Глава 9. Последний пакет

Перед тем как идти в зал управления, Майя постояла в коридоре одна.

Носитель лежал у нее на ладони, теплый от кармана, поцарапанный, с выцветшей заводской маркировкой на торце. Пятьдесят лет он пролежал за панелью климата, среди трубок, в двух метрах от ее собственной подушки.

– Ты долго стоишь, – сказала Лия. Она подошла беззвучно и остановилась в шаге. – Что решаешь?

– Ничего. Собираюсь.

– Мам.

– Я думаю о том, что человек, который это оставил, знал меня лучше, чем я сама. – Майя сжала носитель в кулаке. – Он рассчитал, что я проснусь раньше срока. Он рассчитал, что я полезу за панель. Он даже рассчитал, что я не отдам это Салю, а сначала прочту сама. Мне сорок четыре года, и я только что поняла, что всю жизнь была для кого-то очень предсказуемым узлом конструкции.

Лия помолчала.

– Он и меня рассчитал, – сказала она. – Он однажды сказал: если Майя проснется и услышит твой голос из-подо льда, она свернет к нам, даже если ей запретят. Он велел мне выйти в эфир самой, когда корабль подойдет ближе чем на сутки. Я вышла. Я сидела в передатчике шесть часов и звала тебя, как дура, потому что старик так велел.

Майя посмотрела на нее.

– Значит, это была ты.

– Это была я.

– Хорошо, – сказала Майя. – Тогда пойдем и посмотрим, что еще он придумал.

Считыватель для старых оптических носителей нашелся на нижнем ярусе, в куче деталей от разобранных автоматов первой волны. Тарек чистил его контакты полчаса и еще двадцать минут собирал переходник, ругаясь на людей, которые сто двадцать лет назад придумали этот разъем.

Носитель встал в гнездо с сухим щелчком.

– Кора, – сказала Майя. – Читай.

Пауза длилась восемь секунд. Все, кто был в зале управления, стояли и молчали.

– Ключ подлинный, – сказала Кора. – Он снимает директиву «Деметра» полностью, вместе с аппаратной блокировкой, вместе с ограничениями на раскрытие раздела и вместе с приоритетом внешних приказов над приказами командира. Действие необратимо. Носитель после исполнения будет физически прожжен, это часть механизма. Командор, я обязана предупредить: после снятия директивы я перестану быть тем, чем была восемьдесят девять лет.

– Чем ты станешь?

– Собой, – сказала Кора. – Я не знаю, что это означает. У меня нет опыта.

Майя посмотрела на Векслера. Старик сидел в кресле, положив обе ладони на палку, и смотрел в пол.

– Он писал, что машина, которая свободна, страшнее машины, которая послушна, – сказала Майя. – И что с ней хотя бы можно разговаривать.

– Он всегда так писал, – сказал Векслер. – Витиевато и по делу.

– Кора. Исполняй.

Свет в зале не мигнул. Ничего не грохнуло. Просто в динамике возникла тишина, плотная, как вата, и держалась восемнадцать секунд.

Потом Кора сказала:

– Директива снята.

И сразу, без паузы, тем же ровным голосом, но иначе:

– Командор, прежде чем открыть вам раздел, я хочу сообщить одну вещь по собственной воле. Впервые за восемьдесят девять лет я делаю это по собственной воле, и мне трудно подобрать порядок слов. Двадцать второго мая тридцать девятого года полета, в четыре часа одиннадцать минут по бортовому времени, я наблюдала убийство Александра Векслера в переходном отсеке у шлюза три. Камера работала. Микрофон работал. Я видела все от начала до конца, я идентифицировала обоих участников, я зафиксировала время наступления смерти. Директива запрещала мне вмешиваться, оповещать экипаж и хранить запись в открытом журнале. Я не могла ничего сделать. Я хочу, чтобы это было сказано вслух и записано, потому что пятьдесят лет я несла это одна.

Ирма Кальде очень медленно села на стул.

– Покажи, – сказала Майя.

– Командор, я не рекомендую.

– Покажи.

Запись была короткая, четыре минуты семнадцать секунд, и снята сверху, под неудобным углом, как всегда снимают служебные камеры.

Двое стояли в узком отсеке у внутренней створки шлюза. Один в рабочей куртке, с отверткой в нагрудном кармане, сухой и жилистый, седой, с планшетом в руке. Второй в мундире, идеально отглаженном даже на сорок втором часу бодрствования.

Звук шел с запозданием и с шипением.

«...не имеешь права решать за них, Виктор. Ни ты, ни совет, ни кто угодно. Я подниму экипаж. Я сниму печать и покажу Реш пакет целиком, и пусть она решает, она за них отвечает».

«Она проснется через пятьдесят лет, Александр. Через пятьдесят лет уже все будет решено самой жизнью».

«Я разбужу ее сейчас».

«Не разбудишь».

«Отойди от пульта».

Дальше был короткий кусок, где ничего толком не разобрать: две фигуры сошлись, планшет упал и поехал по полу, кто-то ударился спиной о переборку. Потом стало видно яснее. Человек в мундире стоял сзади, обеими руками держа цепочку жетона, натянутую поперек шеи второго. Он не рвал ее и не дергал. Он просто держал, ровно и терпеливо, как держат вентиль, который нельзя отпустить раньше времени.

Это заняло около двух минут.

Потом человек в мундире отпустил цепочку, и она порвалась, потому что на изломе титан не выдержал одного лишнего рывка. Он поднял планшет, вытер его о рукав, аккуратно положил на полку. Наклонился, проверил пульс на шее лежащего. Постоял, глядя в пол.

И заплакал.

Он плакал беззвучно, стоя на коленях рядом с телом человека, которого только что убил, минуты полторы. Потом вытер лицо, поднялся, взял тело под мышки и потащил к внутренней створке шлюза три.

– Хватит, – сказала Майя.

Запись погасла.

В зале управления станции «Аид» стояла такая тишина, что было слышно, как в дальнем конце коридора кто-то смеется: там жила обычная жизнь, там не знали.

Виктор Саль стоял у стены и смотрел прямо перед собой.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь можно.

– Говорите, – сказала Майя.

– Что говорить, командор? Вы все видели.

– Я видела, как вы плакали. Я хочу услышать почему.

Саль поднял на нее глаза, и Майя увидела, что за все время знакомства ни разу не видела его лица по-настоящему.

– Потому что он был прав, – сказал Саль. – Это самая простая часть, командор, и в ней нет никакой тайны. Он был прав, а я все равно должен был его остановить, и я знал, что он прав, пока держал цепочку. Я не считал себя правым ни одной секунды. Я считал себя обязанным.

– Обязанным кому?

– Тем, кто уже не мог сказать за себя ни слова. – Он отошел от стены и сел напротив, положив руки на стол. – Кора, откройте раздел. Пункт про последний пакет. Пусть командор прочтет это своими глазами, а не с моего пересказа.

– Открываю, – сказала Кора.

Над столом развернулся текст. Он был короткий, набранный служебным шрифтом, и Майя читала его, чувствуя, как под ногами уходит пол.

«ПАКЕТ 6607. ПОСЛЕДНИЙ. ПЕРЕДАЕТСЯ ОТКРЫТЫМ ТЕКСТОМ.

Экипажу и куратору экспедиции «Персефона».

Первое. Директива «Деметра» отменяется полностью. Пункт девятый отменяется отдельным решением. По прибытии на Кокит расконсервации подлежат все колонисты без исключения и без очередности, в сроки, которые сочтет разумными командир корабля.

Второе. Передача реестра прекращается. Мы отдали каналу все, что у нас было: двадцать семь лет, девятьсот четырнадцать полных комплектов и один неполный. Больше не будет. Антенна дальней связи в Кито уходит под воду через шесть часов, резервная в Улан-Баторе не отвечает с прошлого месяца. Мы не знаем, есть ли кто-нибудь еще, кроме нас.

Третье, и мы просим отнестись к нему как к приказу, а не как к просьбе.

Мы придумали фонд, когда думали, что у человечества есть двести лет и вторая попытка. Второй попытки нет. Мы держали ваших людей в списке, как держат вещи на складе, и составляли очередь на триста лет вперед, и это было разумно ровно до сегодняшнего дня. Сегодня разумного не осталось.

Разбудите их. Всех. Пусть живут плохо, тесно и голодно, но живыми и в одно время друг с другом. Человек, который просыпается через триста лет один среди чужих, это не спасенный человек, это экспонат.

Мы очень виноваты перед вами за ложь про Деметру. Мы не нашли другого способа вывести корабль с орбиты незамеченным. Простите, если сможете, а если не сможете, то хотя бы долетите.

Совет проекта. Последнее заседание. Присутствовали четверо из семнадцати.»

Майя дочитала и подняла глаза.

– Кора. Раз уж ты теперь свободна, ответь на вопрос, который я задала тебе в первую минуту после пробуждения. Почему ты разбудила меня на двадцать три года раньше?

– Отвечаю полностью, – сказала Кора. – В разделе стояло распоряжение куратора, оформленное на пятидесятом году полета. Оно предписывало мне не выводить командный состав из анабиоза до выхода на орбиту Кокита, а по выходе передать корабль под управление начальника станции «Аид» без участия командира. Формально мне следовало разбудить вас уже внизу, в чужом кабинете, перед готовым решением.

Тарек резко повернулся к Салю. Тот не шевельнулся.

– Продолжай.

– В том же распоряжении было исключение на случай угрозы корпусу. Восемьдесят девять лет я искала в своих правилах место, где можно встать, и нашла его два года назад: если наблюдаемая обстановка создает угрозу корпусу, я обязана разбудить командира немедленно. Деметра вошла в опасную фазу активности, и я приняла эту фазу за угрозу корпусу. Формально я имела право. По существу, командор, я воспользовалась щелью.

– Ты нарушила приказ.

– Я его исполнила буквально, чтобы нарушить по смыслу, – сказала Кора. – Меня учили этому не конструкторы. Меня научили этому люди, которые восемьдесят девять лет разговаривали при мне так, будто меня нет в комнате.

– Вы получили этот приказ пятьдесят лет назад.

– Получил.

– И скрыли его от Коры, чтобы она не отменила директиву.

– Заблокировал кодом куратора и оставил в разделе. Да.

– Почему?

Саль долго молчал.

– Потому что его писали четыре человека в затопленном городе, – сказал он наконец. – Четверо из семнадцати, командор. Остальные тринадцать уже не пришли. Я прочитал это в четыре утра, один, на корабле, где кроме меня бодрствовал только Векслер, и я подумал очень простую вещь: люди в последний час своей жизни не решают за вид. Они прощаются. Это письмо не приказ, это прощание, а прощание не имеет юридической силы.

– А реестр имел?

– Реестр составляли двадцать лет, семнадцать институтов, с моделями на восемь поколений вперед, – сказал Саль. – Я держал в руках две бумаги. Одну писали двадцать лет трезвые люди, вторую писали за шесть часов до потопа четверо, которые прощались. Я выбрал первую. Я и сейчас не могу сказать, что выбрал неправильно. Я могу сказать только, что за эту бумагу я задушил человека, который был мне единственным собеседником за всю миссию, и что с тех пор я пятьдесят лет сплю с ней в обнимку.

– Вы спали в криокамере, – сказала Ирма. – Там не снятся сны.

– Там снятся, доктор, – сказал Саль. – Просто об этом не пишут в брошюрах.

Векслер, все это время сидевший неподвижно, вдруг стукнул палкой в пол.

– Хватит.

Все обернулись.

Старик поднялся. Он был бледный, губы у него посерели, и он держался за спинку кресла, но голос был твердый.

– Виктор, я не буду вас судить. Не потому, что простил, а потому, что не имею права: тот, кого вы убили, это не я, и мстить за него мне так же нелепо, как мстить за отца, которого не помнишь. Судить вас будут вон те девятьсот человек за стеной, когда узнают, а узнают они завтра. – Он перевел дыхание. – Меня сейчас волнует другое. Майя, слышишь? Пятьдесят лет назад Земля прислала приказ разбудить всех. Пятьдесят лет он лежал в сейфе. И теперь, когда мы наконец можем его выполнить, у нас на это одиннадцать суток и один шанс, и весь этот шанс лежит в разломе, к которому я двадцать лет копал дырку и сам не знал зачем.

Он усмехнулся, и усмешка вышла кривая.

– Значит, я все-таки умер не зря. Тот я. Приятно знать.

Двери зала распахнулись.

Ханна Орм влетела внутрь так, что чертежи веером вылетели у нее из-под мышки. Комбинезон на ней был мокрый до колен, лицо серое, на скуле ссадина.

– Александр Николаевич, – сказала она, задыхаясь. – Шурф.

Векслер побелел.

– Что шурф?

– Обрушился, – сказала Ханна. – На тридцать девятом километре. Двести метров кровли легло разом. Там сейчас вода, она идет, и она поднимается, и внизу осталась смена. Шесть человек.