Глава 2. Голос из-подо льда

Люк дальнего криозала лязгнул и выпустил в коридор облако белого пара. В облаке кто-то кашлял так, будто хотел вывернуть себя наизнанку.

Майя подошла и подставила плечо раньше, чем разглядела лицо. Человек оперся на нее всем весом, и она едва устояла: в Тареке Осее было под сотню килограммов даже после столетия голодания в капсуле.

– Отойди, – просипел он. – Сейчас будет некрасиво.

Она отошла. Стало некрасиво. Потом он вытер рот тыльной стороной ладони, сел прямо на пол, привалившись спиной к переборке, и поднял на нее глаза. Глаза у него были красные, злые и абсолютно ясные.

– Реш. Ты меня разбудила.

– Не я. Корабль.

– Корабль без команды не будит старшего инженера за двадцать три года до срока. – Тарек провел ладонью по бритой голове, стирая криогель, посмотрел на ладонь и вытер ее о штанину. – У меня был контракт на сто пятьдесят лет. Сто двенадцать в пути, тридцать восемь на грунте. Я подписывался спать до самой посадки, потому что не собирался стареть в железной трубе. Что случилось?

– Все, – сказала Майя.

Он посмотрел на нее снизу вверх и понял, что она не преувеличивает. Тарек Осей был человеком, который смотрел на мир как на механизм с одной сломанной шестеренкой, и обычно этой шестеренкой оказывался кто-то из собеседников. Но он умел слышать, когда речь шла о железе.

– Ставь по порядку. От самого плохого.

– Топлива двадцать два процента. Деметра умирает. Векслер пропал в тридцать девятом году, капсула пуста. В твоей памяти есть раздел, который откроется, только если мы оба встанем на мостике. И с ледяной планеты, которой нет в полетном плане, сорок лет идет человеческий сигнал.

Тарек молчал секунд десять. Потом протянул руку.

– Помоги встать.

Она помогла. Он оказался выше, чем ей помнилось, и держался за стену не потому, что слаб, а потому, что проверял, держит ли стена.

Они пошли по главному коридору. «Персефона» была кораблем длиной в девятьсот метров, и главный коридор шел вдоль всего хребта, от криозалов к мостику, мимо гидропоники, мимо складов, мимо реакторной шахты. Свет включался перед ними и гас позади, потому что Кора экономила ресурс ламп восемьдесят девять лет подряд, и отучить ее от этого не смог никто.

– Гидропоника мертвая, – сказал Тарек, заглянув в очередной проем. – Полки сухие.

– Ее свернули на четвертом году. По плану.

– По плану. – Он хмыкнул. – Слушай, Реш, я двадцать лет строил эту посудину и знаю, что в ней по плану, а что нет. Гидропонику сворачивают, когда экономят массу. Массу экономят, когда собираются жечь больше, чем сказано в брошюре. – Он остановился. – Двадцать два процента, говоришь?

– Двадцать два.

– Значит, семьдесят восемь кто-то сжег. И этот кто-то знал заранее, потому что грядки убрали до того, как мы сожгли хоть каплю.

Майя не ответила. Ей нечего было ответить.

Мостик встретил их багровым светом. Тарек вошел, увидел за окном вздутый диск Деметры и остановился, будто налетел на стекло.

– Это она?

– Да.

– Ясно. – Он тяжело сел в кресло инженера, и кресло приняло его так же покорно, как ее собственное. Пальцы сами пошли по консоли, вызывая давление в контурах, температуру реактора, состояние обшивки. Работа успокаивала его лучше, чем любые слова. – Реактор в норме. Обшивка съедена на одиннадцать процентов внешним слоем, это ерунда, так и планировали. Насосы криозала на восьмидесяти шести процентах ресурса. Ресурс криозала, Реш, это отдельный разговор, но не сейчас. – Он поднял голову. – Ну и где твой голос из-подо льда?

Майя встала так, чтобы видеть окно.

– Кора. Мы оба здесь. Транслируй сигнал.

– Транслирую, – сказала Кора.

Из динамиков пошел ровный гул, низкий, на грани слышимости. Он не был похож ни на статику, ни на работу механизма. Потом гул начал пульсировать. На третьем цикле Майя поняла, что слышит ритм. Сбивчивый, неровный, человеческий или очень похожий на человеческий.

– Это пульс, – сказал Тарек. – Реш, это чей-то пульс.

И тогда пульс сложился в звук. В голос. Тонкий, изъеденный помехами, но без сомнения голос. Он произнес одно слово, одно-единственное, чистое, как удар колокола.

– Мама.

Пол ушел у Майи из-под ног. Она схватилась за спинку кресла, вцепилась так, что побелели костяшки, и услышала свое дыхание со стороны, будто дышал кто-то другой.

– Мама.

– Мама.

– Выключи, – выдохнула она.

Тишина упала мгновенно. Остался только гул вентиляции и стук сердца где-то в горле.

Тарек смотрел на нее. Он не спросил ничего, и за это она была ему благодарна больше, чем за все годы совместной службы.

– Кора, – сказала Майя, и голос ее дрогнул, и она возненавидела себя за эту дрожь. – Дай сравнение.

– Совпадение с голосовым профилем Лии Реш, снятым на Земле за одиннадцать суток до старта, девяносто четыре процента, – ответила Кора. – Оставшиеся шесть процентов объясняются каналом связи и возрастом источника. Источник старше профиля.

– Насколько старше?

– Приблизительно на сорок лет.

Майя выпрямилась. Медленно, позвонок за позвонком, как учили на курсах, где будущим командорам ставили спину, чтобы она не гнулась ни под перегрузкой, ни под известием о смерти.

– Мою дочь зовут Лия Реш, – сказала она ровно. – Ей восемь лет. Она спит в секции G, капсула сто девять. Я проверяла показатели сорок минут назад. Норма по всем шестнадцати параметрам.

– Я подтверждаю, командор.

– Тогда объясни мне, кто говорит.

– Я не могу, – сказала Кора. – У меня нет модели, в которой это высказывание получает смысл.

Майя развернулась и вышла с мостика.

Она шла быстро, потом почти бежала, и коридор гас за спиной, и лампы вспыхивали впереди с секундным опозданием, так что она все время бежала в собственную темноту. Секция G. Ряд четвертый. Капсула сто девять.

Девочка лежала на месте. Иней на ресницах, темные волосы веером, ровный синий огонек на торце. Майя опустилась на колени и прижала обе ладони к холодному стеклу, и стояла так, пока в ушах не перестало шуметь.

– Она здесь, – сказала Майя вслух, себе. – Она здесь. Значит, там кто-то другой.

От этой мысли легче не стало. Стало хуже, потому что мысль имела продолжение, и продолжение было такое, что Майя предпочла бы сойти с ума.

– Кора, – сказала она, не поднимаясь с колен. – Ты говорила, сигнал несет данные. Слово это только оболочка. Что внутри?

– Внутри поток, командор. Я принимаю его сорок лет и за сорок лет разобрала три уровня из семи. Первый уровень служебный, синхронизация. Второй содержит координатную сетку поверхности. Третий содержит список.

– Какой список?

– Имена, – сказала Кора. – Записанные латиницей и кириллицей, в том формате, в каком их вносят в судовую роль. Я сверила их с манифестом «Персефоны». Совпадение полное по первым девятистам четырнадцати позициям. Дальше список обрывается.

Майя очень медленно поднялась на ноги, держась за край чужой капсулы.

– Ты хочешь сказать, что с той планеты сорок лет передают наш собственный список экипажа и колонистов.

– Первые девятьсот четырнадцать имен из четырех тысяч двухсот. В том же порядке, в каком они внесены в манифест. Да, командор.

– Мое имя там есть?

– Есть.

– А Лии?

Кора помолчала ровно столько, чтобы Майя успела пожалеть о вопросе.

– Есть. Позиция шестьсот три.

Майя стояла между рядами синих огоньков, и ей казалось, что криозал накренился. Она заставила себя посмотреть на капсулу сто девять еще раз. Девочка спала. Иней на ресницах не дрогнул.

– Кора, кто на «Персефоне» знал, что этот список уходит наружу?

– Никто из живых, командор. Раздел закрыт директивой.

– А из неживых?

– На этот вопрос, – сказала Кора, – я не имею разрешения ответить.

Когда она вернулась, Тарек стоял у окна и разглядывал развернутый над консолью снимок. Кокит подошел ближе, и оптика взяла поверхность крупно: белая равнина в трещинах, тени в разломах, синие, глубокие, бездонные. У самого края кадра, на границе света и тьмы, из льда торчала конструкция.

Она была маленькая на фоне планеты и огромная на фоне всего человеческого: решетчатая мачта метров двухсот, с восемью раскрытыми лепестками антенны, похожая на цветок, застигнутый морозом.

Тарек смотрел на нее не мигая.

– Реш, – сказал он наконец, и голос у него был другой. – Подойди.

Она подошла.

– Видишь узел крепления лепестков? Вот здесь, где восемь тяг сходятся в кольцо.

– Вижу.

– Так делали ровно на одной верфи и ровно в одни годы. – Тарек постучал пальцем по изображению. – Я делал. Своими руками. Это раскрывающаяся антенна серии «Гелла», их ставили на автоматические зонды дальнего рейда. Я вел сборку сорока восьми штук. Потом их увезли, и мне сказали, что программу закрыли из-за бюджета.

Майя почувствовала, как холодеет затылок.

– Когда увезли?

– За тридцать лет до нашего старта. – Он повернулся к ней. – Реш. Я не знаю, куда мы летели по бумагам. Но эта штука во льду сделана моими руками, и стоит она там не сорок лет, а больше. Кто-то отправил мои зонды сюда за три десятилетия до того, как мы отошли от причала. И потом посадил нас в капсулы и рассказал про желтую звездочку и зеленые поля.

– Кора, – сказала Майя, не отводя глаз от снимка. – Что известно навигационной базе о конструкции на поверхности?

– База содержит одно обозначение и одну координату, – ответила Кора. – Обозначение: «Аид». Координата: точка на границе терминатора, семьдесят один градус южной широты. Больше в базе нет ничего. Ни описания, ни назначения, ни истории.

Тарек беззвучно рассмеялся, и смех был нехороший.

– «Аид». Ну конечно. Персефона идет к Аиду. Кто-то в отделе названий очень собой гордился.

Майя перевела взгляд с антенны на ледяную равнину вокруг нее и вдруг заметила то, чего не видела раньше. Лед вокруг мачты был не гладкий. По нему шли линии, слишком прямые, чтобы быть трещинами: длинные, параллельные, уходящие за край кадра.

– Кора, увеличь квадрат левее мачты.

Кадр прыгнул. Линии сложились в сетку. Сетка уходила подо льдом на километры и терялась в синеве.

Никто не сказал ни слова.

– Командор, – произнесла Кора, и что-то в ее интонации заставило обоих обернуться. – Я обязана сообщить два обстоятельства.

– Говори.

– Первое. Я рассчитала окно маневра. При текущей скорости и остатке рабочего тела торможение к Коквиту возможно в течение одиннадцати часов. По истечении этого срока мы пройдем мимо планеты, и наша траектория станет межзвездной. Вернуться будет нечем.

Тарек тихо выругался.

– Кокита, – поправила Майя машинально. – Ты сказала Коквита.

– Прошу прощения. Кокита. Второе обстоятельство. Восемь минут назад в дальнем криозале началась расконсервация еще трех членов экипажа: навигатора Льва Данко, врача Ирмы Кальде, куратора миссии Виктора Саля.

– Хорошо, – сказала Майя. – Мне нужен навигатор.

– Командор, вы не поняли. Я не отдавала эту команду.

Тишина на мостике стала другой на ощупь.

– Тогда кто?

– Расконсервация запущена из запечатанного раздела моей памяти, – сказала Кора. – Изнутри директивы «Деметра». Я вижу факт исполнения, но не вижу источника решения. Формально в эту секунду на борту «Персефоны» действует воля, которая мне не подчиняется и которую я не могу отменить.

Майя посмотрела на ледяной шар за окном. Он вырос настолько, что уже не помещался в раму иллюминатора, и багровый свет умирающей звезды лежал на нем полосой цвета старой крови.

– Кора. Сколько до конца окна?

– Десять часов сорок одна минута.

– Тогда идем на мостик все, – сказала Майя. – И пусть тот, кто нажал кнопку, придет сюда и объяснится сам.