Глава 10. Лед

Тележка шла по шурфу со скоростью двадцать километров в час, и это было очень быстро для трубы диаметром полтора метра.

Майя лежала на животе на переднем поддоне, головой вперед, и в лицо ей летел ледяной ветер. Фара выхватывала из темноты стены: гладкий синий лед, продольные борозды от бура, редкие стальные кольца крепи через каждые сто метров. Стены шли мимо так близко, что можно было ободрать локоть.

Позади, на втором поддоне, ехала Ханна Орм, на третьем Тарек, на четвертом Лия, на пятом Ирма с медицинским кофром, на шестом Саль.

– Тридцать первый километр, – сказала Ханна в шлемофон. – Дальше вода. Сбавляю.

Тележка пошла тише. Через минуту фара поймала блеск: по дну шурфа шел ручей, сначала на палец, потом по щиколотку, потом колесо стало разбрасывать брызги.

– Откуда вода? – крикнул Тарек.

– Талая линза, – отозвалась Ханна. – Их тут полно. Лед не однородный, в нем сидят карманы жидкой воды под давлением, некоторые с город размером. Мы обходим их по картам. Эту карту составлял мой отец сорок лет назад, и на ней тут ничего нет.

– Карты стареют?

– Лед движется, – сказала Ханна. – Медленно. Сорок сантиметров в год. За сорок лет это шестнадцать метров. Достаточно, чтобы карман, который был в стороне, оказался у тебя над головой.

На тридцать восьмом километре вода дошла до бортов тележки, и они пошли пешком.

Тоннель здесь просел. Кровля висела ниже, крепь была смята в двух местах, и из щелей в потолке лило непрерывно, ровными холодными струями. Идти приходилось согнувшись, по колено в воде, а вода была минус два и не замерзала только из-за соли.

– Здесь, – сказала Ханна.

Завал начинался внезапно: кровля легла на пол, целиком, как опустившаяся ладонь. Двести метров сплошного льда.

– Связь? – спросила Майя.

Ханна постучала кулаком по стене три раза, подождала и постучала еще два.

Из-за завала пришел ответ. Три удара и два.

– Живые, – выдохнула она. – Шестеро. Воздуха у них на четыре часа, если сидеть тихо, а они не будут сидеть тихо, потому что там холодно.

Тарек уже щупал ладонью стену.

– Обход есть?

– Есть, – сказала Ханна. – В сорока метрах отсюда назад отходит боковая камера, мы там ставили насосную, ее пробили в стороне на двенадцать метров. Если пройти из нее вперед по дуге, выйдем за завал метров через восемьдесят. Восемьдесят метров льда, командор. Нашим термобуром это семь часов.

– У них четыре.

– Знаю.

Тарек выпрямился и вытер лицо.

– Не бурить, – сказал он. – Плавить нельзя, воды и так по пояс, мы их утопим раньше, чем откопаем. Резать надо. У вас есть плазменный резак?

– Есть один, на станции.

– Пусть везут. И пусть везут все насосы, какие снимут с креплений. Если мы вскроем перемычку, у них там будет своя вода, и она пойдет к ним, потому что мы ниже.

Саль, стоявший чуть позади, шагнул вперед.

– Я приму насосы, – сказал он. – Развернем на тридцать шестом километре, там кровля целая и есть площадка. Мне нужны двое.

Ханна посмотрела на него без всякого выражения.

– Вы понимаете, что если вы напутаете с очередностью запуска, у нас тут ляжет весь горизонт?

– Понимаю, – сказал Саль. – Я двадцать лет работал в отделе, где считают очередность. Иногда это бывает полезно.

Он развернулся и пошел назад по воде, и двое станционных пошли за ним.

Резак привезли через час сорок.

Тарек резал сам, потому что никому не доверял. Он работал в воде по бедро, в маске, и от плазменной дуги в тоннеле стоял такой пар, что фары били в белую стену в двух шагах. Ханна держала шланг. Лия отводила куски льда крюком. Майя таскала эти куски назад, к тележке, вместе с двумя станционными техниками, и через час перестала чувствовать пальцы.

Ирма сидела на сухом выступе у боковой камеры, разложив кофр, и готовила то, что готовят врачи, когда еще ничего не случилось: грелки, шины, дыхательные маски, шесть комплектов, в ряд.

– Командор, – сказала она, когда Майя проходила мимо в очередной раз. – Отдохните тридцать секунд.

– Не могу.

– Можете. – Ирма поймала ее за рукав и усадила силой. – Тридцать секунд. Дышите носом.

Майя послушалась. Тридцать секунд она сидела рядом с врачом, глядя на белый пар, в котором двигались тени.

– Ирма, вы боитесь?

– Смертельно, – сказала Ирма и достала из кармана трубку. Сунула в зубы, вынула, посмотрела на нее. – Знаете, командор, я двадцать лет собиралась ее раскурить. На Земле не разрешали по контракту, тут нечего курить. Так и таскаю пустую. Дурная привычка, зато своя.

– Раскурите на станции. У них там ячмень растет.

– Ячмень, – фыркнула Ирма. – Ладно. Договорились.

В два часа сорок минут по счету Ханны перемычка треснула.

Тарек успел крикнуть «Назад!». Лед просел с сухим оглушительным звуком, как будто ломали огромную кость, и в проем хлынула вода из-за завала, черная, вспененная, вместе со льдом и обломками крепи. Она сбила Тарека с ног и потащила, и Ханна поймала его за ремень и удержала, упершись спиной в стену.

Вода прошла и осела. Уровень поднялся сразу на полметра.

В проеме, метрах в двадцати за ним, качался свет фонаря.

– Мы здесь! – крикнули оттуда. – Нас шестеро! Двое не идут, ноги!

– Насосы! – заорала Ханна в шлемофон. – Саль, запускайте все!

Далеко в тоннеле загудело.

Ирма встала, застегнула куртку и надела маску прежде, чем кто-то успел что-нибудь сказать.

– Тарек, дайте трос. Ханна, где узкое место?

– Метров через восемь. Там завал не полностью лег, есть щель по кровле, но она под водой. Придется нырять с аппаратом, четыре метра вслепую.

– Значит, четыре метра вслепую, – сказала Ирма. – У меня шесть масок и один я. Пойду по одному.

– Я пойду, – сказала Лия.

– Вы сварщик, а не водолаз. Я двенадцать лет ныряла в Бергене за крабами. – Ирма закрепила трос на поясе. – Командор, разрешите.

Майя посмотрела на нее.

Она могла запретить. Она была командором, и это был ее корабль, и ее люди, и ее ответственность, и в эту секунду ей очень хотелось сказать «нет» и придумать другой способ. Другого способа не было. Она это видела так же ясно, как видела воду.

– Разрешаю, – сказала Майя.

Ирма прошла первые четыре раза туда и обратно за сорок две минуты.

Она выводила по одному: сначала двух ходячих, потом еще одного, потом молодого парня, который потерял сознание в проеме и которого пришлось тащить за шиворот. Каждый раз она выныривала последней, сдирала маску, дышала как загнанная и говорила одно и то же: «Следующий».

За пятым она пошла в час сорок восемь по счету.

За шестым в час пятьдесят девять.

Шестой была женщина со сломанными обеими ногами, и Ирма привязала ее к себе тросом, и это заняло больше времени, чем все предыдущие ходки вместе.

Они появились в проеме в два часа семнадцать минут. Ирма толкала женщину перед собой, и Тарек с Ханной приняли ее на руки и вытащили на выступ.

А потом лед сказал второе слово.

Это было даже не громко. Просто где-то далеко наверху, в толще, что-то сдвинулось, и по всему тоннелю прошла волна, и кровля над проемом просела еще на полметра, и вода в проеме встала стеной и пошла обратно.

Ирма была в проеме.

Майя видела ее полсекунды: белое пятно маски в черной воде, поднятая рука. Потом проем закрылся.

Трос натянулся и лопнул.

Они копали еще одиннадцать часов, пока Ханна не сказала вслух то, что все понимали с первой минуты. Термометр показывал минус два, а человек в такой воде живет двадцать минут, и одиннадцать часов это в тридцать три раза больше, чем двадцать минут.

Ирму Кальде не нашли.

На выступе, где она сидела и раскладывала маски, остался медицинский кофр и трубка. Майя подобрала трубку и положила в нагрудный карман, и это было единственное, что она сделала за следующий час.

Все шестеро выжили.

На станции хоронят на нижнем ярусе, под подошвой, в галерее, которую прорубили в первый же год и с тех пор удлиняли по мере надобности. Могилы там не копают. В стене вырезают нишу, кладут в нее человека, заливают водой, и через сутки он стоит в прозрачном льду, видный целиком, и над ним на пластине выбивают имя.

Для Ирмы Кальде вырезали нишу и оставили ее пустой.

Пришли все, кто не стоял в этот час на посту. Девятьсот с чем-то человек не поместились в галерее, они стояли на пандусе выше и еще выше, до самого второго уровня, и когда Ханна Орм зачитала имя, эхо пошло по всем ярусам сразу.

Говорить, как выяснилось, полагалось не о заслугах, а о том, чего человек не успел.

– Она собиралась раскурить трубку, – сказала Майя, потому что больше ничего не смогла придумать. – Двадцать лет носила пустую и ждала места, где будет что положить. Она успела дойти до места. Она не успела на два часа.

Ханна стояла рядом с ней у пустой ниши, глядя в лед.

– Командор, – сказала она, когда галерея начала пустеть. – Я вам должна кое-что сказать, и лучше я скажу это сейчас, а не через три дня на голосовании.

– Говорите.

– Я была против вас. – Ханна произнесла это ровно, не оправдываясь. – Не лично, а вообще. Я двенадцать лет считаю тут воду и знаю каждую калорию в лицо, и когда вы прилетели, я честно думала: явились четыре тысячи ртов, сейчас они съедят моих детей. У меня их двое, командор. Восемь и три.

– Это разумно.

– Это разумно, и я собиралась это разумное отстаивать до последнего. – Ханна кивнула на пустую нишу. – А потом ваш врач четыре раза ныряла за моей сменой и на пятый не вынырнула. Мою смену, командор. Ребят, которых я в шурф и отправила. Я вот стою тут и понимаю, что арифметику мне теперь не сложить обратно, как было.

– Ханна, я не хочу, чтобы вы решали из чувства долга. Долг проходит через год, а голодать вам всю жизнь.

– Я и не решаю из чувства долга. – Ханна впервые за все время посмотрела ей прямо в глаза. – Я решаю из того, что увидела, как работают ваши люди. Я думала, что вы гости. Оказалось, вы соседи. Соседей кормят.

Разбор был на станции, в зале управления, через двадцать часов, и вел его Векслер, потому что Майя не могла говорить, а Тарек не мог сидеть.

– Итог такой, – сказал старик. – Шурф мы восстановим за девять суток. У нас их нет. Значит, кабель от корабля мы потянем не через шурф, а по поверхности, а это отдельная работа, и Ханна ее посчитает. Дальше главное. Данко.

Навигатор поднялся. За эти сутки он осунулся так, что скулы выступили.

– Я пересчитал точку посадки, – сказал он. – Старая не годится. Мы собирались класть корабль на дно, в фирн, посередине разлома. Но лед движется, и дно Тартара движется вместе с ним, сорок сантиметров в год, и оно не просто ползет, а трескается: то, что случилось в шурфе, случится и там, только на нас будет лежать восемь тысяч тонн корпуса.

– Куда тогда? – спросил Тарек.

Данко развернул карту.

– Северный борт. Здесь, на глубине четырех километров ста метров от поверхности, из стенки выходит скальное плечо. Настоящий камень, командор, не лед. Двести метров шириной, около двух километров длиной, засыпано фирном на девяносто метров. Оно неподвижно, потому что это кора планеты, а не панцирь.

– Двести метров шириной, – повторил Тарек.

– Двести метров шириной, – согласился Данко. – Корабль в поперечнике шестьдесят один метр по кольцу. Полоса допуска на всю посадку сто сорок метров. И заходить придется не сверху, а вдоль разлома, между стенками, с креном, потому что сверху мы в него не впишемся по углу.

В зале молчали.

– Кора, – сказала Майя. – Ты сможешь?

– Смогу, командор, – сказала Кора. – Задача решаемая. Я построила девятнадцать тысяч вариантов входа, из них успешных четыре тысячи двести одиннадцать. Я выберу лучший и проведу корабль. Мне не нужны люди на мостике.

Майя закрыла глаза и впервые за сутки почувствовала что-то похожее на облегчение.

– Хорошо.

– Не хорошо, – сказал Тарек.

Он сидел, положив локти на стол, и смотрел на свои руки.

– Реш. Есть одна вещь, которую я считал последние двадцать часов, пока мы копали. Я хотел ошибиться и не ошибся. – Он поднял голову. – Капсулы висят на общей шине корабля. При входе в атмосферу общую шину надо снимать, иначе первый же пробой пустит по ней дугу и мы потеряем весь криозал разом. Значит, все четыре тысячи двести капсул переводятся на собственные батареи. Батареи есть, по шесть часов каждая, этого хватит, пока внизу не подадут кабель.

– И в чем проблема?

– В том, что переключение секционное и ручное, – сказал Тарек. – Двадцать восемь секций, двадцать восемь рубильников, в двадцати восьми разных концах корабля. Автоматики нет. Ее не поставили, потому что за сто двенадцать лет полета эта операция не должна была понадобиться ни разу. Рубильник надо взять рукой и повернуть. Сорок минут до входа, двадцать восемь точек, бегом.

Он помолчал.

– Один человек не успеет. Двое успеют впритык. И уйти оттуда потом будет некуда, потому что последний челнок должен отойти за час до схода с орбиты, иначе его размажет по разлому вместе с нами.