Глава 6. Стебель

Майя не упала.

Она стояла в шлюзе, держась одной рукой за комингс, и разглядывала лицо женщины напротив так, как разглядывают приборную панель после аварии: по одному элементу, не пропуская ни одного, не позволяя себе выводов.

Скула. Ее собственная скула, только тяжелее, взрослая. Родинка под левым ухом, у Лии она была с рождения. Белый шрам на подбородке. Руки чужие, рабочие, в мелких шрамах, каких у восьмилетней девочки быть не может, а у сорокавосьмилетней женщины, которая сорок лет живет во льду, быть должно.

– Как тебя зовут? – спросила Майя.

Женщина моргнула. Она явно готовилась к другому вопросу.

– Лия Реш.

– Год рождения.

– Я не знаю, как отвечать на этот вопрос честно, – сказала женщина. – Я помню, как мне было восемь. Я помню наш дом, помню бассейн, помню, как ты обещала проснуться первой. Потом я помню белую комнату на станции «Аид» и сорок лет работы. Между этими двумя воспоминаниями нет ничего. Ни секунды.

За спиной у Майи Ирма очень тихо сказала:

– Господи.

– Я знаю, что вам сейчас нужно время, – женщина говорила быстро, будто боялась, что ее перебьют и все закончится. – Мы обсуждали это сорок лет, у нас есть протокол на этот случай, там четырнадцать пунктов, и первый пункт гласит, что нельзя подходить близко и нельзя касаться. Я его сейчас нарушу.

Она шагнула вперед и обняла Майю.

От нее пахло металлом и мокрым камнем, и она была выше на полголовы, и плечи у нее были твердые, как у человека, который двадцать лет таскает тяжелое. Майя стояла с опущенными руками и чувствовала, как эта чужая взрослая женщина дрожит всем телом, беззвучно, как дрожит натянутый трос.

Потом Майя подняла руки и обняла ее в ответ. Не потому, что поверила. Потому что нельзя не обнять того, кто так дрожит.

Спуск занял два часа.

Посадочный модуль станции был грубой конструкцией на четырнадцать мест, собранной, судя по швам, вручную и не один раз переваренной. Тарек ощупывал внутренности взглядом всю дорогу и наконец сказал:

– Кто это варил?

– Я, – ответила Лия, не оборачиваясь от пульта. – И еще двое. У нас три сварщика на всю станцию, и двое из них старше меня.

Майя села в кресло рядом с ней. Модуль шел в тишине, только под полом что-то мерно щелкало.

– Расскажи про белую комнату, – сказала Майя.

Лия не отвела глаз от приборов.

– Ты уверена?

– Я командор корабля, на котором четыре тысячи двести спящих. Мне сегодня еще решать за них. Я должна знать, во что я их привезла.

– Хорошо. – Лия провела ладонью по лицу. – Я очнулась в белой комнате, в кресле, привязанная за руки. Это не жестокость, это регламент: первые сорок минут человека колотит так, что он ломает себе пальцы. Надо мной висела лампа, а рядом сидел человек в халате и говорил со мной ровным голосом. Он спросил, как меня зовут. Я сказала: Лия Реш, мне восемь лет, где мама. Он сказал: тебе не восемь, посмотри на свои руки.

Она замолчала.

– И?

– И я посмотрела на свои руки. – Лия наконец повернула голову. – Они были взрослые, мам. Это первое, что я узнала о новом мире. Не то, что я на другой планете. Не то, что прошло восемьдесят лет. То, что у меня взрослые руки, а я помню, как утром чистила зубы детской щеткой с уткой на ручке.

Майя молчала.

– Мне дали три месяца, чтобы привыкнуть к телу. Потом еще полгода, чтобы догнать образование, потому что в голове у меня был второй класс, а вокруг были люди, которые строили реактор. – Лия усмехнулась. – Я догнала. Мне помогали все. У нас тут вообще все помогают всем, это не добродетель, это устройство: девятьсот человек на четыре километра льда, поссорился с соседом и умер.

– А он?

– Кто?

– Векслер.

Лия сбавила тягу и повела модуль вниз.

– Он развернулся через одиннадцать дней после меня. Он был первым, кто со мной заговорил, когда я перестала кричать. Он поставил мне кровать у себя в кабинете и три года спал на полу, потому что я не могла оставаться одна в темноте. – Она смотрела прямо перед собой. – Мам, я знаю, что ты сейчас думаешь. Ты думаешь, что я не она. Ты имеешь право так думать, и я не буду тебя переубеждать, потому что за сорок лет я сама не смогла себя переубедить. Я просто хочу, чтобы ты знала: пока ты спала, у меня был отец. И его звали Александр.

Атмосфера Кокита оказалась тонкой и злой. Модуль вошел в нее почти без огня, только по обшивке пошла редкая дрожь и завыло где-то в стойках. За иллюминатором клубилась мутная метановая муть, потом она разошлась, и внизу открылась равнина.

Лед не был белым. Вблизи он был серо-голубой, изрытый, в оспинах древних ударов, и по нему ползли длинные снежные языки. Ни одного пятна другого цвета до самого горизонта.

А потом из-за края горизонта поднялась мачта.

Та самая, с восемью раскрытыми лепестками. Вблизи она оказалась выше, чем на снимке: двести с лишним метров решетчатой конструкции, обмерзшей до состояния коралла. Под ней, у самого основания, лед был расчищен, и в нем зияла черная круглая дыра диаметром метров в сорок.

– «Стебель», – сказала Лия. – Держитесь.

Модуль вошел в дыру, и небо исчезло.

Шахта шла вниз ровно четыре километра сто метров. Стены ее были из голого льда, отполированного до зеркала, и в зеркале бесконечно повторялись огни модуля. Иногда лед становился прозрачным до глубины, и тогда в нем проступали вмороженные слои: темные полосы пыли, светлые полосы снега, тонкие черные линии, каждая из которых означала тысячелетие.

– Четыре километра, – сказал Тарек. – Кто это прожег?

– Ваши автоматы, – ответила Лия. – Восемнадцать лет непрерывной работы. Они плавили лед и откачивали воду наверх, и наверху она замерзала обратно, и получалась вон та подушка вокруг мачты, вы ее видели. Потом автоматы встали, потому что кончился ресурс. Их корпуса до сих пор стоят на нижнем уровне. Мы не стали их разбирать. Это единственные вещи на планете, которые сделаны на Земле.

Модуль сел на площадку, и открылись двери, и в лицо ударил теплый воздух.

Майя вышла первой.

Она стояла на металлической платформе в круглом зале, вырубленном во льду, и над ней уходила вверх черная труба шахты, а под ней, ярусами, уходил вниз город.

Он был построен так, как строят люди, у которых очень мало места и очень много времени. Кольцевые галереи, шесть уровней, каждый следующий чуть шире предыдущего, будто перевернутая ступенчатая воронка. Свет шел снизу, откуда-то из недр, и был он теплый, желтый, расточительный, и от этого весь лед вокруг светился, и стены казались стенами гигантского матового фонаря.

Пахло водой, горячим металлом и зеленью.

На галереях стояли люди.

Их было много. Они не кричали, не махали, не толпились. Они просто стояли вдоль перил, ряд за рядом, ярус за ярусом, молча, и смотрели вверх, на площадку, где из открытой двери модуля выходили пятеро с корабля.

Кто-то заплакал. Потом заплакал еще кто-то. Потом это стало общим звуком, ровным и негромким, как шум дождя, и Майя вдруг поняла, что стоит на площадке уже полминуты и не может сделать шаг.

– Сколько вас? – спросила она.

– Девятьсот четырнадцать, – сказала Лия. – Шестьсот одиннадцать первого набора и триста три рожденных здесь.

– А детей?

– Восемьдесят два.

Майя посмотрела вниз, на нижнюю галерею, и увидела там детей. Они сидели на полу у перил, свесив ноги в пустоту, как сидят дети везде, где есть перила.

Они спускались пешком, по спиральному пандусу, потому что лифт, как объяснила Лия, берегли для грузов.

На первом уровне были мастерские. Майя видела токарные станки, собранные из корабельных деталей, видела печь, видела верстак, за которым сидел старик и правил зубья на фрезе, и старик поднял голову, и Майя узнала его лицо: это было лицо третьего пилота «Персефоны», Кристиана Мбеки, который сейчас спал в секции C.

Она отвернулась и пошла дальше.

На втором уровне были теплицы. Настоящие, зеленые, в четыре яруса, с лампами и капельным поливом, и в них росли соя, картофель, ячмень и что-то листовое, чего Майя не узнала. Здесь пахло так сильно, что кружилась голова.

– Свет откуда? – спросил Тарек.

– «Корень», – сказала Лия. – Реактор первой волны. Он на самом нижнем уровне, под подошвой.

– Ресурс?

Лия впервые за весь спуск замедлила шаг.

– Девять лет.

Тарек остановился.

– Что значит девять лет?

– То и значит. Топливные сборки рассчитаны были на восемьдесят, отработали семьдесят один. Через девять лет мощность упадет ниже порога, и теплицы погаснут первыми, потому что свет мы тушим первым. Потом насосы. Потом тепло. – Лия говорила ровно, как человек, который повторял эти слова много раз. – Мы знаем об этом двадцать лет. Мы каждый год пересчитываем. Ничего не меняется.

– И вы все равно жгли огни всю ночь, когда мы шли над вами, – сказал Тарек.

– Мы жгли огни всю ночь, когда вы шли над нами, – согласилась Лия. – Двадцать четыре часа полной иллюминации, шесть процентов годового бюджета энергии. Векслер приказал. Он сказал, что вы будете смотреть в окно и что вам надо увидеть не темноту.

На третьем уровне были жилые соты: ряды дверей, у каждой двери коврик, у некоторых цветок в горшке, на некоторых детские рисунки. Здесь их встречали. Люди выходили из дверей и просто стояли, и Майя шла сквозь этот строй и здоровалась с каждым, потому что не знала, что еще делать.

Половину лиц она знала.

Не половину. Больше. Она узнавала биолога Раду Фентон, которую сама отбирала на седьмом круге конкурса. Узнавала близнецов Ковач, которых на Земле отправляли в один отсек, потому что они не переносили разлуки. Узнавала своего второго помощника, Иду Ленц, только эта Ида была старше на сорок лет и держала за руку мальчика лет десяти.

– Командор, – сказала Ида Ленц и заплакала.

Майя обняла ее и над ее плечом поймала взгляд Саля.

Куратор шел последним, отстав на несколько шагов. Он смотрел на людей, и лицо у него было такое, будто он проверяет накладную и находит все позиции на месте.

На четвертом уровне Лия остановилась перед широкими двустворчатыми дверями.

– Дальше центральный ярус. Там управление, архив и медицинский блок. И там вас ждут.

– Кто?

Лия помолчала.

– Мам. Я должна сказать одну вещь, прежде чем ты войдешь. Я готовила эту фразу сорок лет и все равно не придумала, как ее сказать, поэтому скажу как есть. Здесь есть человек, которого ты хоронила.

– Я никого не хоронила.

– Значит, будет проще, – сказала Лия и толкнула створки.

Зал за ними был большим и полукруглым, с пультами вдоль стен и с картой Кокита во всю торцевую стену, и на карте горели точки, и от станции к одной из них тянулась пунктирная линия.

Посреди зала, опираясь на палку, стоял старик.

Ему было под семьдесят. Седая щетина, кустистые брови, отвертка в нагрудном кармане рабочей куртки, тяжелые очки в старой оправе, которую Майя помнила до последней царапины. Он стоял, чуть подавшись вперед, и смотрел на нее, и в глазах у него было столько ожидания, что смотреть на это было почти невыносимо.

– Здравствуй, Майя, – сказал Александр Векслер. – Я знал, что ты придешь.

Майя услышала, как за спиной Тарек шумно втянул воздух сквозь зубы.

– Здравствуй, – сказала она.

Старик сделал два шага вперед и остановился, будто уперся в стекло.

– Я потерял голос на неделю, когда мы приняли ваш маневр торможения, – сказал он. – Врачи говорят, спазм. Ерунда. Слушай, у нас мало времени и очень много всего, и я тридцать лет составлял порядок разговора, и сейчас, конечно, все забыл. Поэтому начну с конца.

Он поднял руку и показал палкой на карту.

– Вон там, в сорока километрах, разлом. Мы зовем его Тартар. Шесть километров глубины. Я пробурил к нему шурф двадцать лет назад, и все двадцать лет мне никто не мог объяснить, зачем я это сделал, включая меня самого. – Векслер опустил палку и посмотрел ей в лицо. – Теперь могу. Но сначала скажи мне одну вещь, и скажи прямо, я старый и не рассыплюсь.

– Спрашивай.

– Где Александр Векслер? – сказал старик. – Я. Тот, который летел на корабле. Почему он не спустился вместе с тобой?