Глава 5. Письмо из-за горизонта

До подхода стыковочного блока оставалось четыре часа десять минут, и это были первые четыре часа за сутки, которые Майе некуда было потратить.

Опознавательный пакет со станции пришел целиком через двадцать минут после того, как Саль назвал первое имя. Триста двенадцать позиций: должности, специальности, годы работы. Первой строкой стоял Александр Векслер, начальник станции «Аид», сорок лет в должности. Двенадцатой строкой стояла Лия Реш, старший сварщик, тридцать один год стажа.

Тарек прочитал список дважды, отодвинул планшет и сказал, что либо кто-то внизу над ними издевается, либо мир устроен не так, как ему объясняли на верфи. Данко предположил, что это дети и внуки, названные в честь. Ирма спросила, у кого именно из них есть дети и внуки на мертвой планете, куда никто не летал, и Данко замолчал.

Майя сидела в кают-компании и пила солевой раствор из мягкого пакета, потому что Ирма стояла над душой. Тарек ел сухой паек и жаловался на его вкус так подробно, будто читал акт технической приемки. Данко считал, беззвучно шевеля губами. Саль ушел к себе.

– Командор, – сказала Кора. – У меня для вас сообщение.

Майя поставила пакет.

– От кого?

– От главного конструктора Александра Векслера. Он передал его мне на тридцать девятом году полета, на четвертые сутки своей расконсервации, с одним условием доставки: если командор Реш выйдет из анабиоза раньше расчетного срока, сообщение должно быть открыто ей и никому больше.

Тарек перестал жевать.

– Ты знала пятьдесят лет? – спросила Майя.

– Пятьдесят лет и один месяц. Директива «Деметра» запрещает мне раскрывать содержание запечатанного раздела. Личное сообщение члена экипажа другому члену экипажа не относится к разделу. Я проверяла эту границу четыреста восемьдесят раз, командор, и каждый раз получала один и тот же ответ. Он оставил мне лазейку, и я ее сберегла.

– Читай.

– Он просил не читать вслух. Он просил передать вам место.

– Место?

– Ваша каюта. Панель управления климатом над койкой. Он сказал, вы поймете, почему именно она.

Майя поняла сразу. Панель климата в ее каюте была единственной вещью на корабле, которую Векслер чинил своими руками. На третий день после заселения там что-то заело, температура ушла к двадцати восьми, и главный конструктор, вместо того чтобы вызвать техника, пришел сам с отверткой и провозился час, ругаясь на конструкторов, то есть на себя.

Она встала.

– Тарек. Со мной.

Каюта командора была тесной, как все каюты на «Персефоне»: койка, стол, шкаф в переборке, узкое окно, в котором сейчас медленно проворачивался лед Кокита. Восемьдесят девять лет здесь никто не жил. На столе так и лежали ее вещи в том порядке, в каком она их оставила: стилус, кружка, фотография в жесткой рамке.

Тарек снял панель за две минуты, поддев ее лезвием мультитула.

За панелью, в нише между трубками климатической разводки, лежал пакет из фольгированного пластика, запаянный по кромке. Внутри прощупывалась плоская коробочка.

Майя вскрыла пакет ножом.

Носитель был старый, оптический, размером с ладонь, из тех, что не боятся ни магнита, ни радиации, ни столетия. К нему прозрачной лентой был примотан сложенный вчетверо лист настоящей бумаги.

Она развернула его.

Почерк был знакомый, крупный, с наклоном влево. Векслер всю жизнь писал так, будто торопился и одновременно не хотел заканчивать.

«Майя.

Если ты читаешь это, значит, случились две вещи. Ты проснулась раньше срока, и меня нет. Первое я предполагал. Второе я знаю наверняка, иначе я стоял бы рядом и говорил все это тебе в лицо, потому что письма пишут трусы, а я всю жизнь считал себя кем угодно, только не трусом.

Начну с того, что ты уже поняла. Мы летим не к Деметре. Мы летим к Коквиту, то есть к Кокиту, я до сих пор путаю, потому что первые чертежи шли под другим шифром. Планета мертвая, и на ней стоит станция, которую построили мои автоматы за тридцать лет до нашего старта. Я знал об этом с самого начала. Я подписал бумагу о неразглашении, и я ее соблюдал, и это первая вещь, за которую я прошу у тебя прощения. Не последняя.

Второе. Я всегда думал, что мы везем людей. Четыре тысячи двести живых, сложенных в лед, и я гордился каждым винтом, который держит их сон. Четыре дня назад пришел последний пакет с Земли, и я узнал, что думал неправильно.

Я не пишу здесь, что было в пакете. Не потому, что не доверяю тебе, а потому, что бумага может попасть не в те руки, а если ты дочитаешь до конца, ты доберешься до содержания сама. Скажу только одно: я пятьдесят лет строил корабль, который считал ковчегом, и в последние свои дни выяснил, что для тех, кто его заказывал, он был не ковчегом, а сейфом. Разница между этими словами измеряется в четырех тысячах двухстах человеческих жизнях.

Третье, и это то, ради чего я вообще пишу.

На носителе, который лежит рядом с этим листом, записан ключ. Он снимает с Коры директиву «Деметра» целиком, вместе со всеми ее правами и запретами. Я поставил эту закладку в тот год, когда собирал ее ядро, из чистого инженерного суеверия: у любой запертой двери должен быть второй ключ, иначе однажды кто-нибудь выломает стену. Ключ работает один раз. После него директивы не будет, но не будет и того, что она защищала. Кора сможет открыть тебе все и сможет отказаться выполнять приказы, которые ей вложили на Земле. Подумай дважды, прежде чем поворачивать. Машина, которая свободна, страшнее машины, которая послушна, зато с ней хотя бы можно разговаривать.

Четвертое. Не ищи меня.

Я не знаю, как именно это произойдет, но у меня на борту есть один собеседник, которому очень не нравится, что я задаю вопросы, и очень нравится порядок. Он не злодей, Майя. Я хочу, чтобы ты это понимала с самого начала, иначе ты примешь его за чудовище и сделаешь глупость. Он человек, который однажды посчитал столбик и с тех пор живет внутри этого столбика, как в доме. Спроси у него, что ушло через шлюз три. Спроси при всех. Он не станет врать, у него на это не хватит презрения к вам.

И пятое, самое важное, ради чего я вообще берусь за перо.

Там, внизу, на Коките, ты кое-кого встретишь. Я не знаю кого, но знаю, что встретишь, потому что моя станция запрограммирована на одну задачу, которую я сам в нее заложил и о смысле которой узнал только сейчас, из последнего пакета. Кем бы этот человек ни оказался, он не будет виноват в том, что он есть. Помни это, когда тебе захочется закричать. Люди не виноваты в способе, которым их сделали.

Прости меня, Майя. Я строил очень хороший корабль и очень плохо смотрел по сторонам.

А.В.»

Майя прочитала письмо трижды. На третий раз буквы перестали складываться, и она положила лист на койку и села рядом.

Тарек стоял у двери и разглядывал потолок, давая ей время.

– Он знал, что его убьют, – сказала она наконец.

– Он знал, что кто-то может, – поправил Тарек. – Это разные вещи. Если бы знал наверняка, не писал бы «не знаю, как именно».

Майя протянула ему лист. Тарек читал долго, шевеля бровями, дважды возвращался к началу. Потом позвал Ирму, и врач прочитала стоя, не садясь, с трубкой в зубах, и когда дошла до конца, вынула трубку и сказала одно слово:

– Профиль.

– Что?

– «Моя станция запрограммирована на одну задачу», – прочитала Ирма вслух. – «Кем бы этот человек ни оказался, он не будет виноват в том, что он есть. Люди не виноваты в способе, которым их сделали». – Она опустила лист. – Командор, у нас у всех за шесть суток до старта сняли полную карту головы. У всех четырех тысяч двухсот. Карту головы можно передать по радио. Тело нельзя.

В каюте стало очень тихо. За окном медленно, безразлично проворачивался лед.

– Ты хочешь сказать, – начал Тарек и остановился.

– Я хочу сказать, что если бы я тридцать лет назад проектировала станцию, куда нельзя привезти людей быстро, а данные можно послать лучом, я бы построила там то, что умеет делать людей из данных. – Ирма сунула трубку обратно в зубы. – И я бы никому об этом не сказала. Особенно тем, чьи головы сканирую.

– Это невозможно, – сказал Тарек.

– Тарек, я двенадцать лет заведовала отделением, где делали в тысячу раз меньше и все равно подписывали бумаги о неразглашении на двести страниц. – Ирма пожала плечами. – Я не говорю, что это возможно. Я говорю, что это объясняет все сразу, а такие объяснения обычно оказываются верными.

Майя молча взяла со стола фотографию в жесткой рамке. На снимке было три человека: она сама, лет двадцати пяти, в форме курсанта, Векслер с седой щетиной и вечной отверткой в нагрудном кармане, и между ними трехлетняя Лия, которая тянулась обеими руками к чему-то за кадром. Векслер держал девочку на весу, и лицо у него было такое, какого больше ни на одном снимке за всю его жизнь не нашлось.

Она поставила рамку обратно.

– Пойдем.

– Куда?

– В криозал. Секция А, ряд первый. Место главного конструктора.

Капсула Векслера стояла первой в первом ряду, ближе всех к переходу на мостик, как и положено человеку, чье имя стояло вторым в судовой роли. Крышка была закрыта. Индикатор на торце горел ровным белым: капсула исправна, капсула пуста, капсула ждет.

Тарек открыл ее ручным приводом, потому что электрический не отзывался с тридцать девятого года.

Внутри было чисто и сухо. Криогель откачали полностью, ложемент был протерт, ремни свернуты и уложены в изголовье аккуратной спиралью, как учат на курсах консервации оборудования. Тот, кто убирал за собой, знал регламент наизусть.

Только в узкой щели между ложементом и стенкой, там, куда не проходит ладонь взрослого человека, что-то тускло блеснуло.

Тарек достал это тонкими длинными щипцами из своего мультитула.

Именной жетон. Титановая пластинка с выбитым именем: ВЕКСЛЕР А. Н., ГЛАВНЫЙ КОНСТРУКТОР, ЭКСПЕДИЦИЯ «ПЕРСЕФОНА». Цепочка была порвана. Не расстегнута, а именно порвана: одно звено разогнуто с силой, и на изломе металл был светлый, свежий, потому что титан в сухом холоде не темнеет и за сто лет.

На обратной стороне жетона запеклось бурое пятно.

Тарек посмотрел на пятно, потом на Майю, потом снова на пятно.

– Реш, – сказал он ровно. – Я варил титан тридцать лет. Такое звено рвется, только если за цепочку тянут поперек шеи.

Майя взяла жетон и сжала его в кулаке так, что грань впилась в ладонь.

Она нашла Саля в его каюте. Он сидел на койке с прямой спиной и что-то читал с планшета, и когда она вошла без стука, он не удивился и не встал.

– Виктор. Что ушло через шлюз три на тридцать девятом году?

Саль отложил планшет. Он смотрел на нее долго, и в его лице не было ни страха, ни вызова, а была странная, почти облегченная усталость человека, которому наконец задали правильный вопрос.

– Балласт, – сказал он.

– Кора говорит, семьдесят один килограмм.

– Кора точна.

– Я спрашиваю в последний раз перед тем, как спрошу при всех.

– Тогда спросите при всех, командор, – сказал Саль. – Я отвечу. Но не сегодня и не до стыковки. Сегодня вам нужно спуститься вниз с ясной головой, а не с моей биографией в зубах. Там, внизу, вас ждет вещь, рядом с которой шлюз три перестанет казаться вам важным.

– Не вам решать, что для меня важно.

– Не мне, – согласился он. – Но это единственное, в чем я вам сегодня еще полезен.

Стыковочный блок пришел точно в расчетное время. Данко вел его на ручном сближении, потому что автоматика блока была старше него самого на семьдесят лет. Скрежет захватов прошел по всему корпусу, и «Персефона» вздрогнула, впервые за столетие приняв в себя что-то извне.

Экипаж собрался у переходного шлюза. Ирма проверила у всех дыхательные маски. Тарек проверил замки. Саль стоял в стороне, в отглаженном мундире, с идеально ровной спиной.

– Давление выровнено, – сказала Кора. – Состав атмосферы с той стороны: кислород, азот, следы аргона. Пригодно для дыхания. Открываю.

Створка ушла в переборку.

За ней был короткий переходный тамбур, освещенный теплым желтым светом, какого не бывает на кораблях, потому что желтый свет расточителен. Пахло чем-то невозможным: нагретым металлом, водой и зеленью.

В тамбуре стояла женщина.

Ей было под пятьдесят. Короткие седеющие волосы, комбинезон не земного покроя, руки в застарелых мелких шрамах, какие бывают у людей, много работающих с холодным металлом. Она стояла очень прямо и очень неподвижно, будто боялась, что от резкого движения все исчезнет.

У нее было лицо матери Майи. И глаза Майи. И маленький белый шрам на подбородке в том самом месте, где восьмилетняя Лия Реш когда-то рассекла кожу о край бассейна за три недели до старта.

Женщина открыла рот, и первый звук вышел неправильным, сорванным. Она сглотнула и попробовала снова.

– Мама, – сказала она. – Я ждала сорок лет. Пожалуйста, не падай.