Глава 12. Голос экипажа

– Садитесь, Виктор, – сказала Майя.

Саль сел на край койки, очень прямо, как сидел всегда. В соте было тесно, и колени у них почти соприкасались.

– Я слушаю.

– Вы думаете, я иду замаливать, – сказал Саль.

– Я думаю, что вы человек, который пятьдесят лет носит в себе одну ночь. Такие люди обычно ищут способ ее закрыть.

– Плохой способ. – Он покачал головой. – Если я лягу в разлом вместе с кораблем, Векслер от этого не воскреснет, а девятьсот человек внизу останутся с мыслью, что убийца сам себя наказал, и им будет удобно. Мне не нравится, когда людям удобно за мой счет.

– Тогда почему?

– Потому что я умею работать с рубильниками, – сказал Саль. – Это не шутка, командор. Я двадцать лет курировал системы аварийного обесточивания на строящихся объектах. Я знаю схему «Персефоны» лучше всех живых, кроме Осея, потому что я ее принимал. Двадцать восемь секций, встречный маршрут, от носа и от кормы, я мог бы пройти его с закрытыми глазами. – Он помолчал. – А еще потому, что я единственный человек в этой экспедиции, чье отсутствие внизу никого не расстроит и никому не помешает. Осей нужен на монтаже. Данко нужен на расчетах. Вы нужны там, где стоите. Я не нужен нигде, и это не жалоба, а данные.

Майя смотрела на него.

– Вы просите, чтобы я вас взяла.

– Я прошу, чтобы вы меня использовали, – сказал Саль. – Вам все равно нужен второй. Второй, который не подведет на последнем рубильнике, потому что у него сдадут нервы. У меня нервы не сдадут, командор. Я их себе выжег в тридцать девятом году и с тех пор проверял много раз.

Он встал.

– И еще одно. Я хочу, чтобы приказ Земли исполнили. Не потому, что раскаиваюсь, а потому, что я пятьдесят лет считал его прощанием и все эти пятьдесят лет ошибался. Он был приказом. Я его не выполнил. Я хотел бы выполнить хотя бы теперь, лично, руками, а не подписью.

– Хорошо, – сказала Майя. – Идете со мной.

Общее собрание созвали на седьмые сутки, в шесть утра по станционному времени, потому что после шести начиналась смена и половина людей ушла бы на работу.

Собирать девятьсот человек в городе, где нет ни одного зала на девятьсот человек, оказалось задачей. Решили просто: собрание провели в «Стебле», в круглом зале у шахты. Люди встали на пандусах, ярус за ярусом, всеми шестью кольцами, до самого низа, и это оказалось похоже на амфитеатр, только вывернутый наизнанку.

Векслер вышел на площадку в середине и поднял руку.

– Я буду краток, потому что сорок лет вас утомлял и хватит. Вы все знаете, что происходит. Я прочту вам два документа, и потом мы проголосуем.

Он прочел приказ Земли. Целиком, от «Директива Деметра отменяется» до «а если не сможете, то хотя бы долетите».

Пандусы молчали.

Потом он прочел расчет Данко: двести десять тонн воды, шестьдесят два процента шансов, скальное плечо на северном борту Тартара, восемь тысяч четыреста тонн корпуса, четыре тысячи двести спящих.

– И теперь честная часть, – сказал Векслер. – Если корабль ляжет, у нас будет энергия на двести лет, новые уровни и все люди, каких везли с Земли. Если корабль не ляжет, у нас не будет ни корабля, ни людей, а будет двести десять тонн нашей воды, потраченной в пустоту, сорок один километр кабеля на льду и пустая ниша в галерее, которую мы уже вырезали. И придется жить дальше с этим.

– Дайте сказать, – раздалось с четвертого яруса.

Человек, который спустился на площадку, был лет пятидесяти, приземистый, с плоским спокойным лицом. Он держал за руку девочку лет десяти и не отпустил ее, даже когда встал в середине.

– Меня зовут Пер Хайнс, я держу вторую теплицу, – сказал он. – Я против, и я хочу, чтобы вы услышали не крик, а счет.

Векслер отступил на шаг и опустил палку.

– Говорите, Пер.

– Рада вам скажет то же самое, только мягче, поэтому скажу я. – Хайнс говорил медленно, будто читал по ведомости. – Теплицы дают калории на девятьсот пятьдесят человек. Мы отдали в этот корабль двести десять тонн воды. Двести десять тонн, Александр Николаевич. Это годовой полив второй и третьей теплиц. Я его уже отдал, и я не жалуюсь, потому что проголосовал за воду руками, а не жетоном.

– Что тогда?

– То, что дальше. – Хайнс поднял свободную руку. – Если корабль ляжет и мы дадим свет на новые уровни, урожай пойдет через одиннадцать месяцев. Не завтра. Через одиннадцать месяцев. А четыре тысячи двести человек начнут просыпаться раньше, потому что вы их разбудите, вы не сможете иначе, я вас знаю. И между этими двумя датами будет год, в котором мы делим девятьсот пятьдесят порций на всех, кто дышит. Я знаю, как это называется. У нас такое было в двадцать третьем, когда сгорел первый контур. Тогда нас было четыреста, и мы потеряли девятнадцать человек, и все девятнадцать были старики, потому что старики отдают свою пайку детям, а мы делали вид, что не замечаем.

Он посмотрел на девочку рядом с собой.

– Я против не потому, что мне жалко ваших спящих. Я против потому, что через год эта вот будет считать ложки. И я хочу, чтобы, когда она их будет считать, кто-нибудь помнил, что ее отец предупреждал вслух и при всех.

Он замолчал.

– Спасибо, Пер, – сказала Майя.

– Не за что, командор. Я вас уважаю. Я все равно против.

Он поднял девочку на руки и ушел обратно наверх, и никто не сказал ему ни слова в спину.

Векслер опустил руку.

– Голосуем. Все от шестнадцати лет. Вопрос один: принимаем ли мы четыре тысячи двести человек в наш дом.

Голосовали жетонами. У каждого станционного был свой, медный, с номером, их носили на шее с детства, и опускали в две корзины, стоявшие на площадке.

Это заняло час сорок.

Ханна Орм считала вслух, при всех, вынимая жетоны по одному, и три человека записывали за ней параллельно.

– Всего голосующих семьсот девяносто два, – сказала она наконец. – За шестьсот восемьдесят семь. Против шестьдесят один. Воздержались сорок четыре.

Шум пошел по пандусам сверху вниз, как ветер по полю.

– Против шестьдесят один, – повторил Векслер громко, и шум стих. – Я хочу, чтобы эти шестьдесят один сейчас услышали от меня следующее. Вы не трусы и не плохие люди. Вы посчитали и получили другой ответ, и я сорок лет учил вас считать, так что виноват я. Никто из вас не будет за это отвечать ни завтра, ни через тридцать лет. Мы не Земля. Мы не заводим списков.

Он повернулся к Майе.

– Командор, станция «Аид» принимает вас. Дальше ваша часть.

Майя вышла на середину площадки.

Она успела заметить, что стоит на том же месте, где девять суток назад впервые ступила на лед этой планеты, и что тогда на пандусах стояли те же люди, только смотрели иначе.

– Экипаж «Персефоны», – сказала она. – Ко мне.

Они вышли и встали в ряд: Тарек Осей, Лев Данко, Виктор Саль. Трое. На месте, где должна была стоять Ирма Кальде, никто не встал, и Майя решила, что так и будет правильно.

– Кора, – сказала Майя. – Ты слышишь?

– Слышу, командор. Ретрансляция через мачту.

– Тогда встань в строй. Ты член экипажа.

Пауза длилась чуть дольше обычного.

– Меня нет в судовой роли, командор.

– Ты в ней с первой строки, просто она написана не тем шрифтом. Встань в строй.

– Встала, – сказала Кора.

Кто-то на нижнем ярусе засмеялся сквозь слезы.

– Экипаж «Персефоны», – повторила Майя. – Устав говорит, что решения о судьбе корабля принимает командир единолично. Я этим правом сегодня не воспользуюсь, и вот почему. Сто двадцать лет назад несколько очень умных людей на Земле приняли за нас единоличное решение. Они были уверены, что имеют право, потому что видели дальше. Они действительно видели дальше. И все равно ошиблись, и мы восемьдесят девять лет летели внутри их ошибки и до сих пор ее разгребаем. – Она обвела глазами строй. – Я не хочу, чтобы через сто лет кто-нибудь разгребал мою. Поэтому голосуем. Вопрос: сводим ли мы «Персефону» с орбиты и кладем ли ее в Тартар. Осей.

– За, – сказал Тарек.

– Данко.

– За, командор. – Голос у навигатора сорвался, и он повторил громче: – За.

– Саль.

– За.

– Кора.

– За, – сказала Кора. – И, командор, я прошу занести отдельно, что мой голос учитывался наравне. Мне это важно.

– Занесено. Реш, за. – Майя помолчала. – Кальде голосовала своим способом восемь суток назад, в шурфе, и я считаю ее голос отданным. Пять из пяти. Экипаж принял решение единогласно.

Она развернулась к пандусам.

– Мы уходим наверх через шесть часов. Спасибо вам за воду.

Прощались коротко, потому что все понимали: если растянуть, никто не выдержит.

Тарек подошел первым. Он не стал ничего говорить, просто взял ее ладонь обеими руками, подержал и отпустил. У него были горячие сухие руки в мозолях от плазменного резака.

– Семнадцатый рубильник туговат, он в проходе перед третьим криозалом, – сказал он наконец. – Бей ладонью снизу, не тяни на себя.

– Поняла.

– И, Реш. Я разбужу секцию G первой.

– Нет, – сказала Майя. – Разбудишь по порядку, с первой секции. Так у всех одинаково.

Тарек посмотрел на нее и коротко кивнул.

– Так точно, командор.

Векслер стоял, опираясь на палку, и не подошел, пока она не подошла сама.

– Александр.

– Не говори ничего. – Старик махнул рукой. – Терпеть не могу этих сцен, я в них дурею и потом неделю не сплю. Скажу я. – Он вынул из нагрудного кармана отвертку, ту самую, старую, с обмотанной изолентой ручкой, и вложил ей в ладонь. – Возьми. Она ничего не значит, просто пусть будет с тобой. Он бы отдал.

Майя сжала отвертку.

– Спасибо тебе за письмо.

– Он написал, не я, – сказал Векслер. – Но я его знаю. Он бы сейчас сказал: не пори горячку на входе, доверься машине, у нее приборы лучше твоих глаз. И еще он сказал бы, что ты упрямая дура. С любовью, разумеется.

– Разумеется.

Лия ждала у самого модуля.

Они стояли и смотрели друг на друга, и надо было что-то сказать, а сказать было нечего, потому что все важное сказали в коридоре два дня назад.

– У тебя мои руки, – сказала Майя. – Я только сейчас заметила. Не мои детские, а мои теперешние. Пальцы одинаковые.

– Это твои руки, мам.

– Да. – Майя протянула ей трубку Ирмы Кальде. – Возьми. Когда у Рады созреет первый ячмень, набейте ее и раскурите. Хоть кто-нибудь. Ирма двадцать лет ждала.

Лия взяла трубку и сжала в кулаке.

– Мам.

– Что?

– Когда откроют капсулу сто девять, – сказала Лия, – я хочу быть там. Я знаю, что это страшно и странно, и что ей будет восемь, а мне сорок восемь, и что она не поймет ничего. Я все равно хочу быть там. Я скажу ей, что ты выбрала.

– Скажи ей, что я обещала проснуться первой, – сказала Майя, – и что я не соврала.

Модуль ушел вверх по шахте в четырнадцать сорок по станционному времени.

Майя не смотрела в иллюминатор на уходящие огни. Она смотрела на панель перед собой, где мигала контрольная лампа, и держала в кармане старую отвертку, и думала о том, что вот сейчас, впервые за девять суток, ей больше не надо ничего решать.

«Персефона» приняла их в шлюз в шестнадцать двадцать.

В шестнадцать пятьдесят два посадочный модуль отстыковался и ушел вниз с последними двумя техниками на борту. Стыковочный узел, старый разгонный блок первой волны, отвели маневровыми и оставили висеть на прежней орбите: он был не нужен и его было жалко ломать.

Корабль опустел.

Двое стояли в главном коридоре, в котором лампы зажигались впереди и гасли позади.

– Кора, – сказала Майя. – Доложи готовность.

– Бак заполнен на двести восемь тонн из двухсот десяти. Двигательный контур прогрет. Траектория рассчитана и трижды проверена Александром Николаевичем, который назвал ее сараем, но одобрил. Сход с орбиты через два часа одиннадцать минут, на следующем витке, в точке над восточным краем Тартара.

– Хорошо.

– Командор, есть уточнение по обстановке, и оно неприятное.

Майя остановилась.

– Слушаю.

– Внешние дозиметры за последние сорок минут показали рост фона в одиннадцать раз, – сказала Кора. – Передний край фронта пришел раньше расчета. Не на одиннадцать суток, а на десять с половиной. Основная масса будет здесь через девять часов вместо восемнадцати.

– Что это значит для нас?

– Это значит, что запасного витка нет, – сказала Кора. – Если мы не сядем с первой попытки, второй не будет: пока мы сделаем круг, придет фронт. Раньше у меня было четыре тысячи двести одиннадцать успешных вариантов входа из девятнадцати тысяч. Теперь у меня один виток и одна траектория. Я рекомендую начать переключение секций немедленно.