Глава 3. Топлива на один маневр

Печать снялась беззвучно.

Ни щелчка, ни предупреждения, ни торжественной паузы. Просто над центральной консолью развернулось окно, которого там раньше не было, и в нем стояла дата, отстоящая от старта на тридцать четыре года.

– Читай вслух, – сказала Майя.

Тарек наклонился к экрану.

– Коррекция курса «Деметра-два». Начало работы двигателей: третье сентября тридцать четвертого года полета. Продолжительность: девятнадцать суток непрерывной тяги. Расход рабочего тела: пятьдесят три процента остатка на тот момент. Санкционировано... – Он замолчал.

– Санкционировано кем?

– Тут не «кем», Реш. Тут «когда». – Тарек поднял на нее глаза. – Санкционировано до старта. Маневр был вписан в программу еще на верфи. Мы отошли от причала с уже готовым приказом свернуть.

Майя смотрела на строчку и чувствовала, как внутри что-то тихо и окончательно смещается, как смещается груз в трюме на крутом повороте.

– Кора. Куда свернули?

– Курс на Деметру был ложным прикрытием, – ровно сказала Кора. – Истинной целью экспедиции с самого начала являлась планета Кокит в этой же системе. Публичная задача: колонизация планеты у стабильной звезды. Фактическая задача: доставка «Персефоны» и ее груза именно сюда. Причина мне не сообщена. Мне сообщен только маршрут.

– То есть остальные двадцать пять процентов ушли на что?

– На восемнадцатом году мы прошли сквозь плотное пылевое облако, не отмеченное в каталогах, – сказала Кора. – Я потратила шестнадцать процентов на уклонение и еще девять на восстановление ориентации после пробоя. Это была честная потеря, командор. Она есть в открытой части журнала.

– То есть врали нам только один раз, – сказал Тарек. – Зато красиво.

Майя ударила ладонью по панели. Багровый транспарант дрогнул и продолжил мигать.

– Зачем? Зачем лгать целому кораблю? Зачем гнать четыре тысячи человек через полтора века к звезде, о смерти которой знали заранее? Можно было сказать правду. Люди все равно полетели бы, Тарек. Мы все подписывались на билет в один конец, каждый из нас поставил подпись на стене согласия. Зачем ложь?

– Значит, правда была такая, – тихо сказал Тарек, – что даже смертникам ее показывать не стали.

Майя опустилась в командорское кресло. Мостик, рассчитанный на дюжину человек, был почти пуст, и от этого голос звучал в нем особенно гулко.

– Кора. Что с Землей? Когда был последний сеанс связи?

Пауза оказалась короче прежних, но все же была.

– Последний информационный пакет с Земли получен на тридцать девятом году полета. С тех пор пятьдесят лет тишины. Ни направленных передач, ни фонового радиошума цивилизации, ни навигационных маяков Солнечной системы. Я слушала непрерывно, командор. Земля молчит.

Тарек медленно отложил полотенце, которым все еще вытирал руки. Вся его злость куда-то ушла, и осталась только тяжелая усталая серьезность немолодого человека, который слишком хорошо умеет считать.

– Пятьдесят лет, – повторил он. – Это не поломка антенны, командор. Антенну я бы услышал по характеру шума. Это тишина.

– Тридцать девятый год, – сказала Майя. – Тот же год, когда двое из экипажа четверо суток не спали. Тот же год, когда через шлюз три ушло семьдесят один килограмм. Тот же год, когда опустела капсула Векслера.

– Совпадений много, – согласился Тарек.

– Совпадений не бывает столько.

Дверь мостика ушла в переборку, и вошел навигатор.

Лев Данко был худой, длинный и такой бледный, что казалось, будто криозал забыл вернуть ему кровь. Ему было тридцать один на момент старта, и было тридцать один сейчас, и держался он так, будто извинялся за то, что занимает место в пространстве. Он сел за свой пост раньше, чем поздоровался, и это Майя ему простила: она сама была такой же.

– Командор. – Пальцы навигатора уже бежали по консоли. – Мне сказали, есть окно. Я его вижу. Десять часов девять минут. Дальше идет зона, где мы физически не сможем ни сесть, ни развернуться.

– Считай точно.

– Уже. – Он замолчал на минуту, губы шевелились. Данко всегда считал вслух, беззвучно, и это раздражало половину экипажа и успокаивало вторую половину. – Тормозить надо разом, всей тягой, восемь минут двадцать секунд. Перегрузка выйдет к трем и одной десятой. Экипаж выдержит. Криозал выдержит, капсулы рассчитаны на пять. После этого у нас будет орбита вокруг Кокита и ноль в баках. Абсолютный ноль, командор. Даже на подъем орбиты не останется.

– А если не тормозить?

– Тогда через одиннадцать месяцев мы пересечем границу системы и уйдем в пустоту. – Данко сглотнул. – Реактор проработает еще двести лет. Криозал проживет сорок. То есть сорок лет мы летим, потом четыре тысячи двести человек умирают во сне, не просыпаясь, и «Персефона» идет дальше уже с грузом. Она будет идти очень долго, командор. Она пережила бы Землю.

– Она уже пережила Землю, – сказал Тарек.

В дверях кашлянули.

Ирма Кальде вошла с врачебной сумкой через плечо и с видом человека, которого больше не удивить ничем. Ей было пятьдесят, у нее было сухое лицо и очень прямая спина, и в зубах она держала пустую трубку, которую не раскуривала последние двадцать лет до старта и, судя по всему, не собиралась раскуривать и теперь.

– Так, – сказала она, вынув трубку. – Кто из вас первый скажет мне, почему я проснулась на двадцать три года раньше и почему у меня в криозале четверо пациентов с ранней расконсервацией вместо ноля?

– Звезда умирает, топлива на один маневр, Земля молчит, – перечислил Тарек. – Врача разбудили заодно.

– Прекрасно. – Ирма поставила сумку на пол и подошла к Майе. – Руку.

– Ирма, у меня десять часов.

– У вас десять часов, а у меня три секунды. Руку.

Майя протянула запястье. Врач прижала к нему датчик, посмотрела на цифры, хмыкнула и убрала прибор в карман.

– Гемоглобин низкий, калий низкий, все низкое, все как положено. Пейте воду с солью, командор, иначе вы упадете в самый неподходящий момент, и мне придется вас собирать. – Она помолчала. – И еще одно. Я подняла ваши личные дела, все шесть, пока шел прогрев. Хотела посмотреть допуски по перегрузке.

– И?

– В каждом деле стоит отметка, которой я не понимаю. Строка называется «профиль снят», дата за шесть суток до старта, подпись медицинского куратора. – Ирма посмотрела ей в глаза. – Командор, вы помните, чтобы с вас за неделю до отлета снимали какой-нибудь профиль?

Майя задумалась. За шесть суток до старта была карантинная неделя: изоляция, бесконечные тесты, три часа в томографе с электродной шапкой на голове. Ей тогда сказали, что это картирование мозга на устойчивость к анабиозу и что процедура обязательна для всех.

– Мне сказали, что это картирование.

– Мне тоже. – Ирма достала трубку и опять сунула ее в зубы. – Только картирование на устойчивость к анабиозу делается за сорок минут и не требует полного снятия синаптической карты в разрешении, которого нет ни в одной клинике Земли. Я знаю, потому что двенадцать лет заведовала таким отделением. Нам с вами, командор, кто-то снял копию головы. Всем. И колонистам, я проверила выборочно по трем сотням, тоже.

На мостике стало очень тихо.

– Зачем? – спросил Данко тонким голосом.

Никто не ответил.

И тогда Данко дернулся, будто его толкнули в спину.

– Командор... у нас сигнал. Другой сигнал.

– Что значит другой?

– Не тот, что вы слушали. – Он торопливо гонял данные по экрану, будто боялся, что они исчезнут. – Тот идет широким лучом, во все стороны, как маяк. А этот узконаправленный. Слабый, но искусственный, и он направлен на нас. Это... – он сглотнул, – это человеческий транспондер, командор. Стандарта земного флота. Только старого. Очень старого. Ему не меньше сорока лет по маркировке протокола.

– Что он передает?

– Не могу разобрать, слишком слабо. Могу поймать несущую, могу сказать, что она наша. Мне нужно ближе. – Данко поднял на нее огромные испуганные глаза. – На мертвой ледяной планете, командор. Кто-то там был раньше нас.

– Или кого-то там оставили, – сказал Тарек. – Ждать.

Дальше были девять часов, которые Майя потом не могла вспомнить целиком, только кусками.

Тарек ушел в реакторную шахту и вернулся оттуда с распечаткой, где значилось, что двигательный контур переживет один полный запуск с вероятностью девяносто одна сотая и второй с вероятностью ноль. Данко пересчитал окно четырежды и каждый раз получал одно и то же с точностью до девяти секунд. Ирма разнесла по постам питьевые пакеты с солевым раствором и заставила каждого выпить при ней. Майя обошла криозал по всей длине, от секции А до секции М, и не потому, что там было что проверять, а потому, что командиру иногда надо просто пройти мимо тех, за кого он отвечает.

У капсулы сто девять она остановилась в третий раз за сутки и сказала вслух то, чего никогда не сказала бы при экипаже.

– Если я поверну, ты умрешь через сорок лет и не узнаешь об этом. Если я сяду, я не знаю, что там внизу. Помоги мне, солнышко.

Девочка спала. Иней на ресницах не дрогнул.

Майя вернулась на мостик за пятьдесят минут до конца окна.

За спиной мягко зашипела дверь.

Виктор Саль вошел на мостик в отглаженном мундире, будто и не провел столетие во льду. Куратор миссии, единственный на борту человек, чье имя не значилось ни в одном общедоступном списке экипажа. Майя видела его прежде дважды, на инструктажах, где он молчал и смотрел.

Ирма вынула трубку изо рта. Данко привстал. Тарек не пошевелился, только медленно повернул голову.

– Командор Реш. – Саль коротко кивнул. – Я знаю, у вас накопились вопросы. Устав позволяет мне ответить на часть из них, и время для этого пришло.

– Это вы запустили расконсервацию, – сказала Майя. Не вопросом.

– Директива запустила. Я лишь ее носитель. – Он прошел на середину мостика и остановился так, чтобы видеть всех сразу. – Начнем с главного. То, что вы видите на поверхности Кокита, не случайность и не чужая находка. Это станция «Аид». Ее построили автоматические зонды, отправленные с Земли за тридцать лет до нашего старта. Мы всегда шли к ней. «Персефона» не колония, командор. «Персефона» вторая волна.

– Вторая волна чего? – спросила Майя.

– Второй попытки человечества, – сказал Саль, и в его ровном голосе впервые проступила усталость. – Земля умирала. Не через миллиард лет, а через сто. Когда вы уходили в анабиоз, это еще скрывали от публики. Первая волна ушла к Кокиту заранее, беспилотная, чтобы построить убежище подо льдом, где нет ни ветра, ни радиации, ни соседей. «Персефона» везет то, ради чего все затевалось. Живых людей. А Деметра была ложью для тех, кто мог бы попытаться нас остановить. Нельзя уничтожить корабль, если не знаешь, куда он на самом деле летит.

– И кто мог бы попытаться?

– Те, кому не хватило места в капсулах, – просто ответил Саль.

Майя молчала. Она думала о четырех тысячах двухстах спящих и о миллиардах, оставшихся на умирающей Земле без всякого билета. О тишине в эфире длиной в полвека. О том, что стоит за этой тишиной.

– Вы знали про пустую капсулу Векслера, – сказала она.

Саль встретил ее взгляд спокойно.

– Знал.

– И что вы мне на это скажете?

– Что устав позволяет мне ответить на часть вопросов, командор. Этот в часть не входит.

– Командор, – вмешалась Кора, – я вынуждена прервать разговор. Окно для маневра торможения к Кокиту закрывается через сорок минут. После этого нашей скорости и остатка рабочего тела не хватит, чтобы выйти на орбиту. Мы пройдем мимо планеты и уйдем в межзвездную пустоту без возможности вернуться. Решение должно быть принято сейчас.