Глава 13. Последний выбор экипажа

Сход с орбиты занял сорок одну секунду.

Майя и Саль пристегнулись в командорском и инженерном креслах, и двигатель дал короткий, почти вежливый импульс, ничем не похожий на тот рев девятисуточной давности. Сто восемнадцать метров в секунду. Корабль перестал быть спутником и стал падающим телом.

– Расчетное время входа в плотные слои: тридцать девять минут, – сказала Кора. – Начинайте.

Они отстегнулись одновременно.

– Виктор.

– Командор.

– Встретимся у третьего криозала.

– Встретимся, – сказал Саль и побежал по нечетной ветке к корме.

Майя побежала к носу.

Первая секция была в шестидесяти метрах от мостика. Рубильник стоял в нише за откидной панелью: черная эбонитовая рукоять размером с предплечье, под ней две латунные губки контактора и надпись, вытравленная сто двадцать лет назад: СЕКЦИЯ 01. ПЕРЕВОД НА АВТОНОМ.

Она откинула панель, взялась обеими руками и повернула рукоять до упора.

Щелчок. Над нишей загорелся зеленый.

– Первая, – сказала она в шлемофон.

– Принято, – отозвалась Кора. – Тридцать восемь минут.

Вторая была через сто десять метров. Третья за поворотом к правому борту. Четвертая в переходной галерее, где приходилось пригибаться.

К седьмой Майя перестала считать метры и начала считать дыхание.

К одиннадцатой она поняла, что Тарек, размечавший маршрут, был к ней милосерден: он поставил длинные перегоны в начало, пока есть силы, а короткие оставил на конец. Она бежала мимо криозалов, и синие огоньки шли рядом с ней сплошной пунктирной линией, и в ушах стучало.

– Двадцать первая, – сказал в шлемофоне Саль. Он шел от кормы к носу, в обратном порядке, и его счет уменьшался. Дышал он тяжело, но ровно. – Иду по графику.

– Одиннадцатая, – ответила Майя.

– Двадцать шесть минут, – сказала Кора. – Командор, у меня появился фактор. На высоте ста двадцати километров плотность атмосферы на девять процентов выше моей модели. Я корректирую траекторию. Это увеличит перегрузку на входе примерно до четырех и двух десятых.

– Капсулы?

– Выдержат. Люди в креслах выдержат. Люди не в креслах не выдержат.

– Поняла.

Девятнадцатая секция была десятой по счету Саля и последней перед тем местом, где их маршруты должны были сойтись.

Майя услышала, как он выругался. Впервые за все время знакомства.

– Виктор?

– Контактор не садится, – сказал Саль. Голос у него был спокойный, только очень быстрый. – Губки разведены. Пружина лопнула, командор, вот она, у меня в руке, лопнула по витку, металл усталостный. Сто двадцать лет она держала одно положение.

– Обход?

– Обход есть, но он на щите в машинном, а туда идти четыре минуты и четыре обратно, а у меня впереди еще четыре секции. – Пауза. Слышно было, как он что-то пробует. – Так. Рукоять держится, если давить. Если отпустить, губки расходятся за секунду.

– Насколько сильно давить?

– Килограммов двадцать. Всю дорогу.

Майя остановилась посреди коридора.

– Кора. Сколько человек в девятнадцатой секции?

– Сто пятьдесят две капсулы, командор.

– Виктор, слушайте меня. Оставайтесь и держите. Ваши оставшиеся девять я возьму на себя.

– Вы не успеете, – сказал Саль.

– Кора, посчитай.

– При максимальном темпе командор пройдет свои три и ваши четыре за двадцать девять минут, – сказала Кора. – У нас двадцать четыре. Не успеет.

Молчание длилось секунды три.

– Значит, я держу девятнадцатую, а вы дожимаете свои двенадцатую, тринадцатую и четырнадцатую и идете дальше в корму за моими, – сказал Саль. – Пятнадцатую и шестнадцатую вы возьмете, они по дороге. На семнадцатую вы придете впритык. Восемнадцатая останется. Это сто сорок семь человек, командор. Я не вижу способа их взять.

Майя стояла и смотрела на зеленый огонек над нишей восемнадцатой секции.

– Кора. Семнадцатая. Где она физически?

– Правый борт, шпангоут двести шесть, в проходе перед третьим криозалом.

– А восемнадцатая?

– Третий криозал, у входа в секцию G.

– Расстояние между ними?

– Девятнадцать метров.

Майя закрыла глаза на секунду.

– Тогда я успеваю обе, если не пойду в кресло, – сказала она. – Кора, посчитай еще раз, с этим условием.

– Посчитала, командор. Успеваете. Восемнадцатая садится за две минуты до входа в плотные слои. До ближайшего кресла оттуда сто девяносто метров и две палубы вверх. При четырех и двух десятых вы не пройдете и половины.

– Значит, не пойду.

– Командор...

– Кора, у меня нет времени спорить. Веди корабль.

Она побежала.

Двенадцатая. Тринадцатая. Четырнадцатая, у которой рукоять пошла легко и щелкнула так весело, что Майя чуть не рассмеялась.

– Двенадцать минут, – сказала Кора. – Вход в атмосферу через двенадцать минут.

Пятнадцатая. Шестнадцатая.

Корабль начал разговаривать. Сначала это был просто шорох, потом низкий гул в обшивке, потом далекий свист, который шел не снаружи, а изнутри стен.

– Первое касание атмосферы, – сказала Кора. – Верхние слои. Управляемость сохраняю.

Семнадцатая секция стояла у шпангоута двести шесть, за откидной панелью с облупившейся краской.

Майя взялась и повернула.

Рукоять пошла до середины и встала. Зеленый не загорелся.

Она ударила ладонью снизу, как учил Тарек. Рукоять дернулась и прошла еще на палец.

Она ударила еще раз, всем весом, костяшками, содрав кожу. Рукоять села до упора. Зеленый вспыхнул.

– Семнадцатая, – выдохнула Майя.

– Четыре минуты, – сказала Кора.

Девятнадцать метров до третьего криозала она прошла шагом, потому что бежать уже не могла.

Восемнадцатая секция была последней в списке и первой в криозале. Ниша, панель, черная рукоять, латунные губки.

Майя повернула ее двумя руками.

Щелчок был неправильный. Мягкий, ватный. Зеленый мигнул и погас.

Она подергала рукоять. Та ходила свободно, слишком свободно, как ходит рычаг, у которого внутри что-то отвалилось.

– Кора.

– Вижу, командор. Пружина цела, сломан фиксатор. Контактор садится под нагрузкой и отходит без нее.

– То есть надо держать.

– Надо держать.

Майя посмотрела на зеленый огонек, который не горел, потом вдоль ряда капсул, уходящих в темноту криозала.

Секция G. Ряд четвертый. Капсула сто девять была в шести шагах.

– Сколько тут человек?

– Сто сорок семь, командор.

Она уперлась плечом в переборку, взялась за рукоять обеими руками и надавила.

Зеленый загорелся.

– Держу, – сказала Майя.

– Две минуты до входа, – сказала Кора. – Виктор, как вы?

– Держу, – отозвался Саль. Голос у него был совсем ровный. – Командор, у меня к вам просьба, если вы не против.

– Говорите.

– Когда все закончится, попросите, чтобы про меня не выдумывали. Ни хорошего, ни плохого. Пусть напишут как есть: скрыл приказ, убил человека, потом держал рубильник. Я не хочу быть ни героем, ни чудовищем. Я хочу быть точным.

– Я не смогу ничего попросить, Виктор.

– Кора попросит. Она умеет писать протоколы. – Он помолчал. – Кора?

– Записано дословно, Виктор, – сказала Кора. – И передано вниз на станцию четыре секунды назад.

– Спасибо. Тогда все.

– Вход, – сказала Кора.

Корабль накренился.

«Персефона» никогда не была построена для атмосферы. Ее собирали на орбите, из ферм и цилиндров, и за сто двенадцать лет она не встречала ничего плотнее межзвездной пыли. Теперь в нее вошел воздух, разреженный, злой, метановый, и корпус закричал.

Это был не рев двигателей. Это был скрежет, идущий отовсюду сразу: вибрация в переборках, стон в шпангоутах, дребезг чего-то незакрепленного через три отсека. Свет мигнул и перешел на аварийный, красный.

Вес навалился Майе на плечи. Сначала как рюкзак. Потом как второй человек на спине. Потом как что-то, чему нет названия.

Она держала рукоять.

– Сто десять километров, – сказала Кора сквозь треск. – Иду с недолетом четыре километра, компенсирую тягой. Ионизация, связь со станцией потеряна.

Колени подогнулись. Майя перехватилась, села на пол, упершись спиной в переборку и подняв руки над головой, потому что так рукоять давилась весом плеч, а не рук.

– Восемьдесят километров. Перегрузка три и восемь.

По криозалу пошел низкий вой. Он шел от капсул: их крепления работали, амортизаторы отжимались, четыре тысячи двести гробов пели одну ноту.

– Шестьдесят. Вижу Тартар. Захожу вдоль оси, с востока.

Что-то оборвалось в потолке и с грохотом покатилось по палубе.

– Виктор? – позвала Майя.

Тишина.

– Кора, что с Салем?

– Он держит, командор. Камера показывает, что держит. Отвечать он не может, у него что-то с грудной клеткой.

– Двадцать километров, – сказала Кора через минуту, которая длилась час. – Стенки разлома по обоим бортам. Ширина коридора две тысячи девятьсот метров. Крен восемнадцать градусов вправо, иначе не вписываюсь.

Пол ушел вбок. Майя вцепилась в рукоять и удержалась только потому, что упиралась ногами в основание стеллажа.

– Четыре километра. Вижу плечо. Фирн плотнее модели на семнадцать процентов, это хорошо, будет короче тормозной путь. Даю тягу.

Двигатель взвыл в последний раз, глуша скорость.

– Тысяча метров. Скорость семьдесят четыре. Выравниваю.

– Кора, – сказала Майя.

– Слушаю, командор.

– Ты молодец.

– Спасибо. Двести метров. Скорость шестьдесят один. Командор, я хочу сказать...

Касание.

Корабль вошел в фирн кормой, как нож входит в масло, и мир превратился в один сплошной удар. Майю подбросило и швырнуло вбок, и она успела подумать только о том, чтобы не отпустить, и не отпустила.

Восемьсот метров скольжения заняли одиннадцать секунд.

За эти одиннадцать секунд «Персефона» пропахала в метановом снегу борозду глубиной в тридцать метров, сорвала все, что было закреплено снаружи, потеряла жилое кольцо, которое сложилось внутрь, и смяла первые тридцать один метр носовой части, где на двадцать втором стояло ядро корабельного интеллекта.

Потом корабль остановился.

Стало очень тихо.

Майя лежала на боку в третьем криозале, и обе ее руки все еще держали рукоять восемнадцатой секции, и зеленый огонек над нишей горел ровно.

Она попыталась вдохнуть и поняла, что не выйдет.

Красный аварийный свет мигал, и в нем ряды капсул уходили в темноту, целые, все до одной, и от каждой шел свой тихий звук.

Секция G. Ряд четвертый. Капсула сто девять была в шести шагах. Отсюда, с пола, было видно только торец и ровный синий огонек.

Майя смотрела на этот огонек.

Она думала о том, что обещала проснуться первой и не соврала. О том, что теперь наверху, над шестью километрами льда, идет звездная буря, и ей сюда не достать. О том, что Тарек через несколько часов доберется сюда по поверхности и первым делом выругается, увидев, во что превратилось кольцо.

И еще о том, что рукоять надо держать.

Она держала ее еще четыре минуты.

Через тринадцать месяцев в третьем криозале стало людно.

Кабель от корабельного реактора запитал станцию «Аид» на девятые сутки после посадки, и «Корень» ушел в резерв, и на четвертом уровне впервые за сорок лет включили свет во всех коридорах разом, просто потому, что стало можно. К зиме прожгли два новых яруса. Теплицы Пера Хайнса дали первый урожай на одиннадцатый месяц, и год все-таки был голодный, и старики все-таки отдавали пайки детям, и никто не умер, потому что Ирма Кальде оставила после себя очень подробные протоколы, а Рада Фентон читать умела.

Расконсервацию вели с первой секции, по порядку, по двадцать человек в сутки, потому что больше не выдерживал медицинский блок.

До секции G дошли на тринадцатый месяц.

Тарек Осей стоял у пульта в рабочей куртке, которая давно перестала быть чьей-то формой. Он оброс бородой, поседел окончательно и командовал криозалом так, будто родился здесь.

Лев Данко считал. Он теперь считал урожаи, воду и очередность пробуждений, и у него была жена из второго поколения и ребенок на подходе.

Ханна Орм привела свою старшую, потому что девочка требовала.

Александр Векслер сидел в кресле, которое ему притащили специально: он почти не ходил последние месяцы. Палку он держал на коленях, как ружье.

Лия Реш стояла у капсулы сто девять.

– Ряд четвертый, капсула сто девять, – сказал Тарек. – Реш Лия, восемь лет. Родитель на борту.

Он посмотрел на надпись, помолчал и не стал ее исправлять.

– Открываю.

Крышка отошла с шипением, разгоняя иней.

Девочка закашлялась, повернулась на бок, и ее вырвало, и это было в порядке вещей. Потом она открыла глаза и увидела над собой чужой потолок, чужой красноватый свет и чужие лица.

И одно нечужое.

Женщина сорока девяти лет наклонилась к ней, и девочка посмотрела на нее долго, внимательно, как смотрят дети, когда решают, бояться или нет.

– Здравствуй, – сказала женщина. – Тебя зовут Лия Реш, тебе восемь лет, и ты прилетела. Мы очень долго летели, а теперь прилетели.

– Где мама? – спросила девочка.

Лия взяла ее за руку. Ладонь у девочки была маленькая и холодная, и пальцы были совершенно одинаковые с ее собственными.

– Мама проснулась первая, – сказала она. – Как обещала. И она сделала так, чтобы проснулись все остальные.

– А где она сейчас?

– Пойдем, – сказала Лия. – Я тебе покажу.

Она подняла девочку на руки, потому что ноги у той еще не держали, и понесла ее через криозал, мимо открытых капсул, мимо людей, которые проснулись вчера и позавчера, мимо ниши со сломанным фиксатором, где на переборке была привинчена медная пластина с двумя именами.

Снаружи, за бортом, за тридцатью метрами вспоротого фирна и шестью километрами льда, стояла ночь Кокита. Умирающая Деметра догорала в черном небе, красная и тихая, и ей оставалось еще много тысяч лет, и никому здесь до нее уже не было дела.

А внизу, под ледяным сводом, в теплом желтом свете, который никто больше не экономил, работал город.