, кто нас ждет, все эти сорок лет держали для нас свет включенным, – сказал Саль. – Директива однозначна, командор. Корабль обязан выйти на орбиту «Аида». Я требую немедленно начать торможение. Это приказ, заложенный еще на Земле.

– Приказ, – повторила Майя.

– Приказ.

– Виктор, приказ отдает тот, кто отвечает за последствия. Все, кто писал вашу директиву, умерли сто лет назад и не ответят ни за что. – Она посмотрела на него без злости, устало. – А отвечать буду я. Одна. Сегодня.

Ирма вынула трубку изо рта.

– Командор, вам нужен голос врача? Я скажу коротко. Криозал живет сорок лет. Не сто, не двести. Сорок. Дальше насосы, дальше уплотнители, дальше все то, что стареет без всякой радиации, просто от времени. Если мы пройдем мимо, я подпишу четыре тысячи двести отсроченных свидетельств о смерти прямо сейчас, чтобы потом не будили.

– Данко?

Навигатор смотрел в пол.

– Я боюсь, командор.

– Я тоже. Что показывают твои цифры?

– Цифры показывают одно. – Он поднял голову, и лицо у него было совсем мальчишеское. – Если тормозим, у нас появляется завтра. Если не тормозим, у нас есть только вчера, и оно очень длинное.

– Кора, – сказала Майя. – Личный канал. Только мне в наушник.

– Слушаю, командор.

– Ты сорок лет знала про сигнал и молчала. Ты знаешь про раздел и молчишь. Скажи мне одно, и я больше не буду спрашивать. Если я поверну к Кокиту, я поведу их в западню?

Кора думала дольше, чем требовалось машине ее класса. Майя знала эту паузу уже наизусть и все равно каждый раз ждала.

– Я не могу ответить, потому что не имею данных, – сказала Кора. – Но я могу сказать другое, и это не запрещено. Я вела вас восемьдесят девять лет, и все эти годы у меня был приказ довести корабль до Кокита любой ценой. Сегодня, впервые за полет, окно закрывается, а я не подняла ни одного двигателя без вашего слова. Я могла бы. Печать позволяет мне выполнить директиву самостоятельно, если командир недееспособен, а после ранней расконсервации я имела формальное право признать вас недееспособной на шесть часов.

– Почему не признала?

– Потому что человек, которого ведут, приходит куда угодно, – сказала Кора. – А человек, который решил сам, приходит к себе. Мне кажется, там, внизу, вам понадобится второе.

Майя медленно поднялась из кресла.

За окном багровым нарывом догорала чужая звезда, а под кораблем стыл ледяной шар, полный чьих-то тайн. Она подумала о секции G, о капсуле сто девять, о маленькой ладони, которую держала перед тем, как Лию увели в криозал.

Она подумала и о другом. О том, что где-то там, внизу, сорок лет подряд кто-то повторяет слово «мама» голосом ее дочери, и что человек, который летит навстречу такому голосу, не может считать себя полностью здравым. И еще подумала, что здравомыслие сегодня стоит дешевле, чем четыре тысячи двести жизней.

– Пристегнуться, – сказала Майя. Не «предлагаю». Не «прошу». – Кора, полное торможение. Жги все, что есть. Выводи нас на орбиту Кокита.

– Командор... – начал Саль.

– Это мой корабль, куратор. И это последний выбор, который на нем еще можно сделать свободно, а не по бумажке, написанной сто лет назад мертвецами. Я его делаю. Садитесь.

Саль сел. Ремни щелкнули. Он застегнулся аккуратно, по инструкции, проверил замок и положил ладони на подлокотники, и Майя вдруг заметила, что руки у него дрожат мелко и часто, и что он изо всех сил старается этого не показать.

– Двигательный контур на прогреве, – доложила Кора. – Сто сорок секунд. Останавливаю жилое кольцо.

Где-то в толще корабля басовито застонали тормоза кольца. Восемьдесят девять лет жилой барабан «Персефоны» крутился вокруг оси, выжимая из центробежной силы четыре десятых земной тяжести, и все эти годы криозал, каюты и гидропоника ехали внутри него по кругу, как белье в барабане стиральной машины. Теперь кольцо становилось. Вес уходил из тела медленно, толчками, будто кто-то по капле сливал его в пол.

Ждали молча.

На сто девятнадцатой секунде Ирма вдруг сказала:

– Меня зовут Ирма Кальде, мне пятьдесят, я родилась в Бергене, у меня был кот по имени Штык. Просто чтобы кто-нибудь знал, если что.

– Лев Данко, тридцать один, Полтава, – отозвался навигатор. – Мама пекла хлеб с тмином.

– Тарек Осей, – буркнул инженер. – Пятьдесят восемь. Верфь «Тритон». Меня три раза выгоняли за драки и три раза брали обратно, потому что никто больше не умел варить титан.

Все посмотрели на Саля.

– Виктор Саль, – сказал куратор после паузы. – Сорок семь. Отдел, у которого нет названия. Я тоже был человеком, если вам интересно.

– Майя Реш, – сказала Майя. – Сорок четыре. У меня дочь в секции G. Держитесь.

– Зажигание, – сказала Кора.

Двигатели «Персефоны», молчавшие целый век, проснулись с ревом, от которого задрожали переборки. Невидимая рука вдавила экипаж в кресла. Умирающая Деметра поползла вбок и вверх, вытесняемая из окна растущим ледяным диском Кокита.

Три и одна десятая. Немного, если бы не восемьдесят девять лет неподвижности. Майя чувствовала, как расползаются под кожей мышцы, как язык прижимает к небу, как в глазах темнеет по краям и картинка сужается в тоннель. Где-то слева хрипел Данко. Где-то справа Ирма считала вслух ровным голосом, будто вела роды.

Восемь минут двадцать секунд.

На пятой минуте что-то тонко зазвенело в потолке, и Тарек сквозь зубы сказал: «Крепеж кабельного лотка, ерунда». На шестой минуте Кора доложила, что температура сопла на четыре процента выше расчета. На седьмой Майя перестала слышать все, кроме собственной крови.

Она думала об одном. Секция G, капсула сто девять. Держись, Лия. Мама выбрала за нас обеих.

А потом рев стих.

Наступила невесомость, и в этой невесомости наступила такая тишина, какой на корабле не было ни разу за сто лет. Не работал ни один насос. Не гудел ни один контур тяги. «Персефона», израсходованная, безоружная, неспособная больше никуда лететь, тихо легла на орбиту вокруг мертвой планеты.

– Баки пусты, – сказала Кора. – Орбита круговая, высота четыреста двенадцать километров, период два часа одиннадцать минут. Мы прибыли, командор.

Данко засмеялся и заплакал одновременно, некрасиво, взахлеб, и никто не сказал ему ни слова.

Следующие двадцать минут были самыми обыкновенными за все столетие.

Тарек отстегнулся первым и поплыл по мостику, цепляясь за скобы, проверяя контуры один за другим. Сопло перегрелось на девять процентов вместо четырех и теперь остывало; кабельный лоток в потолке действительно оторвался и висел на двух хомутах; в третьем криозале сработал датчик перепада давления, но это оказалась ложная тревога от вибрации.

Ирма плыла следом с сумкой и делала свое: у Данко из носа шла кровь, у Саля побелели пальцы, а у самой Майи в левом глазу лопнул сосуд, и белок налился красным, как у пьяницы.

– Ничего страшного, – сказала врач, светя ей в зрачок. – Красиво даже. Будете смотреть на местных одним багровым глазом, они сразу поймут, кто тут главный.

– Ирма.

– Молчу, командор.

– Возвращаю вращение кольца, – сказала Кора. – Разгон двенадцать минут. Прошу не находиться в переходных шахтах.

Корабль снова застонал, и вес начал возвращаться, тоже медленно, тоже толчками, только в обратном порядке. Сначала стало ясно, где низ. Потом ноги нашли пол. Потом Данко смог сесть в кресло, не держась.

– Кора, – сказала Майя. – Что со звездой?

– Деметра активна. За время торможения зафиксирован четвертый выброс, вдвое мощнее третьего. Направление в сторону от нас. Я продолжаю наблюдение и предупрежу, если направление изменится.

– Предупреди заранее.

– Предупрежу настолько заранее, насколько позволит скорость света, командор. Это не всегда много.

Кокит раскинулся под ними во всю ширь окна: бесконечная голубовато-белая равнина, гладкая, как замерзший океан. Ни гор, ни морей, ни облаков, только трещины, разбегающиеся до горизонта, и тени в трещинах.

– Терминатор через шесть минут, – сказал Данко, вытирая лицо рукавом. – Пойдем над ночной стороной.

Свет за окном погас, будто кто-то задернул штору. Планета ушла в тень, и стало видно звезды, чужие, слишком яркие, и стало видно, что льду нет конца.

И тогда на этом льду загорелся первый огонь.

Он был маленький, желтый и совершенно неправильный. Потом рядом вспыхнул второй. Потом десять. Потом линия огней побежала от терминатора вглубь ночи, ровная, как строка, и от нее пошли перпендикуляры, и перпендикуляры соединились поперечинами, и через двадцать секунд под кораблем лежала светящаяся сетка размером с небольшую страну.

– Они подо льдом, – сказал Тарек очень тихо. – Реш. Огни подо льдом. Это не станция. Это город.

Огни продолжали разгораться, полоса за полосой, уходя за горизонт. Свет проходил сквозь толщу и рассеивался в ней, и от этого весь лед светился изнутри, ровно и молочно, как матовое стекло, за которым включили лампу.

– Они нас видят, – выдохнул Данко. – Командор, они реагируют на нас. Они включаются по очереди, вдоль нашей трассы. Они нас ведут.

Транспондер, сорок лет твердивший в пустоту одно и то же, вдруг сменил сигнал. Динамики мостика зашуршали, и сквозь треск столетий пробился голос. Человеческий, живой и до ужаса спокойный.

– «Персефона». Говорит станция «Аид». Мы приняли ваш маневр торможения. Мы ждали вас сто двенадцать лет.

Короткая пауза. Слышно было, как на том конце кто-то перевел дыхание.

– Приготовьтесь к стыковке. Стыковочный узел развернут на орбите, это старый разгонный блок первой волны, он подойдет к вам через два витка. И, командор Реш...

Голос дрогнул, будто улыбнулся.

– Добро пожаловать домой. Ваша дочь очень выросла. Она так хотела встретить вас лично.

Связь щелкнула и стихла.

Майя очень медленно повернулась к переборке, за которой в секции G, в капсуле сто девять, восемьдесят девять лет неподвижно спала восьмилетняя девочка.

Она не помнила, как отстегнула ремни. Не помнила, как вышла с мостика и побежала по главному коридору, обгоняя собственный свет, и лампы вспыхивали впереди с секундным опозданием. Она пришла в себя уже в криозале, у четвертого ряда секции G, вцепившись обеими руками в холодную крышку.

Девочка спала. Иней на ресницах. Волосы веером. Ровный синий огонек на торце. Норма по всем шестнадцати параметрам.

– Кора, – сказала Майя, и голос ее сорвался. – Проверь еще раз. Проверь при мне. Открой мне ее биометрию за все восемьдесят девять лет, посекундно, я хочу видеть каждый удар сердца.

– Открываю, командор. Восемьдесят девять лет. Ни одного отключения, ни одной аварии, ни одной эвакуации. Капсула сто девять не вскрывалась ни разу с момента опечатывания на Земле.

– Тогда кто вырос?

Кора молчала.

За спиной Майи, в проеме криозала, кто-то остановился. Она узнала шаг раньше, чем обернулась: Саль ходил так, будто отмерял расстояние.

– Командор, – сказал он. – Пойдемте на мостик. Станция передает опознавательный пакет.

– Что в пакете?

– Список тех, кто нас встретит на стыковке. – Саль помолчал. – Командор, я обязан вас предупредить. Мне известно содержание этого списка в общих чертах, и вы не поверите ни одному имени в нем. Первым идет старший станции. Он значится там как руководитель проекта и подписывает пакет своим полным именем и должностью.

Майя выпрямилась и отпустила крышку капсулы.

– Говорите.

– Александр Векслер, – сказал Саль. – Главный конструктор экспедиции «Персефона». Сорок лет в должности начальника станции «Аид».