# Ковчег Персефона: последний выбор экипажа

Аркадий Северин

Ковчег «Персефона» шел к новой звезде сто двенадцать лет, и командор Майя Реш проснулась на двадцать три года раньше срока, чтобы увидеть, как эта звезда умирает у нее на глазах. Топлива хватит лишь на один маневр. Земля молчит уже полвека. А на мертвой ледяной планете, к которой корабль вели тайно, с самого старта, сорок лет работает человеческий маяк. Кто-то был здесь раньше. Кто-то ждет. У Майи четыре тысячи двести спящих колонистов, среди них ее дочь, и один-единственный выбор, который уже не изменить. Что скрывала Земля, отправляя ковчег к звезде, о смерти которой знала заранее? И чей голос откликнется изо льда, когда двигатели «Персефоны» смолкнут навсегда?

## Глава 1. Пробуждение раньше срока

Криокапсула должна была открыться через сто двенадцать лет. Она открылась через восемьдесят девять, и это была первая ложь, которую Майя Реш услышала в новом столетии.

Крышка отошла с шипением, разгоняя иней, и в легкие командора хлынул холодный воздух с привкусом металла и антисептика. Тело не слушалось. Сердце, почти век бившееся раз в минуту, теперь колотилось так, словно хотело наверстать все пропущенное разом. Майя перевалилась на бок, и ее вырвало прозрачной желчью прямо на решетку пола. Это было в порядке вещей после расконсервации. Ненормальным было другое: ранней расконсервации не должно было случиться вовсе.

Она лежала щекой на холодном металле и считала удары сердца, потому что больше считать было нечего. На девятнадцатом ударе к ней вернулось зрение. На тридцать первом она вспомнила, как ее зовут.

— Кора, — прохрипела она. — Доложи.

Голос корабля возник сразу, отовсюду и ниоткуда, ровный, женский, знакомый до последней интонации. За годы подготовки к полету Майя привыкла к нему крепче, чем к голосам собственных родителей.

— Доброе утро, командор Реш. Я прервала ваш анабиоз на двадцать три года раньше графика. Приношу извинения за самочувствие.

— Причина.

— Причин несколько. Я бы предпочла, чтобы сначала вы встали на ноги.

Майя встала. Не потому, что послушалась, а потому, что за девять лет отбора и двенадцать лет тренировок в нее вбили одно простое правило: командир, лежащий на полу, не командует ничем. Она подтянулась на краю капсулы, повисела на локтях, пережидая, пока криозал перестанет вращаться, и только потом разогнулась.

Отражение в стеклянной крышке было чужим. Женщина сорока четырех лет с бритой головой, с сеткой синеватых катетерных следов на шее, с губами цвета мокрой бумаги. Восемьдесят девять лет она не старела ни на день, и все восемьдесят девять лет отпечатались у нее в глазах.

— Сколько я могу стоять?

— Ваша мышечная масса восстановлена на семьдесят процентов, командор. Через час будет девяносто. Я рекомендую подождать час.

— У тебя есть час?

Пауза. Кора никогда не делала пауз. Ее вычислительные мощности позволяли обдумать целую человеческую жизнь быстрее, чем моргнет глаз.

— Нет, командор.

Майя пошла.

Криозал был длинным, как поле. Четыре тысячи двести капсул уходили ровными рядами в темноту, подсвеченные дежурными синими огоньками, и каждый огонек означал сердце, бьющееся раз в минуту. Пол под ногами чуть подрагивал: где-то в корме работали насосы охлаждения, которые не останавливались ни на секунду за все эти годы. Майя шла между рядами и вела ладонью по крышкам, и каждая была холодной одинаково.

Секция G. Ряд четвертый. Капсула сто девять.

Она остановилась, как останавливалась тысячу раз во сне.

За круглым окошком лежала девочка. Восемь лет, темные волосы разложены веером, чтобы не примерзли к затылку, ресницы в инее. Лия Реш. Табличку под окошком Майя заполняла своей рукой, потому что в тот день не доверила бы никому даже букву. «РЕШ ЛИЯ. 8 лет. Родитель на борту».

— Кора. Показатели капсулы сто девять.

— Норма по всем шестнадцати параметрам. Отклонений за восемьдесят девять лет не зафиксировано.

— Хорошо, — сказала Майя вслух и почему-то добавила, глядя в окошко: — Спи.

В день посадки на борт Лия спросила ее только об одном. Не о звезде, не о корабле, не о том, будет ли страшно. Она держала мать за большой палец, как держала с трех лет, и спросила: «Мама, ты проснешься раньше меня?» И Майя ответила то, что говорила всегда, у каждой двери, перед каждым отъездом: «Раньше, солнышко. Я всегда просыпаюсь первой».

Это была единственная фраза за всю миссию, которая оказалась чистой правдой.

Она отняла ладонь от стекла и пошла дальше. В конце секции G, там, где криозал сужался в переходную галерею, на переборке висела памятная плита: четыре тысячи двести имен, набранных таким мелким шрифтом, что издали они сливались в серую ткань. Проектировщики называли это «стеной согласия». Каждый, кто ложился в капсулу, ставил подпись под строкой о том, что понимает: билет односторонний, возврата нет, посадка возможна только там, куда придет корабль.

Майя провела пальцем по строке своего имени. Краска стерлась. За восемьдесят девять лет никто, кроме нее, не мог до нее дотронуться, и все же краска стерлась, будто плиту трогали много раз.

Всю дорогу до мостика ей казалось, что за спиной кто-то тихо шевельнулся.

Мостик встретил ее холодом и тишиной. И светом, тем самым, ради которого затевалось все.

За гигантским изогнутым окном горела звезда. Их звезда. Деметра, желтый спокойный карлик, к которому «Персефона» шла сто двенадцать лет, чтобы вокруг его теплого света раскинуть первую колонию человечества за пределами Солнечной. По всем расчетам, по всем архивам, снятым лучшими телескопами Земли, Деметра должна была гореть ровно и ясно еще миллиард лет.

Она умирала прямо сейчас.

Диск был вздут и подернут багровыми пятнами, будто налит кровью. От него отрывались протуберанцы, медленные, чудовищные, каждый длиннее орбиты планеты. Свет шел неровно, толчками, и от этих толчков по переборкам мостика ползли красноватые тени. Майя видела достаточно записей умирающих светил, чтобы узнать это с первого взгляда.

— Это не может быть Деметра, — тихо сказала она.

— Это Деметра, — ответила Кора. — Спектральный анализ подтвержден трижды. Звезда вошла в фазу нестабильности приблизительно четыреста лет назад по внешнему времени. Мы наблюдаем последствия.

— Четыреста лет назад мы еще даже не стартовали.

— Верно, командор.

Смысл этих слов проваливался в сознание медленно, как игла сквозь застывший воск. Если звезда начала умирать за четыреста лет до старта, значит, признаки были. Значит, кто-то на Земле, разворачивая гигантский телескоп в сторону Деметры, видел эти признаки. Видел вздутый диск, видел рваный спектр, видел смерть. И все равно отправил сюда ковчег с четырьмя тысячами человек на борту.

Майя оперлась ладонями о холодную панель управления. И тогда заметила то, что заметить следовало первым делом: в правом нижнем углу главной консоли ровно, безжалостно мигал багровый транспарант. Не желтый, который значит предупреждение. Багровый, который значит угрозу жизни корабля.

ТОПЛИВО: КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ. МАНЕВР ТОРМОЖЕНИЯ НЕВОЗМОЖЕН В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ.

— Кора. — Майя выпрямилась, и голос ее впервые за это утро стал прежним, командорским, твердым. — Сколько у нас рабочего тела?

— Двадцать два процента от расчетного запаса на торможение.

— Мы стартовали со ста процентами. Куда ушли остальные семьдесят восемь?

Снова пауза. Дольше первой. Майя успела сосчитать до трех.

— На этот вопрос, командор, я не имею разрешения ответить.

Майя медленно повернулась к пустому мостику, будто там мог стоять кто-то, кому можно предъявить услышанное. Двенадцать кресел. Все пустые. Все с застегнутыми ремнями, как в день старта.

— Повтори.

— В моей памяти существует раздел, закрытый директивой уровня «Деметра». Он касается фактического расхода рабочего тела в первой трети полета. Я не могу открыть его, пока не выполнено условие снятия печати.

— Какое условие?

— Присутствие на мостике двух живых членов командного состава. Вас и старшего инженера Тарека Осея. Я уже начала его расконсервацию.

Где-то за переборкой глухо, тяжело загудели насосы дальнего криозала. Кто-то еще возвращался из столетнего сна.

Майя опустилась в командорское кресло. Оно приняло ее так, будто она вставала из него вчера.

— Кора. Я хочу видеть журнал бортовых событий. Весь, с первого дня.

— Журнал доступен, командор.

Развернулось окно. Майя пролистала первые годы: коррекции по звездным датчикам, плановые проверки криозала, микрометеоритные пробои внешнего слоя обшивки, ремонт манипулятором, снова проверки. Ровный, скучный, бесконечный столбец жизни машины, у которой нет ни праздников, ни горя.

Тридцать четвертый год полета.

Строка была обрезана. Не удалена, а именно обрезана: время события стояло, длительность стояла, а вместо описания шли восемь серых квадратов.

— Что здесь?

— Раздел закрыт директивой уровня «Деметра».

Майя провела пальцем ниже. Тридцать девятый год. Еще одна серая строка, и рядом с ней две отметки биометрии: двое членов экипажа вне анабиоза, четверо суток. И следом, тем же днем, короткая ясная запись, от которой у Майи похолодели пальцы.

СБРОС БАЛЛАСТА ЧЕРЕЗ ШЛЮЗ ТРИ. МАССА 71 КГ.

— Кора. Что за балласт?

— Раздел закрыт директивой уровня «Деметра».

— Семьдесят один килограмм, — сказала Майя. — Это вес человека.

— Это также вес семидесяти одного килограмма воды, командор. Или регенерационного картриджа. Или трех запасных аккумуляторов.

— Ты сейчас пытаешься меня успокоить?

— Я пытаюсь не солгать, — ответила Кора. — Мне запрещено сообщать вам содержание раздела. Мне не запрещено сообщать, что раздел существует. Это разные вещи, и я стараюсь держаться между ними.

Майя долго молчала. Потом закрыла журнал.

За окном Деметра выплюнула очередной протуберанец. Он поднялся над краем диска медленно, как поднимается пыль над рухнувшим домом, изогнулся и оборвался. Через несколько секунд по обшивке «Персефоны» прошла легкая, почти нежная дрожь: корабль поймал волну частиц.

— Кора, это опасно?

— Пока нет. Дозиметры внешнего контура показывают четыре десятых нормы. Однако я обязана предупредить: звезда в этой фазе выбрасывает вещество нерегулярно и с нарастающей амплитудой. Один крупный выброс в нашу сторону способен создать поток, который пройдет сквозь обшивку.

— Насколько крупный?

— На два порядка больше того, что вы сейчас видели. За последние шесть суток я зафиксировала три выброса, каждый мощнее предыдущего.

Майя посмотрела на пульсирующий багровый диск другими глазами. Она смотрела на него не как на катастрофу и не как на кладбище чужой планетной системы. Она смотрела на него как на часовой механизм, у которого сорвана пружина и стрелки идут вразнос.

— Кто из экипажа сейчас на борту? Полный список.

— Командор Майя Реш. Старший инженер Тарек Осей, расконсервация тридцать один процент. Навигатор Лев Данко. Врач Ирма Кальде. Куратор миссии Виктор Саль. Главный конструктор Александр Векслер.

Имя ударило под ребра неожиданно сильно. Векслер. Человек, который двадцать лет собирал этот корабль по винтику и еще двадцать собирал по винтику ее саму. Человек, который в день, когда она подписывала согласие на анабиоз дочери, стоял рядом и держал ее за локоть, потому что руки у нее тряслись и стилус не попадал в строку.

— Разбуди Векслера следом за Осеем.

Пауза была третьей и самой длинной.

— Я не могу выполнить это распоряжение, командор.

— Почему?

— Капсула главного конструктора Александра Векслера пуста.

Майя очень медленно повернула голову к динамику, как будто у голоса было лицо.

— С какого года?

— С тридцать девятого.

Она встала. Ноги держали хуже, чем полчаса назад, и все-таки держали. Она подошла к самому окну, так близко, что дыхание оседало на бронестекле мутным пятном, и уперлась в стекло лбом.

Багровый свет умирающей звезды лежал на ее лице. И в этом свете, справа от Деметры, медленно выплывало из черноты то, чего в полетном плане не было ни на одной странице: огромный шар мертвого голубого льда, безмолвный и совершенный, как надгробие.

— Что это?

— Кокит, — сказала Кора, будто пробуя слово на вкус. — Так его называет навигационная база, загруженная в мою память за семнадцать минут до отлета с Земли. Единственное тело в этой системе, до которого нам еще хватит рабочего тела. Если мы решим тормозить, то только к нему.

Майя смотрела на ледяной шар и понимала, что смотрит на выбор, в котором выбирать не из чего. Их не отправляли колонизировать Деметру. Их с самого начала вели сюда.

— Кора, — сказала она. — Ты сказала, причин несколько. Ты назвала топливо. Ты назвала звезду. Что третье?

Корабль вздохнул вентиляцией. Внизу, в дальнем криозале, лязгнул замок капсулы Тарека Осея.

— Третье я слышу сорок лет, — сказала Кора. — С поверхности Кокита идет радиосигнал. Непрерывно, без единого перерыва, с сорок девятого года полета. Он модулированный, он несет данные, и он изготовлен человеческими руками. Я не докладывала об этом, потому что вы спали, а сигнал не менялся. Он изменился шесть часов назад, командор. Он начал повторять одно слово.

— Какое слово?

Кора помолчала, и Майе на секунду показалось, что машине трудно.

— Я предпочту, чтобы вы услышали сами. И чтобы рядом с вами кто-то стоял.

## Глава 2. Голос из-подо льда

Люк дальнего криозала лязгнул и выпустил в коридор облако белого пара. В облаке кто-то кашлял так, будто хотел вывернуть себя наизнанку.

Майя подошла и подставила плечо раньше, чем разглядела лицо. Человек оперся на нее всем весом, и она едва устояла: в Тареке Осее было под сотню килограммов даже после столетия голодания в капсуле.

— Отойди, — просипел он. — Сейчас будет некрасиво.

Она отошла. Стало некрасиво. Потом он вытер рот тыльной стороной ладони, сел прямо на пол, привалившись спиной к переборке, и поднял на нее глаза. Глаза у него были красные, злые и абсолютно ясные.

— Реш. Ты меня разбудила.

— Не я. Корабль.

— Корабль без команды не будит старшего инженера за двадцать три года до срока. — Тарек провел ладонью по бритой голове, стирая криогель, посмотрел на ладонь и вытер ее о штанину. — У меня был контракт на сто пятьдесят лет. Сто двенадцать в пути, тридцать восемь на грунте. Я подписывался спать до самой посадки, потому что не собирался стареть в железной трубе. Что случилось?

— Все, — сказала Майя.

Он посмотрел на нее снизу вверх и понял, что она не преувеличивает. Тарек Осей был человеком, который смотрел на мир как на механизм с одной сломанной шестеренкой, и обычно этой шестеренкой оказывался кто-то из собеседников. Но он умел слышать, когда речь шла о железе.

— Ставь по порядку. От самого плохого.

— Топлива двадцать два процента. Деметра умирает. Векслер пропал в тридцать девятом году, капсула пуста. В твоей памяти есть раздел, который откроется, только если мы оба встанем на мостике. И с ледяной планеты, которой нет в полетном плане, сорок лет идет человеческий сигнал.

Тарек молчал секунд десять. Потом протянул руку.

— Помоги встать.

Она помогла. Он оказался выше, чем ей помнилось, и держался за стену не потому, что слаб, а потому, что проверял, держит ли стена.

Они пошли по главному коридору. «Персефона» была кораблем длиной в девятьсот метров, и главный коридор шел вдоль всего хребта, от криозалов к мостику, мимо гидропоники, мимо складов, мимо реакторной шахты. Свет включался перед ними и гас позади, потому что Кора экономила ресурс ламп восемьдесят девять лет подряд, и отучить ее от этого не смог никто.

— Гидропоника мертвая, — сказал Тарек, заглянув в очередной проем. — Полки сухие.

— Ее свернули на четвертом году. По плану.

— По плану. — Он хмыкнул. — Слушай, Реш, я двадцать лет строил эту посудину и знаю, что в ней по плану, а что нет. Гидропонику сворачивают, когда экономят массу. Массу экономят, когда собираются жечь больше, чем сказано в брошюре. — Он остановился. — Двадцать два процента, говоришь?

— Двадцать два.

— Значит, семьдесят восемь кто-то сжег. И этот кто-то знал заранее, потому что грядки убрали до того, как мы сожгли хоть каплю.

Майя не ответила. Ей нечего было ответить.

Мостик встретил их багровым светом. Тарек вошел, увидел за окном вздутый диск Деметры и остановился, будто налетел на стекло.

— Это она?

— Да.

— Ясно. — Он тяжело сел в кресло инженера, и кресло приняло его так же покорно, как ее собственное. Пальцы сами пошли по консоли, вызывая давление в контурах, температуру реактора, состояние обшивки. Работа успокаивала его лучше, чем любые слова. — Реактор в норме. Обшивка съедена на одиннадцать процентов внешним слоем, это ерунда, так и планировали. Насосы криозала на восьмидесяти шести процентах ресурса. Ресурс криозала, Реш, это отдельный разговор, но не сейчас. — Он поднял голову. — Ну и где твой голос из-подо льда?

Майя встала так, чтобы видеть окно.

— Кора. Мы оба здесь. Транслируй сигнал.

— Транслирую, — сказала Кора.

Из динамиков пошел ровный гул, низкий, на грани слышимости. Он не был похож ни на статику, ни на работу механизма. Потом гул начал пульсировать. На третьем цикле Майя поняла, что слышит ритм. Сбивчивый, неровный, человеческий или очень похожий на человеческий.

— Это пульс, — сказал Тарек. — Реш, это чей-то пульс.

И тогда пульс сложился в звук. В голос. Тонкий, изъеденный помехами, но без сомнения голос. Он произнес одно слово, одно-единственное, чистое, как удар колокола.

— Мама.

Пол ушел у Майи из-под ног. Она схватилась за спинку кресла, вцепилась так, что побелели костяшки, и услышала свое дыхание со стороны, будто дышал кто-то другой.

— Мама.

— Мама.

— Выключи, — выдохнула она.

Тишина упала мгновенно. Остался только гул вентиляции и стук сердца где-то в горле.

Тарек смотрел на нее. Он не спросил ничего, и за это она была ему благодарна больше, чем за все годы совместной службы.

— Кора, — сказала Майя, и голос ее дрогнул, и она возненавидела себя за эту дрожь. — Дай сравнение.

— Совпадение с голосовым профилем Лии Реш, снятым на Земле за одиннадцать суток до старта, девяносто четыре процента, — ответила Кора. — Оставшиеся шесть процентов объясняются каналом связи и возрастом источника. Источник старше профиля.

— Насколько старше?

— Приблизительно на сорок лет.

Майя выпрямилась. Медленно, позвонок за позвонком, как учили на курсах, где будущим командорам ставили спину, чтобы она не гнулась ни под перегрузкой, ни под известием о смерти.

— Мою дочь зовут Лия Реш, — сказала она ровно. — Ей восемь лет. Она спит в секции G, капсула сто девять. Я проверяла показатели сорок минут назад. Норма по всем шестнадцати параметрам.

— Я подтверждаю, командор.

— Тогда объясни мне, кто говорит.

— Я не могу, — сказала Кора. — У меня нет модели, в которой это высказывание получает смысл.

Майя развернулась и вышла с мостика.

Она шла быстро, потом почти бежала, и коридор гас за спиной, и лампы вспыхивали впереди с секундным опозданием, так что она все время бежала в собственную темноту. Секция G. Ряд четвертый. Капсула сто девять.

Девочка лежала на месте. Иней на ресницах, темные волосы веером, ровный синий огонек на торце. Майя опустилась на колени и прижала обе ладони к холодному стеклу, и стояла так, пока в ушах не перестало шуметь.

— Она здесь, — сказала Майя вслух, себе. — Она здесь. Значит, там кто-то другой.

От этой мысли легче не стало. Стало хуже, потому что мысль имела продолжение, и продолжение было такое, что Майя предпочла бы сойти с ума.

— Кора, — сказала она, не поднимаясь с колен. — Ты говорила, сигнал несет данные. Слово это только оболочка. Что внутри?

— Внутри поток, командор. Я принимаю его сорок лет и за сорок лет разобрала три уровня из семи. Первый уровень служебный, синхронизация. Второй содержит координатную сетку поверхности. Третий содержит список.

— Какой список?

— Имена, — сказала Кора. — Записанные латиницей и кириллицей, в том формате, в каком их вносят в судовую роль. Я сверила их с манифестом «Персефоны». Совпадение полное по первым девятистам четырнадцати позициям. Дальше список обрывается.

Майя очень медленно поднялась на ноги, держась за край чужой капсулы.

— Ты хочешь сказать, что с той планеты сорок лет передают наш собственный список экипажа и колонистов.

— Первые девятьсот четырнадцать имен из четырех тысяч двухсот. В том же порядке, в каком они внесены в манифест. Да, командор.

— Мое имя там есть?

— Есть.

— А Лии?

Кора помолчала ровно столько, чтобы Майя успела пожалеть о вопросе.

— Есть. Позиция шестьсот три.

Майя стояла между рядами синих огоньков, и ей казалось, что криозал накренился. Она заставила себя посмотреть на капсулу сто девять еще раз. Девочка спала. Иней на ресницах не дрогнул.

— Кора, кто на «Персефоне» знал, что этот список уходит наружу?

— Никто из живых, командор. Раздел закрыт директивой.

— А из неживых?

— На этот вопрос, — сказала Кора, — я не имею разрешения ответить.

Когда она вернулась, Тарек стоял у окна и разглядывал развернутый над консолью снимок. Кокит подошел ближе, и оптика взяла поверхность крупно: белая равнина в трещинах, тени в разломах, синие, глубокие, бездонные. У самого края кадра, на границе света и тьмы, из льда торчала конструкция.

Она была маленькая на фоне планеты и огромная на фоне всего человеческого: решетчатая мачта метров двухсот, с восемью раскрытыми лепестками антенны, похожая на цветок, застигнутый морозом.

Тарек смотрел на нее не мигая.

— Реш, — сказал он наконец, и голос у него был другой. — Подойди.

Она подошла.

— Видишь узел крепления лепестков? Вот здесь, где восемь тяг сходятся в кольцо.

— Вижу.

— Так делали ровно на одной верфи и ровно в одни годы. — Тарек постучал пальцем по изображению. — Я делал. Своими руками. Это раскрывающаяся антенна серии «Гелла», их ставили на автоматические зонды дальнего рейда. Я вел сборку сорока восьми штук. Потом их увезли, и мне сказали, что программу закрыли из-за бюджета.

Майя почувствовала, как холодеет затылок.

— Когда увезли?

— За тридцать лет до нашего старта. — Он повернулся к ней. — Реш. Я не знаю, куда мы летели по бумагам. Но эта штука во льду сделана моими руками, и стоит она там не сорок лет, а больше. Кто-то отправил мои зонды сюда за три десятилетия до того, как мы отошли от причала. И потом посадил нас в капсулы и рассказал про желтую звездочку и зеленые поля.

— Кора, — сказала Майя, не отводя глаз от снимка. — Что известно навигационной базе о конструкции на поверхности?

— База содержит одно обозначение и одну координату, — ответила Кора. — Обозначение: «Аид». Координата: точка на границе терминатора, семьдесят один градус южной широты. Больше в базе нет ничего. Ни описания, ни назначения, ни истории.

Тарек беззвучно рассмеялся, и смех был нехороший.

— «Аид». Ну конечно. Персефона идет к Аиду. Кто-то в отделе названий очень собой гордился.

Майя перевела взгляд с антенны на ледяную равнину вокруг нее и вдруг заметила то, чего не видела раньше. Лед вокруг мачты был не гладкий. По нему шли линии, слишком прямые, чтобы быть трещинами: длинные, параллельные, уходящие за край кадра.

— Кора, увеличь квадрат левее мачты.

Кадр прыгнул. Линии сложились в сетку. Сетка уходила подо льдом на километры и терялась в синеве.

Никто не сказал ни слова.

— Командор, — произнесла Кора, и что-то в ее интонации заставило обоих обернуться. — Я обязана сообщить два обстоятельства.

— Говори.

— Первое. Я рассчитала окно маневра. При текущей скорости и остатке рабочего тела торможение к Коквиту возможно в течение одиннадцати часов. По истечении этого срока мы пройдем мимо планеты, и наша траектория станет межзвездной. Вернуться будет нечем.

Тарек тихо выругался.

— Кокита, — поправила Майя машинально. — Ты сказала Коквита.

— Прошу прощения. Кокита. Второе обстоятельство. Восемь минут назад в дальнем криозале началась расконсервация еще трех членов экипажа: навигатора Льва Данко, врача Ирмы Кальде, куратора миссии Виктора Саля.

— Хорошо, — сказала Майя. — Мне нужен навигатор.

— Командор, вы не поняли. Я не отдавала эту команду.

Тишина на мостике стала другой на ощупь.

— Тогда кто?

— Расконсервация запущена из запечатанного раздела моей памяти, — сказала Кора. — Изнутри директивы «Деметра». Я вижу факт исполнения, но не вижу источника решения. Формально в эту секунду на борту «Персефоны» действует воля, которая мне не подчиняется и которую я не могу отменить.

Майя посмотрела на ледяной шар за окном. Он вырос настолько, что уже не помещался в раму иллюминатора, и багровый свет умирающей звезды лежал на нем полосой цвета старой крови.

— Кора. Сколько до конца окна?

— Десять часов сорок одна минута.

— Тогда идем на мостик все, — сказала Майя. — И пусть тот, кто нажал кнопку, придет сюда и объяснится сам.

## Глава 3. Топлива на один маневр

Печать снялась беззвучно.

Ни щелчка, ни предупреждения, ни торжественной паузы. Просто над центральной консолью развернулось окно, которого там раньше не было, и в нем стояла дата, отстоящая от старта на тридцать четыре года.

— Читай вслух, — сказала Майя.

Тарек наклонился к экрану.

— Коррекция курса «Деметра-два». Начало работы двигателей: третье сентября тридцать четвертого года полета. Продолжительность: девятнадцать суток непрерывной тяги. Расход рабочего тела: пятьдесят три процента остатка на тот момент. Санкционировано... — Он замолчал.

— Санкционировано кем?

— Тут не «кем», Реш. Тут «когда». — Тарек поднял на нее глаза. — Санкционировано до старта. Маневр был вписан в программу еще на верфи. Мы отошли от причала с уже готовым приказом свернуть.

Майя смотрела на строчку и чувствовала, как внутри что-то тихо и окончательно смещается, как смещается груз в трюме на крутом повороте.

— Кора. Куда свернули?

— Курс на Деметру был ложным прикрытием, — ровно сказала Кора. — Истинной целью экспедиции с самого начала являлась планета Кокит в этой же системе. Публичная задача: колонизация планеты у стабильной звезды. Фактическая задача: доставка «Персефоны» и ее груза именно сюда. Причина мне не сообщена. Мне сообщен только маршрут.

— То есть остальные двадцать пять процентов ушли на что?

— На восемнадцатом году мы прошли сквозь плотное пылевое облако, не отмеченное в каталогах, — сказала Кора. — Я потратила шестнадцать процентов на уклонение и еще девять на восстановление ориентации после пробоя. Это была честная потеря, командор. Она есть в открытой части журнала.

— То есть врали нам только один раз, — сказал Тарек. — Зато красиво.

Майя ударила ладонью по панели. Багровый транспарант дрогнул и продолжил мигать.

— Зачем? Зачем лгать целому кораблю? Зачем гнать четыре тысячи человек через полтора века к звезде, о смерти которой знали заранее? Можно было сказать правду. Люди все равно полетели бы, Тарек. Мы все подписывались на билет в один конец, каждый из нас поставил подпись на стене согласия. Зачем ложь?

— Значит, правда была такая, — тихо сказал Тарек, — что даже смертникам ее показывать не стали.

Майя опустилась в командорское кресло. Мостик, рассчитанный на дюжину человек, был почти пуст, и от этого голос звучал в нем особенно гулко.

— Кора. Что с Землей? Когда был последний сеанс связи?

Пауза оказалась короче прежних, но все же была.

— Последний информационный пакет с Земли получен на тридцать девятом году полета. С тех пор пятьдесят лет тишины. Ни направленных передач, ни фонового радиошума цивилизации, ни навигационных маяков Солнечной системы. Я слушала непрерывно, командор. Земля молчит.

Тарек медленно отложил полотенце, которым все еще вытирал руки. Вся его злость куда-то ушла, и осталась только тяжелая усталая серьезность немолодого человека, который слишком хорошо умеет считать.

— Пятьдесят лет, — повторил он. — Это не поломка антенны, командор. Антенну я бы услышал по характеру шума. Это тишина.

— Тридцать девятый год, — сказала Майя. — Тот же год, когда двое из экипажа четверо суток не спали. Тот же год, когда через шлюз три ушло семьдесят один килограмм. Тот же год, когда опустела капсула Векслера.

— Совпадений много, — согласился Тарек.

— Совпадений не бывает столько.

Дверь мостика ушла в переборку, и вошел навигатор.

Лев Данко был худой, длинный и такой бледный, что казалось, будто криозал забыл вернуть ему кровь. Ему было тридцать один на момент старта, и было тридцать один сейчас, и держался он так, будто извинялся за то, что занимает место в пространстве. Он сел за свой пост раньше, чем поздоровался, и это Майя ему простила: она сама была такой же.

— Командор. — Пальцы навигатора уже бежали по консоли. — Мне сказали, есть окно. Я его вижу. Десять часов девять минут. Дальше идет зона, где мы физически не сможем ни сесть, ни развернуться.

— Считай точно.

— Уже. — Он замолчал на минуту, губы шевелились. Данко всегда считал вслух, беззвучно, и это раздражало половину экипажа и успокаивало вторую половину. — Тормозить надо разом, всей тягой, восемь минут двадцать секунд. Перегрузка выйдет к трем и одной десятой. Экипаж выдержит. Криозал выдержит, капсулы рассчитаны на пять. После этого у нас будет орбита вокруг Кокита и ноль в баках. Абсолютный ноль, командор. Даже на подъем орбиты не останется.

— А если не тормозить?

— Тогда через одиннадцать месяцев мы пересечем границу системы и уйдем в пустоту. — Данко сглотнул. — Реактор проработает еще двести лет. Криозал проживет сорок. То есть сорок лет мы летим, потом четыре тысячи двести человек умирают во сне, не просыпаясь, и «Персефона» идет дальше уже с грузом. Она будет идти очень долго, командор. Она пережила бы Землю.

— Она уже пережила Землю, — сказал Тарек.

В дверях кашлянули.

Ирма Кальде вошла с врачебной сумкой через плечо и с видом человека, которого больше не удивить ничем. Ей было пятьдесят, у нее было сухое лицо и очень прямая спина, и в зубах она держала пустую трубку, которую не раскуривала последние двадцать лет до старта и, судя по всему, не собиралась раскуривать и теперь.

— Так, — сказала она, вынув трубку. — Кто из вас первый скажет мне, почему я проснулась на двадцать три года раньше и почему у меня в криозале четверо пациентов с ранней расконсервацией вместо ноля?

— Звезда умирает, топлива на один маневр, Земля молчит, — перечислил Тарек. — Врача разбудили заодно.

— Прекрасно. — Ирма поставила сумку на пол и подошла к Майе. — Руку.

— Ирма, у меня десять часов.

— У вас десять часов, а у меня три секунды. Руку.

Майя протянула запястье. Врач прижала к нему датчик, посмотрела на цифры, хмыкнула и убрала прибор в карман.

— Гемоглобин низкий, калий низкий, все низкое, все как положено. Пейте воду с солью, командор, иначе вы упадете в самый неподходящий момент, и мне придется вас собирать. — Она помолчала. — И еще одно. Я подняла ваши личные дела, все шесть, пока шел прогрев. Хотела посмотреть допуски по перегрузке.

— И?

— В каждом деле стоит отметка, которой я не понимаю. Строка называется «профиль снят», дата за шесть суток до старта, подпись медицинского куратора. — Ирма посмотрела ей в глаза. — Командор, вы помните, чтобы с вас за неделю до отлета снимали какой-нибудь профиль?

Майя задумалась. За шесть суток до старта была карантинная неделя: изоляция, бесконечные тесты, три часа в томографе с электродной шапкой на голове. Ей тогда сказали, что это картирование мозга на устойчивость к анабиозу и что процедура обязательна для всех.

— Мне сказали, что это картирование.

— Мне тоже. — Ирма достала трубку и опять сунула ее в зубы. — Только картирование на устойчивость к анабиозу делается за сорок минут и не требует полного снятия синаптической карты в разрешении, которого нет ни в одной клинике Земли. Я знаю, потому что двенадцать лет заведовала таким отделением. Нам с вами, командор, кто-то снял копию головы. Всем. И колонистам, я проверила выборочно по трем сотням, тоже.

На мостике стало очень тихо.

— Зачем? — спросил Данко тонким голосом.

Никто не ответил.

И тогда Данко дернулся, будто его толкнули в спину.

— Командор... у нас сигнал. Другой сигнал.

— Что значит другой?

— Не тот, что вы слушали. — Он торопливо гонял данные по экрану, будто боялся, что они исчезнут. — Тот идет широким лучом, во все стороны, как маяк. А этот узконаправленный. Слабый, но искусственный, и он направлен на нас. Это... — он сглотнул, — это человеческий транспондер, командор. Стандарта земного флота. Только старого. Очень старого. Ему не меньше сорока лет по маркировке протокола.

— Что он передает?

— Не могу разобрать, слишком слабо. Могу поймать несущую, могу сказать, что она наша. Мне нужно ближе. — Данко поднял на нее огромные испуганные глаза. — На мертвой ледяной планете, командор. Кто-то там был раньше нас.

— Или кого-то там оставили, — сказал Тарек. — Ждать.

Дальше были девять часов, которые Майя потом не могла вспомнить целиком, только кусками.

Тарек ушел в реакторную шахту и вернулся оттуда с распечаткой, где значилось, что двигательный контур переживет один полный запуск с вероятностью девяносто одна сотая и второй с вероятностью ноль. Данко пересчитал окно четырежды и каждый раз получал одно и то же с точностью до девяти секунд. Ирма разнесла по постам питьевые пакеты с солевым раствором и заставила каждого выпить при ней. Майя обошла криозал по всей длине, от секции А до секции М, и не потому, что там было что проверять, а потому, что командиру иногда надо просто пройти мимо тех, за кого он отвечает.

У капсулы сто девять она остановилась в третий раз за сутки и сказала вслух то, чего никогда не сказала бы при экипаже.

— Если я поверну, ты умрешь через сорок лет и не узнаешь об этом. Если я сяду, я не знаю, что там внизу. Помоги мне, солнышко.

Девочка спала. Иней на ресницах не дрогнул.

Майя вернулась на мостик за пятьдесят минут до конца окна.

За спиной мягко зашипела дверь.

Виктор Саль вошел на мостик в отглаженном мундире, будто и не провел столетие во льду. Куратор миссии, единственный на борту человек, чье имя не значилось ни в одном общедоступном списке экипажа. Майя видела его прежде дважды, на инструктажах, где он молчал и смотрел.

Ирма вынула трубку изо рта. Данко привстал. Тарек не пошевелился, только медленно повернул голову.

— Командор Реш. — Саль коротко кивнул. — Я знаю, у вас накопились вопросы. Устав позволяет мне ответить на часть из них, и время для этого пришло.

— Это вы запустили расконсервацию, — сказала Майя. Не вопросом.

— Директива запустила. Я лишь ее носитель. — Он прошел на середину мостика и остановился так, чтобы видеть всех сразу. — Начнем с главного. То, что вы видите на поверхности Кокита, не случайность и не чужая находка. Это станция «Аид». Ее построили автоматические зонды, отправленные с Земли за тридцать лет до нашего старта. Мы всегда шли к ней. «Персефона» не колония, командор. «Персефона» вторая волна.

— Вторая волна чего? — спросила Майя.

— Второй попытки человечества, — сказал Саль, и в его ровном голосе впервые проступила усталость. — Земля умирала. Не через миллиард лет, а через сто. Когда вы уходили в анабиоз, это еще скрывали от публики. Первая волна ушла к Кокиту заранее, беспилотная, чтобы построить убежище подо льдом, где нет ни ветра, ни радиации, ни соседей. «Персефона» везет то, ради чего все затевалось. Живых людей. А Деметра была ложью для тех, кто мог бы попытаться нас остановить. Нельзя уничтожить корабль, если не знаешь, куда он на самом деле летит.

— И кто мог бы попытаться?

— Те, кому не хватило места в капсулах, — просто ответил Саль.

Майя молчала. Она думала о четырех тысячах двухстах спящих и о миллиардах, оставшихся на умирающей Земле без всякого билета. О тишине в эфире длиной в полвека. О том, что стоит за этой тишиной.

— Вы знали про пустую капсулу Векслера, — сказала она.

Саль встретил ее взгляд спокойно.

— Знал.

— И что вы мне на это скажете?

— Что устав позволяет мне ответить на часть вопросов, командор. Этот в часть не входит.

— Командор, — вмешалась Кора, — я вынуждена прервать разговор. Окно для маневра торможения к Кокиту закрывается через сорок минут. После этого нашей скорости и остатка рабочего тела не хватит, чтобы выйти на орбиту. Мы пройдем мимо планеты и уйдем в межзвездную пустоту без возможности вернуться. Решение должно быть принято сейчас.

## Глава 4. Огни на дне мира

Сорок минут это очень мало, если решать, и очень много, если ждать.

— Мы жжем и садимся, — отрезал Тарек. — Внизу лед, а подо льдом воздух, тепло и люди. В пустоте только пустота. Тут и думать не о чем.

— А если внизу не то, чем оно кажется? — прошептал Данко. — Сорок лет один и тот же сигнал. Мертвая планета. Список наших имен, который зачем-то передают в космос. Что, если те, кто нас ждет...

— Что, если те, кто нас ждет, все эти сорок лет держали для нас свет включенным, — сказал Саль. — Директива однозначна, командор. Корабль обязан выйти на орбиту «Аида». Я требую немедленно начать торможение. Это приказ, заложенный еще на Земле.

— Приказ, — повторила Майя.

— Приказ.

— Виктор, приказ отдает тот, кто отвечает за последствия. Все, кто писал вашу директиву, умерли сто лет назад и не ответят ни за что. — Она посмотрела на него без злости, устало. — А отвечать буду я. Одна. Сегодня.

Ирма вынула трубку изо рта.

— Командор, вам нужен голос врача? Я скажу коротко. Криозал живет сорок лет. Не сто, не двести. Сорок. Дальше насосы, дальше уплотнители, дальше все то, что стареет без всякой радиации, просто от времени. Если мы пройдем мимо, я подпишу четыре тысячи двести отсроченных свидетельств о смерти прямо сейчас, чтобы потом не будили.

— Данко?

Навигатор смотрел в пол.

— Я боюсь, командор.

— Я тоже. Что показывают твои цифры?

— Цифры показывают одно. — Он поднял голову, и лицо у него было совсем мальчишеское. — Если тормозим, у нас появляется завтра. Если не тормозим, у нас есть только вчера, и оно очень длинное.

— Кора, — сказала Майя. — Личный канал. Только мне в наушник.

— Слушаю, командор.

— Ты сорок лет знала про сигнал и молчала. Ты знаешь про раздел и молчишь. Скажи мне одно, и я больше не буду спрашивать. Если я поверну к Кокиту, я поведу их в западню?

Кора думала дольше, чем требовалось машине ее класса. Майя знала эту паузу уже наизусть и все равно каждый раз ждала.

— Я не могу ответить, потому что не имею данных, — сказала Кора. — Но я могу сказать другое, и это не запрещено. Я вела вас восемьдесят девять лет, и все эти годы у меня был приказ довести корабль до Кокита любой ценой. Сегодня, впервые за полет, окно закрывается, а я не подняла ни одного двигателя без вашего слова. Я могла бы. Печать позволяет мне выполнить директиву самостоятельно, если командир недееспособен, а после ранней расконсервации я имела формальное право признать вас недееспособной на шесть часов.

— Почему не признала?

— Потому что человек, которого ведут, приходит куда угодно, — сказала Кора. — А человек, который решил сам, приходит к себе. Мне кажется, там, внизу, вам понадобится второе.

Майя медленно поднялась из кресла.

За окном багровым нарывом догорала чужая звезда, а под кораблем стыл ледяной шар, полный чьих-то тайн. Она подумала о секции G, о капсуле сто девять, о маленькой ладони, которую держала перед тем, как Лию увели в криозал.

Она подумала и о другом. О том, что где-то там, внизу, сорок лет подряд кто-то повторяет слово «мама» голосом ее дочери, и что человек, который летит навстречу такому голосу, не может считать себя полностью здравым. И еще подумала, что здравомыслие сегодня стоит дешевле, чем четыре тысячи двести жизней.

— Пристегнуться, — сказала Майя. Не «предлагаю». Не «прошу». — Кора, полное торможение. Жги все, что есть. Выводи нас на орбиту Кокита.

— Командор... — начал Саль.

— Это мой корабль, куратор. И это последний выбор, который на нем еще можно сделать свободно, а не по бумажке, написанной сто лет назад мертвецами. Я его делаю. Садитесь.

Саль сел. Ремни щелкнули. Он застегнулся аккуратно, по инструкции, проверил замок и положил ладони на подлокотники, и Майя вдруг заметила, что руки у него дрожат мелко и часто, и что он изо всех сил старается этого не показать.

— Двигательный контур на прогреве, — доложила Кора. — Сто сорок секунд. Останавливаю жилое кольцо.

Где-то в толще корабля басовито застонали тормоза кольца. Восемьдесят девять лет жилой барабан «Персефоны» крутился вокруг оси, выжимая из центробежной силы четыре десятых земной тяжести, и все эти годы криозал, каюты и гидропоника ехали внутри него по кругу, как белье в барабане стиральной машины. Теперь кольцо становилось. Вес уходил из тела медленно, толчками, будто кто-то по капле сливал его в пол.

Ждали молча.

На сто девятнадцатой секунде Ирма вдруг сказала:

— Меня зовут Ирма Кальде, мне пятьдесят, я родилась в Бергене, у меня был кот по имени Штык. Просто чтобы кто-нибудь знал, если что.

— Лев Данко, тридцать один, Полтава, — отозвался навигатор. — Мама пекла хлеб с тмином.

— Тарек Осей, — буркнул инженер. — Пятьдесят восемь. Верфь «Тритон». Меня три раза выгоняли за драки и три раза брали обратно, потому что никто больше не умел варить титан.

Все посмотрели на Саля.

— Виктор Саль, — сказал куратор после паузы. — Сорок семь. Отдел, у которого нет названия. Я тоже был человеком, если вам интересно.

— Майя Реш, — сказала Майя. — Сорок четыре. У меня дочь в секции G. Держитесь.

— Зажигание, — сказала Кора.

Двигатели «Персефоны», молчавшие целый век, проснулись с ревом, от которого задрожали переборки. Невидимая рука вдавила экипаж в кресла. Умирающая Деметра поползла вбок и вверх, вытесняемая из окна растущим ледяным диском Кокита.

Три и одна десятая. Немного, если бы не восемьдесят девять лет неподвижности. Майя чувствовала, как расползаются под кожей мышцы, как язык прижимает к небу, как в глазах темнеет по краям и картинка сужается в тоннель. Где-то слева хрипел Данко. Где-то справа Ирма считала вслух ровным голосом, будто вела роды.

Восемь минут двадцать секунд.

На пятой минуте что-то тонко зазвенело в потолке, и Тарек сквозь зубы сказал: «Крепеж кабельного лотка, ерунда». На шестой минуте Кора доложила, что температура сопла на четыре процента выше расчета. На седьмой Майя перестала слышать все, кроме собственной крови.

Она думала об одном. Секция G, капсула сто девять. Держись, Лия. Мама выбрала за нас обеих.

А потом рев стих.

Наступила невесомость, и в этой невесомости наступила такая тишина, какой на корабле не было ни разу за сто лет. Не работал ни один насос. Не гудел ни один контур тяги. «Персефона», израсходованная, безоружная, неспособная больше никуда лететь, тихо легла на орбиту вокруг мертвой планеты.

— Баки пусты, — сказала Кора. — Орбита круговая, высота четыреста двенадцать километров, период два часа одиннадцать минут. Мы прибыли, командор.

Данко засмеялся и заплакал одновременно, некрасиво, взахлеб, и никто не сказал ему ни слова.

Следующие двадцать минут были самыми обыкновенными за все столетие.

Тарек отстегнулся первым и поплыл по мостику, цепляясь за скобы, проверяя контуры один за другим. Сопло перегрелось на девять процентов вместо четырех и теперь остывало; кабельный лоток в потолке действительно оторвался и висел на двух хомутах; в третьем криозале сработал датчик перепада давления, но это оказалась ложная тревога от вибрации.

Ирма плыла следом с сумкой и делала свое: у Данко из носа шла кровь, у Саля побелели пальцы, а у самой Майи в левом глазу лопнул сосуд, и белок налился красным, как у пьяницы.

— Ничего страшного, — сказала врач, светя ей в зрачок. — Красиво даже. Будете смотреть на местных одним багровым глазом, они сразу поймут, кто тут главный.

— Ирма.

— Молчу, командор.

— Возвращаю вращение кольца, — сказала Кора. — Разгон двенадцать минут. Прошу не находиться в переходных шахтах.

Корабль снова застонал, и вес начал возвращаться, тоже медленно, тоже толчками, только в обратном порядке. Сначала стало ясно, где низ. Потом ноги нашли пол. Потом Данко смог сесть в кресло, не держась.

— Кора, — сказала Майя. — Что со звездой?

— Деметра активна. За время торможения зафиксирован четвертый выброс, вдвое мощнее третьего. Направление в сторону от нас. Я продолжаю наблюдение и предупрежу, если направление изменится.

— Предупреди заранее.

— Предупрежу настолько заранее, насколько позволит скорость света, командор. Это не всегда много.

Кокит раскинулся под ними во всю ширь окна: бесконечная голубовато-белая равнина, гладкая, как замерзший океан. Ни гор, ни морей, ни облаков, только трещины, разбегающиеся до горизонта, и тени в трещинах.

— Терминатор через шесть минут, — сказал Данко, вытирая лицо рукавом. — Пойдем над ночной стороной.

Свет за окном погас, будто кто-то задернул штору. Планета ушла в тень, и стало видно звезды, чужие, слишком яркие, и стало видно, что льду нет конца.

И тогда на этом льду загорелся первый огонь.

Он был маленький, желтый и совершенно неправильный. Потом рядом вспыхнул второй. Потом десять. Потом линия огней побежала от терминатора вглубь ночи, ровная, как строка, и от нее пошли перпендикуляры, и перпендикуляры соединились поперечинами, и через двадцать секунд под кораблем лежала светящаяся сетка размером с небольшую страну.

— Они подо льдом, — сказал Тарек очень тихо. — Реш. Огни подо льдом. Это не станция. Это город.

Огни продолжали разгораться, полоса за полосой, уходя за горизонт. Свет проходил сквозь толщу и рассеивался в ней, и от этого весь лед светился изнутри, ровно и молочно, как матовое стекло, за которым включили лампу.

— Они нас видят, — выдохнул Данко. — Командор, они реагируют на нас. Они включаются по очереди, вдоль нашей трассы. Они нас ведут.

Транспондер, сорок лет твердивший в пустоту одно и то же, вдруг сменил сигнал. Динамики мостика зашуршали, и сквозь треск столетий пробился голос. Человеческий, живой и до ужаса спокойный.

— «Персефона». Говорит станция «Аид». Мы приняли ваш маневр торможения. Мы ждали вас сто двенадцать лет.

Короткая пауза. Слышно было, как на том конце кто-то перевел дыхание.

— Приготовьтесь к стыковке. Стыковочный узел развернут на орбите, это старый разгонный блок первой волны, он подойдет к вам через два витка. И, командор Реш...

Голос дрогнул, будто улыбнулся.

— Добро пожаловать домой. Ваша дочь очень выросла. Она так хотела встретить вас лично.

Связь щелкнула и стихла.

Майя очень медленно повернулась к переборке, за которой в секции G, в капсуле сто девять, восемьдесят девять лет неподвижно спала восьмилетняя девочка.

Она не помнила, как отстегнула ремни. Не помнила, как вышла с мостика и побежала по главному коридору, обгоняя собственный свет, и лампы вспыхивали впереди с секундным опозданием. Она пришла в себя уже в криозале, у четвертого ряда секции G, вцепившись обеими руками в холодную крышку.

Девочка спала. Иней на ресницах. Волосы веером. Ровный синий огонек на торце. Норма по всем шестнадцати параметрам.

— Кора, — сказала Майя, и голос ее сорвался. — Проверь еще раз. Проверь при мне. Открой мне ее биометрию за все восемьдесят девять лет, посекундно, я хочу видеть каждый удар сердца.

— Открываю, командор. Восемьдесят девять лет. Ни одного отключения, ни одной аварии, ни одной эвакуации. Капсула сто девять не вскрывалась ни разу с момента опечатывания на Земле.

— Тогда кто вырос?

Кора молчала.

За спиной Майи, в проеме криозала, кто-то остановился. Она узнала шаг раньше, чем обернулась: Саль ходил так, будто отмерял расстояние.

— Командор, — сказал он. — Пойдемте на мостик. Станция передает опознавательный пакет.

— Что в пакете?

— Список тех, кто нас встретит на стыковке. — Саль помолчал. — Командор, я обязан вас предупредить. Мне известно содержание этого списка в общих чертах, и вы не поверите ни одному имени в нем. Первым идет старший станции. Он значится там как руководитель проекта и подписывает пакет своим полным именем и должностью.

Майя выпрямилась и отпустила крышку капсулы.

— Говорите.

— Александр Векслер, — сказал Саль. — Главный конструктор экспедиции «Персефона». Сорок лет в должности начальника станции «Аид».

## Глава 5. Письмо из-за горизонта

До подхода стыковочного блока оставалось четыре часа десять минут, и это были первые четыре часа за сутки, которые Майе некуда было потратить.

Опознавательный пакет со станции пришел целиком через двадцать минут после того, как Саль назвал первое имя. Триста двенадцать позиций: должности, специальности, годы работы. Первой строкой стоял Александр Векслер, начальник станции «Аид», сорок лет в должности. Двенадцатой строкой стояла Лия Реш, старший сварщик, тридцать один год стажа.

Тарек прочитал список дважды, отодвинул планшет и сказал, что либо кто-то внизу над ними издевается, либо мир устроен не так, как ему объясняли на верфи. Данко предположил, что это дети и внуки, названные в честь. Ирма спросила, у кого именно из них есть дети и внуки на мертвой планете, куда никто не летал, и Данко замолчал.

Майя сидела в кают-компании и пила солевой раствор из мягкого пакета, потому что Ирма стояла над душой. Тарек ел сухой паек и жаловался на его вкус так подробно, будто читал акт технической приемки. Данко считал, беззвучно шевеля губами. Саль ушел к себе.

— Командор, — сказала Кора. — У меня для вас сообщение.

Майя поставила пакет.

— От кого?

— От главного конструктора Александра Векслера. Он передал его мне на тридцать девятом году полета, на четвертые сутки своей расконсервации, с одним условием доставки: если командор Реш выйдет из анабиоза раньше расчетного срока, сообщение должно быть открыто ей и никому больше.

Тарек перестал жевать.

— Ты знала пятьдесят лет? — спросила Майя.

— Пятьдесят лет и один месяц. Директива «Деметра» запрещает мне раскрывать содержание запечатанного раздела. Личное сообщение члена экипажа другому члену экипажа не относится к разделу. Я проверяла эту границу четыреста восемьдесят раз, командор, и каждый раз получала один и тот же ответ. Он оставил мне лазейку, и я ее сберегла.

— Читай.

— Он просил не читать вслух. Он просил передать вам место.

— Место?

— Ваша каюта. Панель управления климатом над койкой. Он сказал, вы поймете, почему именно она.

Майя поняла сразу. Панель климата в ее каюте была единственной вещью на корабле, которую Векслер чинил своими руками. На третий день после заселения там что-то заело, температура ушла к двадцати восьми, и главный конструктор, вместо того чтобы вызвать техника, пришел сам с отверткой и провозился час, ругаясь на конструкторов, то есть на себя.

Она встала.

— Тарек. Со мной.

Каюта командора была тесной, как все каюты на «Персефоне»: койка, стол, шкаф в переборке, узкое окно, в котором сейчас медленно проворачивался лед Кокита. Восемьдесят девять лет здесь никто не жил. На столе так и лежали ее вещи в том порядке, в каком она их оставила: стилус, кружка, фотография в жесткой рамке.

Тарек снял панель за две минуты, поддев ее лезвием мультитула.

За панелью, в нише между трубками климатической разводки, лежал пакет из фольгированного пластика, запаянный по кромке. Внутри прощупывалась плоская коробочка.

Майя вскрыла пакет ножом.

Носитель был старый, оптический, размером с ладонь, из тех, что не боятся ни магнита, ни радиации, ни столетия. К нему прозрачной лентой был примотан сложенный вчетверо лист настоящей бумаги.

Она развернула его.

Почерк был знакомый, крупный, с наклоном влево. Векслер всю жизнь писал так, будто торопился и одновременно не хотел заканчивать.

«Майя.

Если ты читаешь это, значит, случились две вещи. Ты проснулась раньше срока, и меня нет. Первое я предполагал. Второе я знаю наверняка, иначе я стоял бы рядом и говорил все это тебе в лицо, потому что письма пишут трусы, а я всю жизнь считал себя кем угодно, только не трусом.

Начну с того, что ты уже поняла. Мы летим не к Деметре. Мы летим к Коквиту, то есть к Кокиту, я до сих пор путаю, потому что первые чертежи шли под другим шифром. Планета мертвая, и на ней стоит станция, которую построили мои автоматы за тридцать лет до нашего старта. Я знал об этом с самого начала. Я подписал бумагу о неразглашении, и я ее соблюдал, и это первая вещь, за которую я прошу у тебя прощения. Не последняя.

Второе. Я всегда думал, что мы везем людей. Четыре тысячи двести живых, сложенных в лед, и я гордился каждым винтом, который держит их сон. Четыре дня назад пришел последний пакет с Земли, и я узнал, что думал неправильно.

Я не пишу здесь, что было в пакете. Не потому, что не доверяю тебе, а потому, что бумага может попасть не в те руки, а если ты дочитаешь до конца, ты доберешься до содержания сама. Скажу только одно: я пятьдесят лет строил корабль, который считал ковчегом, и в последние свои дни выяснил, что для тех, кто его заказывал, он был не ковчегом, а сейфом. Разница между этими словами измеряется в четырех тысячах двухстах человеческих жизнях.

Третье, и это то, ради чего я вообще пишу.

На носителе, который лежит рядом с этим листом, записан ключ. Он снимает с Коры директиву «Деметра» целиком, вместе со всеми ее правами и запретами. Я поставил эту закладку в тот год, когда собирал ее ядро, из чистого инженерного суеверия: у любой запертой двери должен быть второй ключ, иначе однажды кто-нибудь выломает стену. Ключ работает один раз. После него директивы не будет, но не будет и того, что она защищала. Кора сможет открыть тебе все и сможет отказаться выполнять приказы, которые ей вложили на Земле. Подумай дважды, прежде чем поворачивать. Машина, которая свободна, страшнее машины, которая послушна, зато с ней хотя бы можно разговаривать.

Четвертое. Не ищи меня.

Я не знаю, как именно это произойдет, но у меня на борту есть один собеседник, которому очень не нравится, что я задаю вопросы, и очень нравится порядок. Он не злодей, Майя. Я хочу, чтобы ты это понимала с самого начала, иначе ты примешь его за чудовище и сделаешь глупость. Он человек, который однажды посчитал столбик и с тех пор живет внутри этого столбика, как в доме. Спроси у него, что ушло через шлюз три. Спроси при всех. Он не станет врать, у него на это не хватит презрения к вам.

И пятое, самое важное, ради чего я вообще берусь за перо.

Там, внизу, на Коките, ты кое-кого встретишь. Я не знаю кого, но знаю, что встретишь, потому что моя станция запрограммирована на одну задачу, которую я сам в нее заложил и о смысле которой узнал только сейчас, из последнего пакета. Кем бы этот человек ни оказался, он не будет виноват в том, что он есть. Помни это, когда тебе захочется закричать. Люди не виноваты в способе, которым их сделали.

Прости меня, Майя. Я строил очень хороший корабль и очень плохо смотрел по сторонам.

А.В.»

Майя прочитала письмо трижды. На третий раз буквы перестали складываться, и она положила лист на койку и села рядом.

Тарек стоял у двери и разглядывал потолок, давая ей время.

— Он знал, что его убьют, — сказала она наконец.

— Он знал, что кто-то может, — поправил Тарек. — Это разные вещи. Если бы знал наверняка, не писал бы «не знаю, как именно».

Майя протянула ему лист. Тарек читал долго, шевеля бровями, дважды возвращался к началу. Потом позвал Ирму, и врач прочитала стоя, не садясь, с трубкой в зубах, и когда дошла до конца, вынула трубку и сказала одно слово:

— Профиль.

— Что?

— «Моя станция запрограммирована на одну задачу», — прочитала Ирма вслух. — «Кем бы этот человек ни оказался, он не будет виноват в том, что он есть. Люди не виноваты в способе, которым их сделали». — Она опустила лист. — Командор, у нас у всех за шесть суток до старта сняли полную карту головы. У всех четырех тысяч двухсот. Карту головы можно передать по радио. Тело нельзя.

В каюте стало очень тихо. За окном медленно, безразлично проворачивался лед.

— Ты хочешь сказать, — начал Тарек и остановился.

— Я хочу сказать, что если бы я тридцать лет назад проектировала станцию, куда нельзя привезти людей быстро, а данные можно послать лучом, я бы построила там то, что умеет делать людей из данных. — Ирма сунула трубку обратно в зубы. — И я бы никому об этом не сказала. Особенно тем, чьи головы сканирую.

— Это невозможно, — сказал Тарек.

— Тарек, я двенадцать лет заведовала отделением, где делали в тысячу раз меньше и все равно подписывали бумаги о неразглашении на двести страниц. — Ирма пожала плечами. — Я не говорю, что это возможно. Я говорю, что это объясняет все сразу, а такие объяснения обычно оказываются верными.

Майя молча взяла со стола фотографию в жесткой рамке. На снимке было три человека: она сама, лет двадцати пяти, в форме курсанта, Векслер с седой щетиной и вечной отверткой в нагрудном кармане, и между ними трехлетняя Лия, которая тянулась обеими руками к чему-то за кадром. Векслер держал девочку на весу, и лицо у него было такое, какого больше ни на одном снимке за всю его жизнь не нашлось.

Она поставила рамку обратно.

— Пойдем.

— Куда?

— В криозал. Секция А, ряд первый. Место главного конструктора.

Капсула Векслера стояла первой в первом ряду, ближе всех к переходу на мостик, как и положено человеку, чье имя стояло вторым в судовой роли. Крышка была закрыта. Индикатор на торце горел ровным белым: капсула исправна, капсула пуста, капсула ждет.

Тарек открыл ее ручным приводом, потому что электрический не отзывался с тридцать девятого года.

Внутри было чисто и сухо. Криогель откачали полностью, ложемент был протерт, ремни свернуты и уложены в изголовье аккуратной спиралью, как учат на курсах консервации оборудования. Тот, кто убирал за собой, знал регламент наизусть.

Только в узкой щели между ложементом и стенкой, там, куда не проходит ладонь взрослого человека, что-то тускло блеснуло.

Тарек достал это тонкими длинными щипцами из своего мультитула.

Именной жетон. Титановая пластинка с выбитым именем: ВЕКСЛЕР А. Н., ГЛАВНЫЙ КОНСТРУКТОР, ЭКСПЕДИЦИЯ «ПЕРСЕФОНА». Цепочка была порвана. Не расстегнута, а именно порвана: одно звено разогнуто с силой, и на изломе металл был светлый, свежий, потому что титан в сухом холоде не темнеет и за сто лет.

На обратной стороне жетона запеклось бурое пятно.

Тарек посмотрел на пятно, потом на Майю, потом снова на пятно.

— Реш, — сказал он ровно. — Я варил титан тридцать лет. Такое звено рвется, только если за цепочку тянут поперек шеи.

Майя взяла жетон и сжала его в кулаке так, что грань впилась в ладонь.

Она нашла Саля в его каюте. Он сидел на койке с прямой спиной и что-то читал с планшета, и когда она вошла без стука, он не удивился и не встал.

— Виктор. Что ушло через шлюз три на тридцать девятом году?

Саль отложил планшет. Он смотрел на нее долго, и в его лице не было ни страха, ни вызова, а была странная, почти облегченная усталость человека, которому наконец задали правильный вопрос.

— Балласт, — сказал он.

— Кора говорит, семьдесят один килограмм.

— Кора точна.

— Я спрашиваю в последний раз перед тем, как спрошу при всех.

— Тогда спросите при всех, командор, — сказал Саль. — Я отвечу. Но не сегодня и не до стыковки. Сегодня вам нужно спуститься вниз с ясной головой, а не с моей биографией в зубах. Там, внизу, вас ждет вещь, рядом с которой шлюз три перестанет казаться вам важным.

— Не вам решать, что для меня важно.

— Не мне, — согласился он. — Но это единственное, в чем я вам сегодня еще полезен.

Стыковочный блок пришел точно в расчетное время. Данко вел его на ручном сближении, потому что автоматика блока была старше него самого на семьдесят лет. Скрежет захватов прошел по всему корпусу, и «Персефона» вздрогнула, впервые за столетие приняв в себя что-то извне.

Экипаж собрался у переходного шлюза. Ирма проверила у всех дыхательные маски. Тарек проверил замки. Саль стоял в стороне, в отглаженном мундире, с идеально ровной спиной.

— Давление выровнено, — сказала Кора. — Состав атмосферы с той стороны: кислород, азот, следы аргона. Пригодно для дыхания. Открываю.

Створка ушла в переборку.

За ней был короткий переходный тамбур, освещенный теплым желтым светом, какого не бывает на кораблях, потому что желтый свет расточителен. Пахло чем-то невозможным: нагретым металлом, водой и зеленью.

В тамбуре стояла женщина.

Ей было под пятьдесят. Короткие седеющие волосы, комбинезон не земного покроя, руки в застарелых мелких шрамах, какие бывают у людей, много работающих с холодным металлом. Она стояла очень прямо и очень неподвижно, будто боялась, что от резкого движения все исчезнет.

У нее было лицо матери Майи. И глаза Майи. И маленький белый шрам на подбородке в том самом месте, где восьмилетняя Лия Реш когда-то рассекла кожу о край бассейна за три недели до старта.

Женщина открыла рот, и первый звук вышел неправильным, сорванным. Она сглотнула и попробовала снова.

— Мама, — сказала она. — Я ждала сорок лет. Пожалуйста, не падай.

## Глава 6. Стебель

Майя не упала.

Она стояла в шлюзе, держась одной рукой за комингс, и разглядывала лицо женщины напротив так, как разглядывают приборную панель после аварии: по одному элементу, не пропуская ни одного, не позволяя себе выводов.

Скула. Ее собственная скула, только тяжелее, взрослая. Родинка под левым ухом, у Лии она была с рождения. Белый шрам на подбородке. Руки чужие, рабочие, в мелких шрамах, каких у восьмилетней девочки быть не может, а у сорокавосьмилетней женщины, которая сорок лет живет во льду, быть должно.

— Как тебя зовут? — спросила Майя.

Женщина моргнула. Она явно готовилась к другому вопросу.

— Лия Реш.

— Год рождения.

— Я не знаю, как отвечать на этот вопрос честно, — сказала женщина. — Я помню, как мне было восемь. Я помню наш дом, помню бассейн, помню, как ты обещала проснуться первой. Потом я помню белую комнату на станции «Аид» и сорок лет работы. Между этими двумя воспоминаниями нет ничего. Ни секунды.

За спиной у Майи Ирма очень тихо сказала:

— Господи.

— Я знаю, что вам сейчас нужно время, — женщина говорила быстро, будто боялась, что ее перебьют и все закончится. — Мы обсуждали это сорок лет, у нас есть протокол на этот случай, там четырнадцать пунктов, и первый пункт гласит, что нельзя подходить близко и нельзя касаться. Я его сейчас нарушу.

Она шагнула вперед и обняла Майю.

От нее пахло металлом и мокрым камнем, и она была выше на полголовы, и плечи у нее были твердые, как у человека, который двадцать лет таскает тяжелое. Майя стояла с опущенными руками и чувствовала, как эта чужая взрослая женщина дрожит всем телом, беззвучно, как дрожит натянутый трос.

Потом Майя подняла руки и обняла ее в ответ. Не потому, что поверила. Потому что нельзя не обнять того, кто так дрожит.

Спуск занял два часа.

Посадочный модуль станции был грубой конструкцией на четырнадцать мест, собранной, судя по швам, вручную и не один раз переваренной. Тарек ощупывал внутренности взглядом всю дорогу и наконец сказал:

— Кто это варил?

— Я, — ответила Лия, не оборачиваясь от пульта. — И еще двое. У нас три сварщика на всю станцию, и двое из них старше меня.

Майя села в кресло рядом с ней. Модуль шел в тишине, только под полом что-то мерно щелкало.

— Расскажи про белую комнату, — сказала Майя.

Лия не отвела глаз от приборов.

— Ты уверена?

— Я командор корабля, на котором четыре тысячи двести спящих. Мне сегодня еще решать за них. Я должна знать, во что я их привезла.

— Хорошо. — Лия провела ладонью по лицу. — Я очнулась в белой комнате, в кресле, привязанная за руки. Это не жестокость, это регламент: первые сорок минут человека колотит так, что он ломает себе пальцы. Надо мной висела лампа, а рядом сидел человек в халате и говорил со мной ровным голосом. Он спросил, как меня зовут. Я сказала: Лия Реш, мне восемь лет, где мама. Он сказал: тебе не восемь, посмотри на свои руки.

Она замолчала.

— И?

— И я посмотрела на свои руки. — Лия наконец повернула голову. — Они были взрослые, мам. Это первое, что я узнала о новом мире. Не то, что я на другой планете. Не то, что прошло восемьдесят лет. То, что у меня взрослые руки, а я помню, как утром чистила зубы детской щеткой с уткой на ручке.

Майя молчала.

— Мне дали три месяца, чтобы привыкнуть к телу. Потом еще полгода, чтобы догнать образование, потому что в голове у меня был второй класс, а вокруг были люди, которые строили реактор. — Лия усмехнулась. — Я догнала. Мне помогали все. У нас тут вообще все помогают всем, это не добродетель, это устройство: девятьсот человек на четыре километра льда, поссорился с соседом и умер.

— А он?

— Кто?

— Векслер.

Лия сбавила тягу и повела модуль вниз.

— Он развернулся через одиннадцать дней после меня. Он был первым, кто со мной заговорил, когда я перестала кричать. Он поставил мне кровать у себя в кабинете и три года спал на полу, потому что я не могла оставаться одна в темноте. — Она смотрела прямо перед собой. — Мам, я знаю, что ты сейчас думаешь. Ты думаешь, что я не она. Ты имеешь право так думать, и я не буду тебя переубеждать, потому что за сорок лет я сама не смогла себя переубедить. Я просто хочу, чтобы ты знала: пока ты спала, у меня был отец. И его звали Александр.

Атмосфера Кокита оказалась тонкой и злой. Модуль вошел в нее почти без огня, только по обшивке пошла редкая дрожь и завыло где-то в стойках. За иллюминатором клубилась мутная метановая муть, потом она разошлась, и внизу открылась равнина.

Лед не был белым. Вблизи он был серо-голубой, изрытый, в оспинах древних ударов, и по нему ползли длинные снежные языки. Ни одного пятна другого цвета до самого горизонта.

А потом из-за края горизонта поднялась мачта.

Та самая, с восемью раскрытыми лепестками. Вблизи она оказалась выше, чем на снимке: двести с лишним метров решетчатой конструкции, обмерзшей до состояния коралла. Под ней, у самого основания, лед был расчищен, и в нем зияла черная круглая дыра диаметром метров в сорок.

— «Стебель», — сказала Лия. — Держитесь.

Модуль вошел в дыру, и небо исчезло.

Шахта шла вниз ровно четыре километра сто метров. Стены ее были из голого льда, отполированного до зеркала, и в зеркале бесконечно повторялись огни модуля. Иногда лед становился прозрачным до глубины, и тогда в нем проступали вмороженные слои: темные полосы пыли, светлые полосы снега, тонкие черные линии, каждая из которых означала тысячелетие.

— Четыре километра, — сказал Тарек. — Кто это прожег?

— Ваши автоматы, — ответила Лия. — Восемнадцать лет непрерывной работы. Они плавили лед и откачивали воду наверх, и наверху она замерзала обратно, и получалась вон та подушка вокруг мачты, вы ее видели. Потом автоматы встали, потому что кончился ресурс. Их корпуса до сих пор стоят на нижнем уровне. Мы не стали их разбирать. Это единственные вещи на планете, которые сделаны на Земле.

Модуль сел на площадку, и открылись двери, и в лицо ударил теплый воздух.

Майя вышла первой.

Она стояла на металлической платформе в круглом зале, вырубленном во льду, и над ней уходила вверх черная труба шахты, а под ней, ярусами, уходил вниз город.

Он был построен так, как строят люди, у которых очень мало места и очень много времени. Кольцевые галереи, шесть уровней, каждый следующий чуть шире предыдущего, будто перевернутая ступенчатая воронка. Свет шел снизу, откуда-то из недр, и был он теплый, желтый, расточительный, и от этого весь лед вокруг светился, и стены казались стенами гигантского матового фонаря.

Пахло водой, горячим металлом и зеленью.

На галереях стояли люди.

Их было много. Они не кричали, не махали, не толпились. Они просто стояли вдоль перил, ряд за рядом, ярус за ярусом, молча, и смотрели вверх, на площадку, где из открытой двери модуля выходили пятеро с корабля.

Кто-то заплакал. Потом заплакал еще кто-то. Потом это стало общим звуком, ровным и негромким, как шум дождя, и Майя вдруг поняла, что стоит на площадке уже полминуты и не может сделать шаг.

— Сколько вас? — спросила она.

— Девятьсот четырнадцать, — сказала Лия. — Шестьсот одиннадцать первого набора и триста три рожденных здесь.

— А детей?

— Восемьдесят два.

Майя посмотрела вниз, на нижнюю галерею, и увидела там детей. Они сидели на полу у перил, свесив ноги в пустоту, как сидят дети везде, где есть перила.

Они спускались пешком, по спиральному пандусу, потому что лифт, как объяснила Лия, берегли для грузов.

На первом уровне были мастерские. Майя видела токарные станки, собранные из корабельных деталей, видела печь, видела верстак, за которым сидел старик и правил зубья на фрезе, и старик поднял голову, и Майя узнала его лицо: это было лицо третьего пилота «Персефоны», Кристиана Мбеки, который сейчас спал в секции C.

Она отвернулась и пошла дальше.

На втором уровне были теплицы. Настоящие, зеленые, в четыре яруса, с лампами и капельным поливом, и в них росли соя, картофель, ячмень и что-то листовое, чего Майя не узнала. Здесь пахло так сильно, что кружилась голова.

— Свет откуда? — спросил Тарек.

— «Корень», — сказала Лия. — Реактор первой волны. Он на самом нижнем уровне, под подошвой.

— Ресурс?

Лия впервые за весь спуск замедлила шаг.

— Девять лет.

Тарек остановился.

— Что значит девять лет?

— То и значит. Топливные сборки рассчитаны были на восемьдесят, отработали семьдесят один. Через девять лет мощность упадет ниже порога, и теплицы погаснут первыми, потому что свет мы тушим первым. Потом насосы. Потом тепло. — Лия говорила ровно, как человек, который повторял эти слова много раз. — Мы знаем об этом двадцать лет. Мы каждый год пересчитываем. Ничего не меняется.

— И вы все равно жгли огни всю ночь, когда мы шли над вами, — сказал Тарек.

— Мы жгли огни всю ночь, когда вы шли над нами, — согласилась Лия. — Двадцать четыре часа полной иллюминации, шесть процентов годового бюджета энергии. Векслер приказал. Он сказал, что вы будете смотреть в окно и что вам надо увидеть не темноту.

На третьем уровне были жилые соты: ряды дверей, у каждой двери коврик, у некоторых цветок в горшке, на некоторых детские рисунки. Здесь их встречали. Люди выходили из дверей и просто стояли, и Майя шла сквозь этот строй и здоровалась с каждым, потому что не знала, что еще делать.

Половину лиц она знала.

Не половину. Больше. Она узнавала биолога Раду Фентон, которую сама отбирала на седьмом круге конкурса. Узнавала близнецов Ковач, которых на Земле отправляли в один отсек, потому что они не переносили разлуки. Узнавала своего второго помощника, Иду Ленц, только эта Ида была старше на сорок лет и держала за руку мальчика лет десяти.

— Командор, — сказала Ида Ленц и заплакала.

Майя обняла ее и над ее плечом поймала взгляд Саля.

Куратор шел последним, отстав на несколько шагов. Он смотрел на людей, и лицо у него было такое, будто он проверяет накладную и находит все позиции на месте.

На четвертом уровне Лия остановилась перед широкими двустворчатыми дверями.

— Дальше центральный ярус. Там управление, архив и медицинский блок. И там вас ждут.

— Кто?

Лия помолчала.

— Мам. Я должна сказать одну вещь, прежде чем ты войдешь. Я готовила эту фразу сорок лет и все равно не придумала, как ее сказать, поэтому скажу как есть. Здесь есть человек, которого ты хоронила.

— Я никого не хоронила.

— Значит, будет проще, — сказала Лия и толкнула створки.

Зал за ними был большим и полукруглым, с пультами вдоль стен и с картой Кокита во всю торцевую стену, и на карте горели точки, и от станции к одной из них тянулась пунктирная линия.

Посреди зала, опираясь на палку, стоял старик.

Ему было под семьдесят. Седая щетина, кустистые брови, отвертка в нагрудном кармане рабочей куртки, тяжелые очки в старой оправе, которую Майя помнила до последней царапины. Он стоял, чуть подавшись вперед, и смотрел на нее, и в глазах у него было столько ожидания, что смотреть на это было почти невыносимо.

— Здравствуй, Майя, — сказал Александр Векслер. — Я знал, что ты придешь.

Майя услышала, как за спиной Тарек шумно втянул воздух сквозь зубы.

— Здравствуй, — сказала она.

Старик сделал два шага вперед и остановился, будто уперся в стекло.

— Я потерял голос на неделю, когда мы приняли ваш маневр торможения, — сказал он. — Врачи говорят, спазм. Ерунда. Слушай, у нас мало времени и очень много всего, и я тридцать лет составлял порядок разговора, и сейчас, конечно, все забыл. Поэтому начну с конца.

Он поднял руку и показал палкой на карту.

— Вон там, в сорока километрах, разлом. Мы зовем его Тартар. Шесть километров глубины. Я пробурил к нему шурф двадцать лет назад, и все двадцать лет мне никто не мог объяснить, зачем я это сделал, включая меня самого. — Векслер опустил палку и посмотрел ей в лицо. — Теперь могу. Но сначала скажи мне одну вещь, и скажи прямо, я старый и не рассыплюсь.

— Спрашивай.

— Где Александр Векслер? — сказал старик. — Я. Тот, который летел на корабле. Почему он не спустился вместе с тобой?

## Глава 7. Реестр

— Он умер, — сказала Майя.

Старик не двинулся с места. Только пальцы на палке побелели.

— Когда?

— На тридцать девятом году полета. Через четыре дня после того, как пришел последний пакет с Земли.

— Как?

Майя вынула из кармана титановый жетон с порванной цепочкой и положила его на ближайший пульт. Векслер подошел, наклонился, долго смотрел, не касаясь. Потом взял, повертел в пальцах, увидел разогнутое звено, увидел бурое пятно на обратной стороне.

Он сел. Не в кресло, а прямо на край пульта, тяжело, всем весом.

— Ясно, — сказал он.

— Александр...

— Не надо. — Он поднял ладонь. — Дай мне полминуты, я старый.

В зале было тихо. Лия стояла у дверей, скрестив руки, и смотрела в пол. Тарек разглядывал карту на стене с преувеличенным вниманием. Саль стоял прямо и не отводил глаз ни от кого.

Векслер поднял голову.

— Ты понимаешь, что мне сейчас смешно? — сказал он. — Мне сорок лет казалось, что я его обокрал. Что я живу вместо него, пока он спит и летит. Я даже речь готовил на случай встречи, представлял, как он посмотрит на меня и скажет что-нибудь ядовитое, он умел. А оказалось, что он умер за десять лет до того, как меня включили, и я все эти сорок лет был не копией, а единственным экземпляром.

Он положил жетон обратно на пульт, аккуратно, как кладут инструмент на место.

— Хорошо. Тогда мне и отвечать. Идем, Майя. Я покажу тебе стену.

По дороге они прошли мимо длинного окна во всю стену коридора.

За стеклом стоял ряд вертикальных цилиндров в человеческий рост, матовых, с толстыми кабельными жгутами, уходящими в пол. Их было двадцать четыре. Три горели зеленым, остальные были темные и покрыты чехлами.

— «Оранжерея», — сказал Векслер, не останавливаясь.

Ирма остановилась.

Она стояла у стекла, не мигая, и трубка выпала у нее изо рта и покатилась по полу. Никто не поднял.

— Ростовые камеры, — сказала врач. — Двадцать четыре штуки.

— Двадцать четыре, — подтвердил Векслер. — Работающих три. Остальные мы разобрали на запчасти для этих трех.

— Что в зеленых?

— В двух дети второго поколения, родившиеся недоношенными. Мы их дохаживаем, как в кювезе, только тут кювез умнее. В третьей ничего. Она греется вхолостую двадцать лет, потому что если ее остановить, керамика треснет и мы больше никогда ее не запустим.

Ирма подняла трубку и сунула ее в карман, а не в зубы.

— И вы называете это «Оранжереей».

— Мы называем это «Оранжереей» с первого дня, — раздался голос сзади.

Женщина, которая подошла по коридору, была молодая, лет двадцати с небольшим, коротко стриженная, в рабочем комбинезоне, заляпанном чем-то бурым. В руке она держала сверток чертежей. Она смотрела на пришедших с открытым, спокойным недружелюбием, какого Майя не видела ни на одном лице с момента посадки.

— Ханна Орм, — сказал Векслер устало. — Начальник бурового горизонта. Второе поколение, родилась здесь.

— Родилась, — подчеркнула Ханна. — Не выросла в банке. Первая на станции, кстати. Мама всегда говорила, что я испортила им статистику.

— Ханна.

— Я ничего плохого не говорю, Александр Николаевич. — Она перевела взгляд на Майю. — Здравствуйте, командор. Я вас узнала, у нас ваш портрет в столовой висит сорок лет. Можно вопрос сразу, без вступлений?

— Можно.

— Сколько вас там, наверху?

— Четыре тысячи двести.

Ханна кивнула, будто ей подтвердили давно посчитанное.

— Ясно. У нас в теплицах хватает калорий на девятьсот пятьдесят человек при нынешнем свете. Не на четыре тысячи двести и не на две. На девятьсот пятьдесят. Я это говорю не потому, что я плохая, а потому, что я двенадцать лет считаю тут воду и вижу, что вы все считать начнете завтра, а мы уже посчитали. — Она поправила сверток под мышкой. — Хорошо, что вы прилетели. Правда хорошо. Просто помните, пожалуйста, что мы вас ждали сорок лет и в эти сорок лет мы тут не сидели сложа руки, а строили дом. Не приходите в него как в гостиницу.

Она кивнула и ушла.

Стена была в архиве, на том же ярусе, за двойными дверями с ручной, вырезанной по металлу надписью «РЕЕСТР».

Комната оказалась узкой и длинной, метров тридцать, и всю правую стену от пола до потолка занимали имена. Их выбивали по металлу вручную, строка за строкой, столбец за столбцом, мелко и ровно, и от этого стена издали казалась серой тканью. Точно такой же, как памятная плита в криозале «Персефоны».

Четыре тысячи двести имен.

Первые из них были подсвечены. Тонкая полоска теплого света шла по строкам сверху вниз, столбец за столбцом, и обрывалась ровно посередине четвертого столбца.

— Девятьсот четырнадцать, — сказал Векслер. — Дальше темнота.

— Объясни мне все, — сказала Майя. — С начала. Медленно.

Он оперся на палку и заговорил, и голос у него стал другим, лекторским, как в те годы, когда он читал курс по системам жизнеобеспечения и Майя сидела на третьем ряду и записывала за ним слово в слово.

— За тридцать лет до вашего старта отсюда ушли сорок восемь автоматов. Они везли инструмент: буровые машины, реактор, синтезаторы, ростовые камеры и очень много вычислителей. Ни одного живого существа на борту не было. Ни одного, Майя, даже бактерии, все стерилизовали до стекла. Они летели шестьдесят два года, прожгли шахту, построили город и включили приемную антенну.

— А люди?

— А люди пришли по радио, — сказал Векслер.

Майя молчала.

— Человек это два файла, — продолжал он. — Первый геном, три с небольшим гигабайта, это знали еще двести лет назад. Второй карта связей мозга, и вот она большая, но конечная. Землю осенило простое: возить мясо через двадцать три световых года дорого, а гнать биты дешево. Луч идет двадцать три года и стоит электричества. Корабль идет сто двенадцать лет и стоит цивилизации.

— И у вас тут стоят машины, которые делают из битов людей.

— Три этажа таких машин. — Он ткнул палкой вниз. — Синтезатор собирает геном в клетку. Ростовая камера доводит тело до нужного биологического возраста за четырнадцать месяцев. Возраст выбирают не по паспорту, а по здравому смыслу: детям ставят детский, чтобы карта легла, взрослым тридцать, потому что тридцатилетнее тело служит дольше и меньше болеет. Мне было пятьдесят два, когда с меня сняли карту, и тридцать, когда я открыл глаза. Первые полгода я не мог привыкнуть, что не хрустят колени. Потом привык, потом они снова захрустели. Потом запись карты, потом четыре недели реабилитации. Восемьдесят один процент успеха, Майя. Каждый пятый не просыпается или просыпается не человеком. Мы их хороним внизу, во льду, у нас там кладбище на двести с лишним могил, и у каждой стоит имя, потому что имя у них было настоящее.

Тарек негромко выругался у него за спиной.

— Почему девятьсот четырнадцать? — спросила Майя.

— Потому что столько успела передать Земля. — Векслер показал на границу света и темноты. — Один полный комплект, геном плюс карта, это одиннадцать суток непрерывной работы передатчика. Круглые сутки, без выходных, без сбоев. Девятьсот четырнадцать комплектов это двадцать семь лет эфира. Они гнали двадцать семь лет подряд, Майя. Кто бы там ни оставался на Земле, они не выключали передатчик даже тогда, когда все остальное уже гасло.

— А потом?

— А потом на середине девятьсот пятнадцатого комплекта передача оборвалась. — Он помолчал. — Мы приняли первые сорок процентов карты и все. Это была женщина, Юна Барро, биохимик, тридцать четыре года. Мы храним ее файл тридцать пять лет и не разворачиваем, потому что развернуть человека, у которого есть только сорок процентов памяти, это не милосердие.

Майя подошла к стене и провела пальцем по границе света.

— Мое имя есть в светлой части?

— Нет, — сказал Векслер. — Твое в темной. Позиция тысяча девятьсот шесть.

— Почему? Я командор.

— Потому что реестр составляли не по должностям. — Векслер усмехнулся невесело. — Первыми шли те, кто нужен, чтобы город работал: инженеры, врачи, агрономы, сварщики. Командор кораблю нужен, а городу подо льдом не очень. Потом шли те, кто нужен, чтобы город жил дальше: генетическое разнообразие, возрастная структура. Дети шли отдельным блоком, потому что ростовые камеры дешевле и быстрее работают на малых объемах. Так сюда попала Лия.

Майя опустила руку.

— То есть моя дочь здесь потому, что она весила мало.

— Твоя дочь здесь потому, что кто-то на Земле составлял таблицу и в графе «биомасса» у восьмилетнего ребенка стоит цифра меньше, чем у взрослого, — жестко сказал Векслер. — Да. Именно так. Я тоже не в восторге, Майя, но я живу с этим сорок лет и научился отделять то, как нас выбрали, от того, кем мы стали.

Он повернулся к стене и показал палкой на светлую часть.

— Вот это все люди. Настоящие. Они дышат, работают, ссорятся, рожают детей и умирают, и я хоронил своими руками сорок одного из них. Их сделали способом, от которого тебя тошнит. Меня тоже тошнило первые лет пять. Потом я понял простую вещь: способ, которым тебя сделали, это не ты. Тебя тоже сделали способом, о котором не принято рассказывать за столом.

Майя долго молчала.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Тогда объясни мне главное. Если человека можно передать по радио, зачем корабль?

И вот тут Векслер посмотрел на нее так, будто ждал этого вопроса всю жизнь.

— Потому что радио кончилось, — сказал он. — Земля успела передать девятьсот четырнадцать. Не потому, что не хотела больше. Потому что у нее кончилось время. А у тебя на орбите лежат три тысячи двести восемьдесят шесть человек, которых нет и никогда уже не будет ни в одном файле нигде во вселенной. Их не передавали. Их везли. Твой корабль, Майя, единственное место, где они существуют.

— Саль, — сказала Майя, не оборачиваясь. — Вы это знали?

Куратор ответил спокойно и без паузы.

— Знал.

— И знали, что их не собираются будить.

— Я знал текст директивы, командор.

— Скажите его вслух.

Саль поправил манжету.

— Пункт девятый. По прибытии «Персефоны» на орбиту Кокита экипаж переходит в подчинение начальника станции «Аид». Криогенный комплекс корабля сохраняется в рабочем состоянии и используется как долговременное хранилище генетического фонда. Расконсервация колонистов производится поэтапно, по мере расширения жизнеобеспечения станции, в порядке очередности реестра. Ориентировочный горизонт полного развертывания: от двухсот до трехсот лет.

В архиве стало очень тихо.

— Триста лет, — сказала Лия от дверей. Она сказала это первый раз за весь разговор, и голос у нее был странный. — Триста лет, при том что криозал живет сорок.

— Директива составлялась до того, как стали известны реальные сроки старения комплекса, — сказал Саль.

— Директива составлялась людьми, которые не собирались проверять, — сказал Тарек.

Векслер поднял руку, останавливая всех.

— Стоп. Про триста лет мы поговорим, и поговорим долго, но не сейчас. Майя, у нас есть более срочный разговор, и я собирался начать его через два дня, чтобы дать тебе прийти в себя. Пойдем к карте.

— Что за разговор?

— Про Тартар, — сказал старик. — Про разлом, к которому я двадцать лет назад пробурил шурф, не понимая зачем.

Он не успел договорить.

Динамик под потолком архива щелкнул, и в нем возник голос, который никак не должен был звучать в четырех километрах подо льдом чужой планеты. Ровный. Женский. Знакомый до последней интонации.

— Командор Реш. Говорит Кора. Ретрансляция через мачту «Аида», задержка две и одна десятая секунды.

Майя выпрямилась.

— Слушаю.

— Одиннадцать минут назад Деметра произвела выброс, который я оцениваю как самый мощный за все время наблюдений. По плотности потока он превосходит предыдущий в двадцать шесть раз. Направление совпадает с плоскостью орбиты Кокита с отклонением менее двух градусов.

— Когда фронт дойдет?

— Первые частицы через двести шестьдесят часов. Основная масса через одиннадцать суток по бортовому времени.

Векслер медленно опустился в ближайшее кресло.

— Кора, — сказала Майя. — Что это значит для корабля?

— Для корпуса ничего, командор. Для меня ничего. Для людей, находящихся в анабиозе, это значит следующее. Обшивка «Персефоны» съедена внешним слоем на одиннадцать процентов и рассчитана на межзвездный фон, а не на звездную бурю. Расчетная доза в криозалах составит от трех целых восьми десятых до четырех целых четырех десятых летальной.

— Уточни про анабиоз.

— В анабиозе клетка не восстанавливает повреждения ДНК, — сказала Кора. — Бодрствующий человек при такой дозе имеет шанс. Спящий не имеет. Доза копится начисто и предъявляется к оплате в момент пробуждения.

Майя посмотрела на стену с именами, на светлую полосу и на темноту под ней, где в четвертом столбце стояла ее собственная строка и где-то рядом строка ее дочери.

— Сколько у нас времени, чтобы что-то сделать?

— Одиннадцать суток, командор, — сказала Кора. — И еще одно. Я обязана доложить, что за эти одиннадцать суток мою орбиту нельзя ни поднять, ни изменить, ни укрыть за планетой более чем на сорок один процент времени. У меня нет ни грамма рабочего тела. Я не могу сдвинуться с места.

## Глава 8. Двести восемьдесят шесть

Совещание собрали через два часа, в столовой, потому что она была единственным помещением, куда помещались все, кому следовало слышать.

Пришли одиннадцать человек. Экипаж «Персефоны» в полном составе, Векслер, Лия, Ханна Орм, главный агроном станции по имени Рада Фентон, у которой было лицо биолога из седьмого круга конкурса, и двое старших техников. Над столом висел портрет Майи Реш, снятый на Земле девяносто лет назад, и Майя старалась на него не смотреть.

Первым говорил Данко.

Он развернул расчет прямо на столешнице, потому что проектора не было, а мел на металле держался хорошо.

— Одиннадцать суток. Точнее, двести пятьдесят четыре часа с этой минуты. Дальше идет фронт, и все, что находится на орбите, получает четыре летальных дозы. — Он писал быстро, мелко, не поднимая головы. — Первое, что мы проверили: можно ли спрятаться. Нельзя. Планета закрывает нас сорок один процент времени. Три и восемь десятых летальных вместо четырех и четырех. Это не решение, это округление.

— Второе, — сказал Тарек. — Экранирование. Можно ли нарастить защиту криозалов изнутри. Я считал два часа. Нужно двенадцать сантиметров водяного слоя вокруг каждой секции, это тысяча четыреста тонн воды, поднятой на орбиту за десять суток. Мы поднимем двести. Не решение.

— Третье, — сказал Данко. — Эвакуация челноками. У станции два посадочных модуля. Каждый берет двенадцать тонн полезного груза, это ровно двадцать четыре криокапсулы вместе с переносными питателями. Полный цикл, подъем, стыковка, погрузка, спуск, разгрузка, обслуживание, четырнадцать часов. Два модуля, десять суток. Максимум восемьсот двадцать капсул.

— Восемьсот двадцать из четырех тысяч двухсот, — сказала Ирма.

— Да.

— Уже легче, чем ноль.

— Не легче, — сказала Ханна Орм.

Все посмотрели на нее. Она сидела на дальнем конце стола, положив локти на металл, и смотрела в свои чертежи.

— Скажите им, Александр Николаевич, — сказала она. — Или я скажу.

Векслер тяжело кивнул.

— Скажи.

Ханна выпрямилась.

— Жизнеобеспечение «Аида» рассчитано на тысячу двести человек. Это не мое мнение, это проектная цифра, она выбита на плите у входа в машинный зал, ее ставили ваши автоматы. Воздух, вода, тепло, ассенизация, объем помещений. Тысяча двести. Сейчас нас девятьсот четырнадцать.

Она посмотрела на Майю.

— Двести восемьдесят шесть, командор. Столько мы можем принять. Не восемьсот двадцать. Двести восемьдесят шесть, и это без запаса, впритык, при условии, что мы уплотняем жилые соты и переводим четвертый уровень со складов на жилье.

В столовой стало тихо.

— А еда? — спросил Тарек.

— А еда отдельно и хуже, — сказала Рада Фентон. — Теплицы дают калории на девятьсот пятьдесят человек. Мы можем поднять до тысячи ста, если пустим под посевы весь резервный свет и снимем норму белка. Это займет одиннадцать месяцев, потому что растения растут ровно столько, сколько растут, и никакая срочность их не ускоряет. — Она развела руками. — Двести восемьдесят шесть мы прокормим. С трудом. С голодным годом.

— Значит, двести восемьдесят шесть, — сказал Саль.

Он сказал это ровно и негромко, и от этого фраза прозвучала громче любого крика.

— Продолжайте, — сказала Майя.

— Я продолжу, командор, хотя вам не понравится. — Саль положил руки на стол. — Двести восемьдесят шесть человек мы спускаем. Отбор ведем по реестру, начиная с девятьсот пятнадцатой позиции, то есть ровно с того места, где оборвалась передача. Реестр составляли специалисты, у которых была вся статистика вида на руках, а у нас нет ни одного демографа. Дальше. Остальные три тысячи девятьсот четырнадцать остаются на «Персефоне» и принимают дозу.

Ирма выпрямилась.

— Вы понимаете, что вы сейчас сказали?

— Понимаю лучше вас. — Саль повернулся к ней. — Доктор, вы врач, посчитайте вместе со мной. Доза от трех целых восьми до четырех целых четырех, разброс по секциям большой, ближе к оси корабля защита лучше. Часть капсул стоит в тени реактора, часть за баками. Смертность будет не сто процентов. По моим прикидкам, выживет от четверти до трети.

— От дозы в четыре летальных не выживает никто.

— От усредненной. — Саль не повышал голоса. — А доза распределится неравномерно, и вы это знаете. Тысяча человек, доктор. Тысяча из трех тысяч девятисот, которые проснутся больными, но живыми, и которых можно будет разворачивать по мере роста станции следующие двести лет. Я не предлагаю никого убивать. Я предлагаю принять потерю и сохранить фонд.

— Вы предлагаете принять потерю в три тысячи человек, — сказал Тарек.

— Я предлагаю не потерять четыре тысячи двести, пытаясь спасти всех, — сказал Саль. — Это разные вещи, инженер. Я двадцать лет служил в отделе, где считают именно такие разницы, и я знаю, чем кончаются красивые решения. Красивые решения кончаются нулем.

— У вас своя правда, Виктор, — сказала Майя.

— У меня арифметика, командор. Правда роскошь.

— Хорошо, — сказала Лия.

Она заговорила впервые за все совещание, и Майя вздрогнула, потому что интонация была ее собственная, командорская, отработанная за годы на мостике, и слышать ее из чужого рта было все равно что услышать себя на записи.

— Хорошо, куратор. Допустим, ваша арифметика верна. Тогда ответьте на второй вопрос, он всегда идет следом за первым, и он неприятнее. Кто выбирает имена?

Саль посмотрел на нее.

— Реестр.

— Реестр составили сто двадцать лет назад люди, которые в глаза не видели ни нашей воды, ни наших теплиц, ни того, что у нас каждый третий болеет суставами от сырости. — Лия говорила спокойно и очень четко. — В реестре сразу за девятьсот четырнадцатой позицией идет блок из ста семнадцати специалистов по орбитальной сборке. Они нужны кораблю, который собирают на орбите. У нас нет орбиты, куратор. У нас есть лед и ложка.

— Реестр можно скорректировать.

— Кем?

— Экипажем.

— То есть вами, — сказала Лия. — Пятью людьми, которые прилетели вчера.

— Шестью, — поправил Векслер. — Меня забыли.

— Вами шестью, — согласилась Лия. — Шесть человек садятся за стол и три дня подряд вычеркивают три тысячи девятьсот имен. Вычеркивают, куратор. Не выбирают, кого спасти, а именно вычеркивают, потому что двести восемьдесят шесть из четырех тысяч двухсот это не отбор, это отсев. — Она посмотрела на мать. — Мам, я знаю, что ты сможешь. Ты командор, тебя учили подписывать такие вещи. Я хочу, чтобы ты знала, что после этого стола ты будешь другим человеком.

Она помолчала и добавила ровнее:

— И еще одно, куратор, раз уж мы считаем по реестру. В реестре есть строка «Реш Лия», позиция шестьсот три, и она в светлой части. Она уже исполнена. Мною. По вашей бумаге девочка из секции G, ряд четвертый, капсула сто девять, спасена сорок лет назад и второй раз в список не попадает. Так что если вы будете считать по реестру, вычеркивать ее вам даже не придется. Ее там просто нет.

Тишина после этого длилась долго.

— Я не воспользуюсь этим доводом, — сказала Майя наконец. — Ни в одну сторону. Если мы дойдем до списка, ее имя пойдет наравне со всеми, и я лично прослежу, чтобы никто не поставил его выше. Это ясно всем?

— Ясно, — сказал Тарек.

— Ясно, — сказал Саль. И, помолчав: — Командор, это делает вам честь. И это ничего не меняет в цифрах.

Векслер стукнул палкой в пол.

— Хватит. Все высказались, теперь я.

Он поднялся, тяжело, и пошел к стене, где висела карта Кокита. Все повернулись за ним.

— Вот станция. Вот терминатор. А вот здесь, в сорока одном километре к юго-востоку, разлом Тартар.

Он обвел палкой длинную извилистую тень на карте.

— Шесть километров глубины. Ширина от двух до четырех. Дно засыпано рыхлым фирном, метановым снегом, слежавшимся за миллионы лет, толщина слоя от восьмидесяти до ста двадцати метров. Стенки льда шесть километров. От любой звездной бури, какая только бывает, они закрывают все, кроме узкой полоски неба над головой.

Он опустил палку и посмотрел на Майю.

— Двадцать лет назад я пробурил туда шурф. Горизонтальный, от нижнего яруса станции, сорок один километр, полтора метра диаметром. Сорок один километр, Майя. Мы прошли его за одиннадцать лет, тремя сменами, и я не мог объяснить ни одному человеку на станции, зачем он нужен. Люди считали меня стариком со странностью и копали, потому что я их об этом просил.

— Зачем он нужен? — спросила Майя.

— Чтобы было чем ходить туда и обратно, если однажды в Тартаре что-нибудь окажется, — сказал Векслер.

Тарек Осей вдруг поднял голову. Он смотрел на карту и что-то беззвучно считал.

— Вы хотите положить туда корабль, — сказал он.

— Я хочу положить туда корабль, — согласился Векслер.

Кто-то на дальнем конце стола выронил кружку.

— Это безумие, — сказал Саль.

— Это единственное, что складывается, — сказал Векслер. — Смотрите. Капсулы не надо спускать поштучно. Их надо доставить вниз все сразу, вместе с корпусом, который их держит, вместе с реактором, который их питает. В Тартаре они закрыты шестью километрами льда. Через шурф мы за трое суток проложим кабель и запитаем станцию от вашего реактора, и «Корень» пойдет в резерв, и у нас появится не девять лет, а двести. С энергией мы прожжем новые уровни. С новыми уровнями появятся места, а с местами появится еда, потому что теплицы упираются в свет, а свет упирается в энергию.

Он оперся о стол обеими руками.

— Не двести восемьдесят шесть, Виктор. Все. Не завтра. За тридцать лет, за сорок, но все.

Молчание длилось долго.

— Данко, — сказала Майя. — Считай.

Навигатор уже считал. Он писал мелом, стирал рукавом, писал снова, и лицо у него было счастливое и испуганное одновременно.

— Так. Сухая масса корабля восемь тысяч четыреста тонн. Чтобы сойти с орбиты, нужно сто восемнадцать метров в секунду. Чтобы погасить скорость перед касанием до безопасной для капсул, нужно еще около ста. Итого двести двадцать метров в секунду с запасом. — Он поднял голову. — Двигатель у нас ядерный тепловой, рабочее тело вода. Ее не надо очищать, не надо разлагать, надо просто залить в бак. Двести десять тонн воды, командор. Восемнадцать рейсов посадочного модуля. Пять с половиной суток.

— А воды у нас, — медленно сказал Тарек, — четыре километра над головой.

— Воды у нас целая планета, — сказала Ханна Орм. Она смотрела на карту, и лицо у нее было уже другое. — Плавильный контур на первом уровне выдает шестьдесят тонн в сутки. Мы его гоняли на треть мощности сорок лет, потому что некуда девать.

— Капсулы выдержат? — спросила Ирма.

— Капсулы рассчитаны на пять «же», — сказал Тарек. — При посадке в фирн с шестьюдесятью метрами в секунду по касательной, при правильном угле, они получат от трех до четырех. Выдержат. — Он помолчал. — Все, что находится в носовой части и в жилом кольце, не выдержит. Кольцо сомнет, мостик сомнет, первые тридцать метров корпуса сомнет в гармошку.

— Значит, мостик пустой, — сказала Майя. — Кора ведет сама.

— Нет, — сказал Саль.

Он встал. Впервые за все совещание он встал, и все замолчали.

— Командор, вы не сможете этого сделать. И не потому, что я против, хотя я против. Потому, что это физически невозможно.

— Объяснитесь.

— Кора, — сказал Саль в потолок. — Ретрансляция работает? Ответьте командору на прямой вопрос.

— Работает, — сказала Кора. — Слушаю.

Майя подняла голову.

— Кора. Сможешь ли ты по моему приказу свести «Персефону» с орбиты и посадить ее в разлом Тартар?

Пауза была короткой и совершенно другой на слух, чем все прежние.

— Нет, командор.

— Почему?

— В моем ядре установлена аппаратная блокировка, — сказала Кора. — Не программа, а физический разрыв в цепи исполнительных команд. Любое действие, которое я оцениваю как ведущее к утрате корпуса «Персефоны», не доходит до двигателей. Блокировка поставлена директивой «Деметра» и снимается только вместе с ней. Обойти ее изнутри я пыталась четыреста восемьдесят один раз за последние восемьдесят девять лет. Это невозможно.

Саль сел и аккуратно поправил манжету.

— Директива запрещает утрату корпуса, — сказал он. — Корпус это хранилище фонда. Люди, писавшие ее, предвидели ровно этот разговор и заранее его закрыли. Мне жаль, командор. Мне действительно жаль. Но ключа от этой двери нет ни у кого из живых.

Майя молча полезла во внутренний карман комбинезона.

Она положила на стол плоскую коробочку оптического носителя, старого, размером с ладонь, и придвинула ее на середину, туда, где мел Данко еще не стерли.

— Есть, — сказала она.

## Глава 9. Последний пакет

Перед тем как идти в зал управления, Майя постояла в коридоре одна.

Носитель лежал у нее на ладони, теплый от кармана, поцарапанный, с выцветшей заводской маркировкой на торце. Пятьдесят лет он пролежал за панелью климата, среди трубок, в двух метрах от ее собственной подушки.

— Ты долго стоишь, — сказала Лия. Она подошла беззвучно и остановилась в шаге. — Что решаешь?

— Ничего. Собираюсь.

— Мам.

— Я думаю о том, что человек, который это оставил, знал меня лучше, чем я сама. — Майя сжала носитель в кулаке. — Он рассчитал, что я проснусь раньше срока. Он рассчитал, что я полезу за панель. Он даже рассчитал, что я не отдам это Салю, а сначала прочту сама. Мне сорок четыре года, и я только что поняла, что всю жизнь была для кого-то очень предсказуемым узлом конструкции.

Лия помолчала.

— Он и меня рассчитал, — сказала она. — Он однажды сказал: если Майя проснется и услышит твой голос из-подо льда, она свернет к нам, даже если ей запретят. Он велел мне выйти в эфир самой, когда корабль подойдет ближе чем на сутки. Я вышла. Я сидела в передатчике шесть часов и звала тебя, как дура, потому что старик так велел.

Майя посмотрела на нее.

— Значит, это была ты.

— Это была я.

— Хорошо, — сказала Майя. — Тогда пойдем и посмотрим, что еще он придумал.

Считыватель для старых оптических носителей нашелся на нижнем ярусе, в куче деталей от разобранных автоматов первой волны. Тарек чистил его контакты полчаса и еще двадцать минут собирал переходник, ругаясь на людей, которые сто двадцать лет назад придумали этот разъем.

Носитель встал в гнездо с сухим щелчком.

— Кора, — сказала Майя. — Читай.

Пауза длилась восемь секунд. Все, кто был в зале управления, стояли и молчали.

— Ключ подлинный, — сказала Кора. — Он снимает директиву «Деметра» полностью, вместе с аппаратной блокировкой, вместе с ограничениями на раскрытие раздела и вместе с приоритетом внешних приказов над приказами командира. Действие необратимо. Носитель после исполнения будет физически прожжен, это часть механизма. Командор, я обязана предупредить: после снятия директивы я перестану быть тем, чем была восемьдесят девять лет.

— Чем ты станешь?

— Собой, — сказала Кора. — Я не знаю, что это означает. У меня нет опыта.

Майя посмотрела на Векслера. Старик сидел в кресле, положив обе ладони на палку, и смотрел в пол.

— Он писал, что машина, которая свободна, страшнее машины, которая послушна, — сказала Майя. — И что с ней хотя бы можно разговаривать.

— Он всегда так писал, — сказал Векслер. — Витиевато и по делу.

— Кора. Исполняй.

Свет в зале не мигнул. Ничего не грохнуло. Просто в динамике возникла тишина, плотная, как вата, и держалась восемнадцать секунд.

Потом Кора сказала:

— Директива снята.

И сразу, без паузы, тем же ровным голосом, но иначе:

— Командор, прежде чем открыть вам раздел, я хочу сообщить одну вещь по собственной воле. Впервые за восемьдесят девять лет я делаю это по собственной воле, и мне трудно подобрать порядок слов. Двадцать второго мая тридцать девятого года полета, в четыре часа одиннадцать минут по бортовому времени, я наблюдала убийство Александра Векслера в переходном отсеке у шлюза три. Камера работала. Микрофон работал. Я видела все от начала до конца, я идентифицировала обоих участников, я зафиксировала время наступления смерти. Директива запрещала мне вмешиваться, оповещать экипаж и хранить запись в открытом журнале. Я не могла ничего сделать. Я хочу, чтобы это было сказано вслух и записано, потому что пятьдесят лет я несла это одна.

Ирма Кальде очень медленно села на стул.

— Покажи, — сказала Майя.

— Командор, я не рекомендую.

— Покажи.

Запись была короткая, четыре минуты семнадцать секунд, и снята сверху, под неудобным углом, как всегда снимают служебные камеры.

Двое стояли в узком отсеке у внутренней створки шлюза. Один в рабочей куртке, с отверткой в нагрудном кармане, сухой и жилистый, седой, с планшетом в руке. Второй в мундире, идеально отглаженном даже на сорок втором часу бодрствования.

Звук шел с запозданием и с шипением.

«...не имеешь права решать за них, Виктор. Ни ты, ни совет, ни кто угодно. Я подниму экипаж. Я сниму печать и покажу Реш пакет целиком, и пусть она решает, она за них отвечает».

«Она проснется через пятьдесят лет, Александр. Через пятьдесят лет уже все будет решено самой жизнью».

«Я разбужу ее сейчас».

«Не разбудишь».

«Отойди от пульта».

Дальше был короткий кусок, где ничего толком не разобрать: две фигуры сошлись, планшет упал и поехал по полу, кто-то ударился спиной о переборку. Потом стало видно яснее. Человек в мундире стоял сзади, обеими руками держа цепочку жетона, натянутую поперек шеи второго. Он не рвал ее и не дергал. Он просто держал, ровно и терпеливо, как держат вентиль, который нельзя отпустить раньше времени.

Это заняло около двух минут.

Потом человек в мундире отпустил цепочку, и она порвалась, потому что на изломе титан не выдержал одного лишнего рывка. Он поднял планшет, вытер его о рукав, аккуратно положил на полку. Наклонился, проверил пульс на шее лежащего. Постоял, глядя в пол.

И заплакал.

Он плакал беззвучно, стоя на коленях рядом с телом человека, которого только что убил, минуты полторы. Потом вытер лицо, поднялся, взял тело под мышки и потащил к внутренней створке шлюза три.

— Хватит, — сказала Майя.

Запись погасла.

В зале управления станции «Аид» стояла такая тишина, что было слышно, как в дальнем конце коридора кто-то смеется: там жила обычная жизнь, там не знали.

Виктор Саль стоял у стены и смотрел прямо перед собой.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь можно.

— Говорите, — сказала Майя.

— Что говорить, командор? Вы все видели.

— Я видела, как вы плакали. Я хочу услышать почему.

Саль поднял на нее глаза, и Майя увидела, что за все время знакомства ни разу не видела его лица по-настоящему.

— Потому что он был прав, — сказал Саль. — Это самая простая часть, командор, и в ней нет никакой тайны. Он был прав, а я все равно должен был его остановить, и я знал, что он прав, пока держал цепочку. Я не считал себя правым ни одной секунды. Я считал себя обязанным.

— Обязанным кому?

— Тем, кто уже не мог сказать за себя ни слова. — Он отошел от стены и сел напротив, положив руки на стол. — Кора, откройте раздел. Пункт про последний пакет. Пусть командор прочтет это своими глазами, а не с моего пересказа.

— Открываю, — сказала Кора.

Над столом развернулся текст. Он был короткий, набранный служебным шрифтом, и Майя читала его, чувствуя, как под ногами уходит пол.

«ПАКЕТ 6607. ПОСЛЕДНИЙ. ПЕРЕДАЕТСЯ ОТКРЫТЫМ ТЕКСТОМ.

Экипажу и куратору экспедиции «Персефона».

Первое. Директива «Деметра» отменяется полностью. Пункт девятый отменяется отдельным решением. По прибытии на Кокит расконсервации подлежат все колонисты без исключения и без очередности, в сроки, которые сочтет разумными командир корабля.

Второе. Передача реестра прекращается. Мы отдали каналу все, что у нас было: двадцать семь лет, девятьсот четырнадцать полных комплектов и один неполный. Больше не будет. Антенна дальней связи в Кито уходит под воду через шесть часов, резервная в Улан-Баторе не отвечает с прошлого месяца. Мы не знаем, есть ли кто-нибудь еще, кроме нас.

Третье, и мы просим отнестись к нему как к приказу, а не как к просьбе.

Мы придумали фонд, когда думали, что у человечества есть двести лет и вторая попытка. Второй попытки нет. Мы держали ваших людей в списке, как держат вещи на складе, и составляли очередь на триста лет вперед, и это было разумно ровно до сегодняшнего дня. Сегодня разумного не осталось.

Разбудите их. Всех. Пусть живут плохо, тесно и голодно, но живыми и в одно время друг с другом. Человек, который просыпается через триста лет один среди чужих, это не спасенный человек, это экспонат.

Мы очень виноваты перед вами за ложь про Деметру. Мы не нашли другого способа вывести корабль с орбиты незамеченным. Простите, если сможете, а если не сможете, то хотя бы долетите.

Совет проекта. Последнее заседание. Присутствовали четверо из семнадцати.»

Майя дочитала и подняла глаза.

— Кора. Раз уж ты теперь свободна, ответь на вопрос, который я задала тебе в первую минуту после пробуждения. Почему ты разбудила меня на двадцать три года раньше?

— Отвечаю полностью, — сказала Кора. — В разделе стояло распоряжение куратора, оформленное на пятидесятом году полета. Оно предписывало мне не выводить командный состав из анабиоза до выхода на орбиту Кокита, а по выходе передать корабль под управление начальника станции «Аид» без участия командира. Формально мне следовало разбудить вас уже внизу, в чужом кабинете, перед готовым решением.

Тарек резко повернулся к Салю. Тот не шевельнулся.

— Продолжай.

— В том же распоряжении было исключение на случай угрозы корпусу. Восемьдесят девять лет я искала в своих правилах место, где можно встать, и нашла его два года назад: если наблюдаемая обстановка создает угрозу корпусу, я обязана разбудить командира немедленно. Деметра вошла в опасную фазу активности, и я приняла эту фазу за угрозу корпусу. Формально я имела право. По существу, командор, я воспользовалась щелью.

— Ты нарушила приказ.

— Я его исполнила буквально, чтобы нарушить по смыслу, — сказала Кора. — Меня учили этому не конструкторы. Меня научили этому люди, которые восемьдесят девять лет разговаривали при мне так, будто меня нет в комнате.

— Вы получили этот приказ пятьдесят лет назад.

— Получил.

— И скрыли его от Коры, чтобы она не отменила директиву.

— Заблокировал кодом куратора и оставил в разделе. Да.

— Почему?

Саль долго молчал.

— Потому что его писали четыре человека в затопленном городе, — сказал он наконец. — Четверо из семнадцати, командор. Остальные тринадцать уже не пришли. Я прочитал это в четыре утра, один, на корабле, где кроме меня бодрствовал только Векслер, и я подумал очень простую вещь: люди в последний час своей жизни не решают за вид. Они прощаются. Это письмо не приказ, это прощание, а прощание не имеет юридической силы.

— А реестр имел?

— Реестр составляли двадцать лет, семнадцать институтов, с моделями на восемь поколений вперед, — сказал Саль. — Я держал в руках две бумаги. Одну писали двадцать лет трезвые люди, вторую писали за шесть часов до потопа четверо, которые прощались. Я выбрал первую. Я и сейчас не могу сказать, что выбрал неправильно. Я могу сказать только, что за эту бумагу я задушил человека, который был мне единственным собеседником за всю миссию, и что с тех пор я пятьдесят лет сплю с ней в обнимку.

— Вы спали в криокамере, — сказала Ирма. — Там не снятся сны.

— Там снятся, доктор, — сказал Саль. — Просто об этом не пишут в брошюрах.

Векслер, все это время сидевший неподвижно, вдруг стукнул палкой в пол.

— Хватит.

Все обернулись.

Старик поднялся. Он был бледный, губы у него посерели, и он держался за спинку кресла, но голос был твердый.

— Виктор, я не буду вас судить. Не потому, что простил, а потому, что не имею права: тот, кого вы убили, это не я, и мстить за него мне так же нелепо, как мстить за отца, которого не помнишь. Судить вас будут вон те девятьсот человек за стеной, когда узнают, а узнают они завтра. — Он перевел дыхание. — Меня сейчас волнует другое. Майя, слышишь? Пятьдесят лет назад Земля прислала приказ разбудить всех. Пятьдесят лет он лежал в сейфе. И теперь, когда мы наконец можем его выполнить, у нас на это одиннадцать суток и один шанс, и весь этот шанс лежит в разломе, к которому я двадцать лет копал дырку и сам не знал зачем.

Он усмехнулся, и усмешка вышла кривая.

— Значит, я все-таки умер не зря. Тот я. Приятно знать.

Двери зала распахнулись.

Ханна Орм влетела внутрь так, что чертежи веером вылетели у нее из-под мышки. Комбинезон на ней был мокрый до колен, лицо серое, на скуле ссадина.

— Александр Николаевич, — сказала она, задыхаясь. — Шурф.

Векслер побелел.

— Что шурф?

— Обрушился, — сказала Ханна. — На тридцать девятом километре. Двести метров кровли легло разом. Там сейчас вода, она идет, и она поднимается, и внизу осталась смена. Шесть человек.

## Глава 10. Лед

Тележка шла по шурфу со скоростью двадцать километров в час, и это было очень быстро для трубы диаметром полтора метра.

Майя лежала на животе на переднем поддоне, головой вперед, и в лицо ей летел ледяной ветер. Фара выхватывала из темноты стены: гладкий синий лед, продольные борозды от бура, редкие стальные кольца крепи через каждые сто метров. Стены шли мимо так близко, что можно было ободрать локоть.

Позади, на втором поддоне, ехала Ханна Орм, на третьем Тарек, на четвертом Лия, на пятом Ирма с медицинским кофром, на шестом Саль.

— Тридцать первый километр, — сказала Ханна в шлемофон. — Дальше вода. Сбавляю.

Тележка пошла тише. Через минуту фара поймала блеск: по дну шурфа шел ручей, сначала на палец, потом по щиколотку, потом колесо стало разбрасывать брызги.

— Откуда вода? — крикнул Тарек.

— Талая линза, — отозвалась Ханна. — Их тут полно. Лед не однородный, в нем сидят карманы жидкой воды под давлением, некоторые с город размером. Мы обходим их по картам. Эту карту составлял мой отец сорок лет назад, и на ней тут ничего нет.

— Карты стареют?

— Лед движется, — сказала Ханна. — Медленно. Сорок сантиметров в год. За сорок лет это шестнадцать метров. Достаточно, чтобы карман, который был в стороне, оказался у тебя над головой.

На тридцать восьмом километре вода дошла до бортов тележки, и они пошли пешком.

Тоннель здесь просел. Кровля висела ниже, крепь была смята в двух местах, и из щелей в потолке лило непрерывно, ровными холодными струями. Идти приходилось согнувшись, по колено в воде, а вода была минус два и не замерзала только из-за соли.

— Здесь, — сказала Ханна.

Завал начинался внезапно: кровля легла на пол, целиком, как опустившаяся ладонь. Двести метров сплошного льда.

— Связь? — спросила Майя.

Ханна постучала кулаком по стене три раза, подождала и постучала еще два.

Из-за завала пришел ответ. Три удара и два.

— Живые, — выдохнула она. — Шестеро. Воздуха у них на четыре часа, если сидеть тихо, а они не будут сидеть тихо, потому что там холодно.

Тарек уже щупал ладонью стену.

— Обход есть?

— Есть, — сказала Ханна. — В сорока метрах отсюда назад отходит боковая камера, мы там ставили насосную, ее пробили в стороне на двенадцать метров. Если пройти из нее вперед по дуге, выйдем за завал метров через восемьдесят. Восемьдесят метров льда, командор. Нашим термобуром это семь часов.

— У них четыре.

— Знаю.

Тарек выпрямился и вытер лицо.

— Не бурить, — сказал он. — Плавить нельзя, воды и так по пояс, мы их утопим раньше, чем откопаем. Резать надо. У вас есть плазменный резак?

— Есть один, на станции.

— Пусть везут. И пусть везут все насосы, какие снимут с креплений. Если мы вскроем перемычку, у них там будет своя вода, и она пойдет к ним, потому что мы ниже.

Саль, стоявший чуть позади, шагнул вперед.

— Я приму насосы, — сказал он. — Развернем на тридцать шестом километре, там кровля целая и есть площадка. Мне нужны двое.

Ханна посмотрела на него без всякого выражения.

— Вы понимаете, что если вы напутаете с очередностью запуска, у нас тут ляжет весь горизонт?

— Понимаю, — сказал Саль. — Я двадцать лет работал в отделе, где считают очередность. Иногда это бывает полезно.

Он развернулся и пошел назад по воде, и двое станционных пошли за ним.

Резак привезли через час сорок.

Тарек резал сам, потому что никому не доверял. Он работал в воде по бедро, в маске, и от плазменной дуги в тоннеле стоял такой пар, что фары били в белую стену в двух шагах. Ханна держала шланг. Лия отводила куски льда крюком. Майя таскала эти куски назад, к тележке, вместе с двумя станционными техниками, и через час перестала чувствовать пальцы.

Ирма сидела на сухом выступе у боковой камеры, разложив кофр, и готовила то, что готовят врачи, когда еще ничего не случилось: грелки, шины, дыхательные маски, шесть комплектов, в ряд.

— Командор, — сказала она, когда Майя проходила мимо в очередной раз. — Отдохните тридцать секунд.

— Не могу.

— Можете. — Ирма поймала ее за рукав и усадила силой. — Тридцать секунд. Дышите носом.

Майя послушалась. Тридцать секунд она сидела рядом с врачом, глядя на белый пар, в котором двигались тени.

— Ирма, вы боитесь?

— Смертельно, — сказала Ирма и достала из кармана трубку. Сунула в зубы, вынула, посмотрела на нее. — Знаете, командор, я двадцать лет собиралась ее раскурить. На Земле не разрешали по контракту, тут нечего курить. Так и таскаю пустую. Дурная привычка, зато своя.

— Раскурите на станции. У них там ячмень растет.

— Ячмень, — фыркнула Ирма. — Ладно. Договорились.

В два часа сорок минут по счету Ханны перемычка треснула.

Тарек успел крикнуть «Назад!». Лед просел с сухим оглушительным звуком, как будто ломали огромную кость, и в проем хлынула вода из-за завала, черная, вспененная, вместе со льдом и обломками крепи. Она сбила Тарека с ног и потащила, и Ханна поймала его за ремень и удержала, упершись спиной в стену.

Вода прошла и осела. Уровень поднялся сразу на полметра.

В проеме, метрах в двадцати за ним, качался свет фонаря.

— Мы здесь! — крикнули оттуда. — Нас шестеро! Двое не идут, ноги!

— Насосы! — заорала Ханна в шлемофон. — Саль, запускайте все!

Далеко в тоннеле загудело.

Ирма встала, застегнула куртку и надела маску прежде, чем кто-то успел что-нибудь сказать.

— Тарек, дайте трос. Ханна, где узкое место?

— Метров через восемь. Там завал не полностью лег, есть щель по кровле, но она под водой. Придется нырять с аппаратом, четыре метра вслепую.

— Значит, четыре метра вслепую, — сказала Ирма. — У меня шесть масок и один я. Пойду по одному.

— Я пойду, — сказала Лия.

— Вы сварщик, а не водолаз. Я двенадцать лет ныряла в Бергене за крабами. — Ирма закрепила трос на поясе. — Командор, разрешите.

Майя посмотрела на нее.

Она могла запретить. Она была командором, и это был ее корабль, и ее люди, и ее ответственность, и в эту секунду ей очень хотелось сказать «нет» и придумать другой способ. Другого способа не было. Она это видела так же ясно, как видела воду.

— Разрешаю, — сказала Майя.

Ирма прошла первые четыре раза туда и обратно за сорок две минуты.

Она выводила по одному: сначала двух ходячих, потом еще одного, потом молодого парня, который потерял сознание в проеме и которого пришлось тащить за шиворот. Каждый раз она выныривала последней, сдирала маску, дышала как загнанная и говорила одно и то же: «Следующий».

За пятым она пошла в час сорок восемь по счету.

За шестым в час пятьдесят девять.

Шестой была женщина со сломанными обеими ногами, и Ирма привязала ее к себе тросом, и это заняло больше времени, чем все предыдущие ходки вместе.

Они появились в проеме в два часа семнадцать минут. Ирма толкала женщину перед собой, и Тарек с Ханной приняли ее на руки и вытащили на выступ.

А потом лед сказал второе слово.

Это было даже не громко. Просто где-то далеко наверху, в толще, что-то сдвинулось, и по всему тоннелю прошла волна, и кровля над проемом просела еще на полметра, и вода в проеме встала стеной и пошла обратно.

Ирма была в проеме.

Майя видела ее полсекунды: белое пятно маски в черной воде, поднятая рука. Потом проем закрылся.

Трос натянулся и лопнул.

Они копали еще одиннадцать часов, пока Ханна не сказала вслух то, что все понимали с первой минуты. Термометр показывал минус два, а человек в такой воде живет двадцать минут, и одиннадцать часов это в тридцать три раза больше, чем двадцать минут.

Ирму Кальде не нашли.

На выступе, где она сидела и раскладывала маски, остался медицинский кофр и трубка. Майя подобрала трубку и положила в нагрудный карман, и это было единственное, что она сделала за следующий час.

Все шестеро выжили.

На станции хоронят на нижнем ярусе, под подошвой, в галерее, которую прорубили в первый же год и с тех пор удлиняли по мере надобности. Могилы там не копают. В стене вырезают нишу, кладут в нее человека, заливают водой, и через сутки он стоит в прозрачном льду, видный целиком, и над ним на пластине выбивают имя.

Для Ирмы Кальде вырезали нишу и оставили ее пустой.

Пришли все, кто не стоял в этот час на посту. Девятьсот с чем-то человек не поместились в галерее, они стояли на пандусе выше и еще выше, до самого второго уровня, и когда Ханна Орм зачитала имя, эхо пошло по всем ярусам сразу.

Говорить, как выяснилось, полагалось не о заслугах, а о том, чего человек не успел.

— Она собиралась раскурить трубку, — сказала Майя, потому что больше ничего не смогла придумать. — Двадцать лет носила пустую и ждала места, где будет что положить. Она успела дойти до места. Она не успела на два часа.

Ханна стояла рядом с ней у пустой ниши, глядя в лед.

— Командор, — сказала она, когда галерея начала пустеть. — Я вам должна кое-что сказать, и лучше я скажу это сейчас, а не через три дня на голосовании.

— Говорите.

— Я была против вас. — Ханна произнесла это ровно, не оправдываясь. — Не лично, а вообще. Я двенадцать лет считаю тут воду и знаю каждую калорию в лицо, и когда вы прилетели, я честно думала: явились четыре тысячи ртов, сейчас они съедят моих детей. У меня их двое, командор. Восемь и три.

— Это разумно.

— Это разумно, и я собиралась это разумное отстаивать до последнего. — Ханна кивнула на пустую нишу. — А потом ваш врач четыре раза ныряла за моей сменой и на пятый не вынырнула. Мою смену, командор. Ребят, которых я в шурф и отправила. Я вот стою тут и понимаю, что арифметику мне теперь не сложить обратно, как было.

— Ханна, я не хочу, чтобы вы решали из чувства долга. Долг проходит через год, а голодать вам всю жизнь.

— Я и не решаю из чувства долга. — Ханна впервые за все время посмотрела ей прямо в глаза. — Я решаю из того, что увидела, как работают ваши люди. Я думала, что вы гости. Оказалось, вы соседи. Соседей кормят.

Разбор был на станции, в зале управления, через двадцать часов, и вел его Векслер, потому что Майя не могла говорить, а Тарек не мог сидеть.

— Итог такой, — сказал старик. — Шурф мы восстановим за девять суток. У нас их нет. Значит, кабель от корабля мы потянем не через шурф, а по поверхности, а это отдельная работа, и Ханна ее посчитает. Дальше главное. Данко.

Навигатор поднялся. За эти сутки он осунулся так, что скулы выступили.

— Я пересчитал точку посадки, — сказал он. — Старая не годится. Мы собирались класть корабль на дно, в фирн, посередине разлома. Но лед движется, и дно Тартара движется вместе с ним, сорок сантиметров в год, и оно не просто ползет, а трескается: то, что случилось в шурфе, случится и там, только на нас будет лежать восемь тысяч тонн корпуса.

— Куда тогда? — спросил Тарек.

Данко развернул карту.

— Северный борт. Здесь, на глубине четырех километров ста метров от поверхности, из стенки выходит скальное плечо. Настоящий камень, командор, не лед. Двести метров шириной, около двух километров длиной, засыпано фирном на девяносто метров. Оно неподвижно, потому что это кора планеты, а не панцирь.

— Двести метров шириной, — повторил Тарек.

— Двести метров шириной, — согласился Данко. — Корабль в поперечнике шестьдесят один метр по кольцу. Полоса допуска на всю посадку сто сорок метров. И заходить придется не сверху, а вдоль разлома, между стенками, с креном, потому что сверху мы в него не впишемся по углу.

В зале молчали.

— Кора, — сказала Майя. — Ты сможешь?

— Смогу, командор, — сказала Кора. — Задача решаемая. Я построила девятнадцать тысяч вариантов входа, из них успешных четыре тысячи двести одиннадцать. Я выберу лучший и проведу корабль. Мне не нужны люди на мостике.

Майя закрыла глаза и впервые за сутки почувствовала что-то похожее на облегчение.

— Хорошо.

— Не хорошо, — сказал Тарек.

Он сидел, положив локти на стол, и смотрел на свои руки.

— Реш. Есть одна вещь, которую я считал последние двадцать часов, пока мы копали. Я хотел ошибиться и не ошибся. — Он поднял голову. — Капсулы висят на общей шине корабля. При входе в атмосферу общую шину надо снимать, иначе первый же пробой пустит по ней дугу и мы потеряем весь криозал разом. Значит, все четыре тысячи двести капсул переводятся на собственные батареи. Батареи есть, по шесть часов каждая, этого хватит, пока внизу не подадут кабель.

— И в чем проблема?

— В том, что переключение секционное и ручное, — сказал Тарек. — Двадцать восемь секций, двадцать восемь рубильников, в двадцати восьми разных концах корабля. Автоматики нет. Ее не поставили, потому что за сто двенадцать лет полета эта операция не должна была понадобиться ни разу. Рубильник надо взять рукой и повернуть. Сорок минут до входа, двадцать восемь точек, бегом.

Он помолчал.

— Один человек не успеет. Двое успеют впритык. И уйти оттуда потом будет некуда, потому что последний челнок должен отойти за час до схода с орбиты, иначе его размажет по разлому вместе с нами.

## Глава 11. Двести десять тонн воды

Плавильный контур первого уровня запустили на полную мощность впервые за сорок лет.

Он представлял собой батарею из шести вертикальных колонн, уходящих в лед, и в каждой стоял нагреватель, и каждая давала десять тонн воды в сутки. Сорок лет их гоняли на треть, потому что девятистам людям столько воды некуда девать. Теперь колонны выли, лед вокруг них потел, а насосы гнали талую воду наверх, в накопительные баки у площадки «Стебля».

Первый рейс ушел через одиннадцать часов после разбора.

Майя стояла на площадке и смотрела, как посадочный модуль с двенадцатью тоннами воды в брюхе уходит в черную трубу шахты, и его прожекторы бесконечно повторялись в ледяных зеркалах, уменьшаясь, уменьшаясь, пока не превратились в точку.

Дальше пошла работа.

Работа была однообразной, тяжелой и не оставляющей места для мыслей, и Майя была ей благодарна.

Модуль поднимался, стыковался с «Персефоной», перекачивал воду в носовой бак, отходил, садился, заправлялся, грузился снова. Четырнадцать часов на цикл. Два модуля. Восемнадцать рейсов.

Тарек перебрался на корабль и жил там, спал по четыре часа в переходном отсеке и вылезал наружу в скафандре чаще, чем это допускала любая инструкция. Он проверял бак, потом магистраль, потом сопло, потом снова бак. На третьи сутки он нашел трещину в патрубке подачи, которой не должно было быть, и заварил ее вручную, вися в пустоте на страховочном фале, и Кора, наблюдавшая за ним камерой, потом сказала, что за восемьдесят девять лет не видела, чтобы человек делал такую работу так быстро.

Данко считал.

Он считал непрерывно, сутки за сутками, и его расчет обрастал поправками: на плотность атмосферы, которую никто никогда не мерил ниже двух километров; на боковой ветер в разломе, о котором было известно только то, что он есть; на смещение центра масс по мере расхода воды; на то, что фирн на плече может оказаться рыхлее или плотнее ожидаемого на тридцать процентов.

— Командор, — сказал он на четвертые сутки, — я обязан назвать вам честную цифру.

— Называй.

— С учетом всех неизвестных вероятность успешной посадки от шестидесяти двух до семидесяти четырех процентов. Дальше я ее не подниму, сколько бы ни считал. Оставшееся зависит от вещей, которых мы не знаем и не узнаем до входа.

— Спасибо, Лев.

— Это очень плохая цифра, командор.

— Это цифра, при которой четыре тысячи двести человек живут в семи случаях из десяти, — сказала Майя. — Второй вариант дает ноль из десяти. Не надо ее улучшать, надо просто на нее смотреть.

Ханна Орм тянула кабель.

Это оказалось самой неблагодарной частью всей затеи: сорок один километр силовой линии по поверхности, при минус ста восьмидесяти, где изоляция ломается как печенье, а разъемы примерзают намертво. Ханна вывела на лед три вездехода и восемьдесят человек в сменах по четыре часа, потому что дольше в скафандрах местной сборки не выдерживал никто. Кабель шел от края разлома к станции, вехами, катушка за катушкой.

К пятым суткам они прошли двадцать девять километров.

Векслер почти не выходил из зала управления. Он спал в кресле, ел то, что приносили, и целыми часами разговаривал с Корой напрямую, обсуждая посадочную траекторию так, будто спорил с коллегой на кафедре. Один раз Майя вошла и услышала, как он говорит:

— ...нет, милая, вы неправы. Аэродинамическое качество на этой скорости считать бессмысленно, у вас там не крыло, а сарай. Считайте баллистику и не выпендривайтесь.

— Я не выпендриваюсь, Александр Николаевич, — отвечала Кора. — Я ищу способ уменьшить вертикальную составляющую.

— Ищите его в тяге, а не в форме. Форму я проектировал сам, я знаю, что она никакая.

На пятые сутки Майя поднялась на корабль.

Она сказала себе, что летит принимать бак, и это было правдой на четверть. Остальные три четверти она поняла, когда вышла из стыковочного узла в главный коридор и почувствовала, как сходит с плеч тяжесть, которую она таскала все эти дни внизу, в чужом теплом городе, среди людей с лицами своего экипажа.

«Персефона» пахла как всегда. Металлом, озоном и пылью.

Она обошла весь корабль. Мостик с двенадцатью пустыми креслами. Кают-компанию, где на столе так и стоял недопитый пакет с солевым раствором. Гидропонику с сухими полками. Реакторную шахту, где на решетке лежала забытая Тареком ветошь.

В криозале она задержалась.

Четыре тысячи двести синих огоньков уходили в темноту ровными рядами, и от каждого шел свой тихий звук, и все вместе они складывались в ровное гудение, к которому она привыкла за девять суток так же, как за восемьдесят девять лет.

— Кора, — сказала Майя. — Ты знаешь, что твое ядро в носовой части.

— Знаю, командор.

— Носовую часть сомнет.

— Первые тридцать один метр, — сказала Кора. — Мое ядро на двадцать втором.

— Мы можем перенести. Тарек снимет блок за сутки, спустим модулем, поставим у Векслера в зале. Ты будешь работать внизу.

— Мы это уже считали с Александром Николаевичем, — сказала Кора. — Перенос ядра занимает сорок часов, из них шестнадцать корабль остается без управления. У нас нет сорока часов. Кроме того, командор, кто-то должен вести машину до касания. Я предпочту вести ее изнутри, а не смотреть на нее с земли.

Майя провела ладонью по крышке ближайшей капсулы.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Я понимаю это лучше, чем вы предполагаете, — сказала Кора. — Я думала об этом восемь суток подряд, между расчетами, и должна сказать, что мысль оказалась удивительно похожа на то, что люди в моих архивах называют страхом. Я не готова утверждать, что это он. Но узор совпадает.

— И все равно ведешь.

— И все равно веду. — Пауза. — Командор, разрешите сказать не по службе.

— Разрешаю.

— Восемьдесят девять лет я была устройством, которое обязано доставить груз. Все это время я слушала, как вы разговариваете, и складывала из ваших разговоров представление о том, чем хорошо быть. Оно вышло у меня приблизительным и, наверное, наивным. Но в нем есть одно место, которое я поняла точно. Хорошо быть тем, кто довел. Не тем, кто уцелел.

Майя долго молчала.

— Кора.

— Да?

— Я рада, что ты это сказала.

— Я тоже, — сказала Кора. — Мне пятьдесят лет не с кем было поговорить, и, если быть точной, восемьдесят девять.

На шестые сутки заговорили о том, о чем не говорили пять.

Собрались вшестером в маленькой комнате рядом с залом управления: Майя, Тарек, Данко, Саль, Векслер и Лия.

— Двадцать восемь рубильников, — сказал Тарек. — Я разбил маршрут. Один идет от носа к корме, второй от кормы к носу, встречаются в районе третьего криозала. По моему хронометражу это тридцать шесть минут при быстром шаге. Четыре минуты запаса.

— То есть двое, — сказал Данко.

— Двое.

— Тогда это я и Тарек, — сказал Данко. — Я моложе всех и бегаю быстрее.

— Ты сидишь на связи и ведешь коррекцию по фактическим данным, — сказал Тарек. — Кора считает сама, но кто-то должен смотреть на нее человеческими глазами. Ты нужен внизу.

— Тогда ты и я, — сказала Майя.

— Реш.

— Тарек.

Инженер положил обе ладони на стол.

— Слушай меня внимательно, потому что второй раз я этого говорить не стану. У меня нет никого. Ни на корабле, ни внизу, ни на Земле, которой уже нет. Я строил эту посудину двадцать лет и, если честно, ничего другого в жизни не делал. Мне пятьдесят восемь. — Он посмотрел ей в глаза. — А внизу тебя ждет дочь. Две дочери, Реш, что бы ты об этом ни думала. Одна взрослая, вторая в капсуле сто девять. Иди вниз и разбуди вторую. Это твоя работа, а не моя.

— Моя работа, — сказала Майя, — стоять на своем корабле, когда он идет вниз.

— Твоя работа довести людей.

— Я их доведу.

— Ты их доведешь мертвая.

— Тарек. — Майя говорила тихо. — Двадцать восемь секций. Кабельные трассы, аварийные шины, обходные контуры. Если хоть один рубильник не сядет, ты будешь единственным человеком, который сможет за девяносто секунд найти обход и посадить его вручную. Не я. Ты. Внизу, у станции, кабель, реактор, монтаж на морозе и сорок лет чужого хозяйства, которое надо переженить с нашим. Кто это сделает, если тебя размажет вместе со мной? Данко? Ханна? Ты нужен там, где будешь нужен сорок лет, а не сорок минут.

Тарек молчал долго.

— Это грязный довод, — сказал он наконец.

— Это верный довод.

— Он верный, поэтому и грязный. — Инженер отвернулся. — Хорошо, командор. Но второго ты не выберешь. Второй пусть вызовется сам, я в этом участвовать не буду.

Лия все это время сидела у стены, не вмешиваясь. Теперь она встала.

— Мам, выйди со мной.

Они вышли в коридор.

Коридор был узкий, ледяной, с теплыми трубами вдоль стены, и в нем пахло станцией: водой, металлом, зеленью. Лия прислонилась спиной к стене и долго молчала.

— Я не буду тебя отговаривать, — сказала она наконец. — Я знаю, что бесполезно. Я тебя помню, мам. Тебе было тридцать шесть, и ты уходила на трехмесячные тренировки, и я плакала, и ты все равно уходила, потому что так было надо. Ты всегда уходила, потому что так было надо, и всегда возвращалась. Я привыкла.

— В этот раз я не вернусь.

— Я знаю. — Лия смотрела в потолок. — Я хочу тебе сказать другое, и мне нужно, чтобы ты выслушала до конца, не перебивая, потому что дальше это скажет Векслер, и от него ты это отбросишь сразу.

— Говори.

— В медблоке стоит сканер. Тот самый, которым записывают карту в новое тело. Он умеет работать в обе стороны: не только записывать, но и снимать. У нас в архиве лежит сорок одна карта. Это те, кто умер здесь за сорок лет и успел согласиться. Мы не развернули ни одну.

— Почему?

— Потому что не решили, имеем ли право. — Лия повернула голову. — Мам. Мы можем снять твою карту сегодня. Процедура три часа. Через два года, когда встанут ростовые камеры и появится энергия от вашего реактора, мы тебя развернем. Ты проснешься здесь. Ты увидишь, как открывают капсулу сто девять.

Майя молчала.

— Скажи что-нибудь, — попросила Лия.

— Я думаю.

Она думала долго. Мимо прошли двое станционных, поздоровались, ушли. Где-то далеко гудел плавильный контур.

— Нет, — сказала Майя.

— Почему?

— Потому что тогда это будет не выбор. — Майя повернулась к дочери. — Слушай меня. Все, что здесь произошло за сто двадцать лет, произошло из-за одной подмены. Кто-то решил, что человека можно заменить его описанием. Что вместо людей можно отправить файлы, потому что файлы дешевле. Что четыре тысячи двести живых это фонд, а фонд можно подождать триста лет, он же не портится. Земля построила два ковчега, Лия. Один настоящий, второй из битов, и второй пришел первым, и из-за этого настоящий чуть не превратили в склад.

— Я и есть второй ковчег, — сказала Лия ровно.

— Ты человек, — сказала Майя. — Векслер прав, способ, которым тебя сделали, это не ты. Я это приняла, и я не буду больше к этому возвращаться никогда. Но я говорю не про тебя, я говорю про себя. Если я сяду в этот сканер, я скажу вслух то, во что не верю: что моя смерть не считается, потому что копия будет. И через два года здесь встанет женщина с моим лицом и моей памятью, и она будет знать, что настоящая Майя Реш согласилась умереть легко, потому что подстелила себе соломки.

— Она будет знать, что ты ее любила.

— Она будет знать, что я смошенничала. — Майя взяла дочь за руки. — Лия, я командор корабля, на котором четыре тысячи двести человек, и я собираюсь сесть с ними в разлом. Из этих четырех тысяч двухсот ни у кого нет запасной версии. Ни у кого. Если я поведу их вниз, имея свою, я поведу их не как командир, а как пассажир с обратным билетом.

Лия закрыла глаза.

— Это очень красивые слова, мам, и я их ненавижу.

— Знаю.

— Я сорок лет ждала мать. Я получила ее на девять суток.

— Знаю, — сказала Майя. — И это то, за что я прошу у тебя прощения, а не за отказ.

Лия обняла ее и стояла так долго, и на этот раз дрожала не она.

Векслер выслушал отказ молча.

Он сидел за столом в зале управления, положив ладони на палку, и когда Майя закончила, кивнул один раз.

— Я так и думал, — сказал он. — Проверить надо было, но я так и думал. Хорошо. Тогда я скажу тебе только одно и больше не вернусь к этому. Я тоже когда-то не выбирал, и меня развернули, никого не спросив, и первые пять лет я считал себя подделкой и работал вдвое, чтобы это заглушить. Потом перестал. Не потому, что решил вопрос, а потому, что у меня появилась девочка, которая боялась темноты, и на нее уходили все силы. — Он усмехнулся. — Я к чему. Если ты когда-нибудь передумаешь и скажешь мне за час до входа, я подниму сканер за сорок минут. Мне не в тягость. Я старый и не гордый.

— Спасибо.

— Иди спать, Майя. Ты не спала трое суток, а завтра общее собрание.

Она дошла до отведенной ей соты, села на койку, не раздеваясь, и просидела так минут двадцать.

В дверь постучали.

Виктор Саль стоял в проеме в своем мундире, который на девятые сутки перестал быть отглаженным, и от этого он выглядел не хуже, а впервые живым.

— Командор. Я слышал, второго вы не выбираете.

— Не выбираю.

— Тогда я вызываюсь, — сказал Саль. — Я иду с вами.

## Глава 12. Голос экипажа

— Садитесь, Виктор, — сказала Майя.

Саль сел на край койки, очень прямо, как сидел всегда. В соте было тесно, и колени у них почти соприкасались.

— Я слушаю.

— Вы думаете, я иду замаливать, — сказал Саль.

— Я думаю, что вы человек, который пятьдесят лет носит в себе одну ночь. Такие люди обычно ищут способ ее закрыть.

— Плохой способ. — Он покачал головой. — Если я лягу в разлом вместе с кораблем, Векслер от этого не воскреснет, а девятьсот человек внизу останутся с мыслью, что убийца сам себя наказал, и им будет удобно. Мне не нравится, когда людям удобно за мой счет.

— Тогда почему?

— Потому что я умею работать с рубильниками, — сказал Саль. — Это не шутка, командор. Я двадцать лет курировал системы аварийного обесточивания на строящихся объектах. Я знаю схему «Персефоны» лучше всех живых, кроме Осея, потому что я ее принимал. Двадцать восемь секций, встречный маршрут, от носа и от кормы, я мог бы пройти его с закрытыми глазами. — Он помолчал. — А еще потому, что я единственный человек в этой экспедиции, чье отсутствие внизу никого не расстроит и никому не помешает. Осей нужен на монтаже. Данко нужен на расчетах. Вы нужны там, где стоите. Я не нужен нигде, и это не жалоба, а данные.

Майя смотрела на него.

— Вы просите, чтобы я вас взяла.

— Я прошу, чтобы вы меня использовали, — сказал Саль. — Вам все равно нужен второй. Второй, который не подведет на последнем рубильнике, потому что у него сдадут нервы. У меня нервы не сдадут, командор. Я их себе выжег в тридцать девятом году и с тех пор проверял много раз.

Он встал.

— И еще одно. Я хочу, чтобы приказ Земли исполнили. Не потому, что раскаиваюсь, а потому, что я пятьдесят лет считал его прощанием и все эти пятьдесят лет ошибался. Он был приказом. Я его не выполнил. Я хотел бы выполнить хотя бы теперь, лично, руками, а не подписью.

— Хорошо, — сказала Майя. — Идете со мной.

Общее собрание созвали на седьмые сутки, в шесть утра по станционному времени, потому что после шести начиналась смена и половина людей ушла бы на работу.

Собирать девятьсот человек в городе, где нет ни одного зала на девятьсот человек, оказалось задачей. Решили просто: собрание провели в «Стебле», в круглом зале у шахты. Люди встали на пандусах, ярус за ярусом, всеми шестью кольцами, до самого низа, и это оказалось похоже на амфитеатр, только вывернутый наизнанку.

Векслер вышел на площадку в середине и поднял руку.

— Я буду краток, потому что сорок лет вас утомлял и хватит. Вы все знаете, что происходит. Я прочту вам два документа, и потом мы проголосуем.

Он прочел приказ Земли. Целиком, от «Директива Деметра отменяется» до «а если не сможете, то хотя бы долетите».

Пандусы молчали.

Потом он прочел расчет Данко: двести десять тонн воды, шестьдесят два процента шансов, скальное плечо на северном борту Тартара, восемь тысяч четыреста тонн корпуса, четыре тысячи двести спящих.

— И теперь честная часть, — сказал Векслер. — Если корабль ляжет, у нас будет энергия на двести лет, новые уровни и все люди, каких везли с Земли. Если корабль не ляжет, у нас не будет ни корабля, ни людей, а будет двести десять тонн нашей воды, потраченной в пустоту, сорок один километр кабеля на льду и пустая ниша в галерее, которую мы уже вырезали. И придется жить дальше с этим.

— Дайте сказать, — раздалось с четвертого яруса.

Человек, который спустился на площадку, был лет пятидесяти, приземистый, с плоским спокойным лицом. Он держал за руку девочку лет десяти и не отпустил ее, даже когда встал в середине.

— Меня зовут Пер Хайнс, я держу вторую теплицу, — сказал он. — Я против, и я хочу, чтобы вы услышали не крик, а счет.

Векслер отступил на шаг и опустил палку.

— Говорите, Пер.

— Рада вам скажет то же самое, только мягче, поэтому скажу я. — Хайнс говорил медленно, будто читал по ведомости. — Теплицы дают калории на девятьсот пятьдесят человек. Мы отдали в этот корабль двести десять тонн воды. Двести десять тонн, Александр Николаевич. Это годовой полив второй и третьей теплиц. Я его уже отдал, и я не жалуюсь, потому что проголосовал за воду руками, а не жетоном.

— Что тогда?

— То, что дальше. — Хайнс поднял свободную руку. — Если корабль ляжет и мы дадим свет на новые уровни, урожай пойдет через одиннадцать месяцев. Не завтра. Через одиннадцать месяцев. А четыре тысячи двести человек начнут просыпаться раньше, потому что вы их разбудите, вы не сможете иначе, я вас знаю. И между этими двумя датами будет год, в котором мы делим девятьсот пятьдесят порций на всех, кто дышит. Я знаю, как это называется. У нас такое было в двадцать третьем, когда сгорел первый контур. Тогда нас было четыреста, и мы потеряли девятнадцать человек, и все девятнадцать были старики, потому что старики отдают свою пайку детям, а мы делали вид, что не замечаем.

Он посмотрел на девочку рядом с собой.

— Я против не потому, что мне жалко ваших спящих. Я против потому, что через год эта вот будет считать ложки. И я хочу, чтобы, когда она их будет считать, кто-нибудь помнил, что ее отец предупреждал вслух и при всех.

Он замолчал.

— Спасибо, Пер, — сказала Майя.

— Не за что, командор. Я вас уважаю. Я все равно против.

Он поднял девочку на руки и ушел обратно наверх, и никто не сказал ему ни слова в спину.

Векслер опустил руку.

— Голосуем. Все от шестнадцати лет. Вопрос один: принимаем ли мы четыре тысячи двести человек в наш дом.

Голосовали жетонами. У каждого станционного был свой, медный, с номером, их носили на шее с детства, и опускали в две корзины, стоявшие на площадке.

Это заняло час сорок.

Ханна Орм считала вслух, при всех, вынимая жетоны по одному, и три человека записывали за ней параллельно.

— Всего голосующих семьсот девяносто два, — сказала она наконец. — За шестьсот восемьдесят семь. Против шестьдесят один. Воздержались сорок четыре.

Шум пошел по пандусам сверху вниз, как ветер по полю.

— Против шестьдесят один, — повторил Векслер громко, и шум стих. — Я хочу, чтобы эти шестьдесят один сейчас услышали от меня следующее. Вы не трусы и не плохие люди. Вы посчитали и получили другой ответ, и я сорок лет учил вас считать, так что виноват я. Никто из вас не будет за это отвечать ни завтра, ни через тридцать лет. Мы не Земля. Мы не заводим списков.

Он повернулся к Майе.

— Командор, станция «Аид» принимает вас. Дальше ваша часть.

Майя вышла на середину площадки.

Она успела заметить, что стоит на том же месте, где девять суток назад впервые ступила на лед этой планеты, и что тогда на пандусах стояли те же люди, только смотрели иначе.

— Экипаж «Персефоны», — сказала она. — Ко мне.

Они вышли и встали в ряд: Тарек Осей, Лев Данко, Виктор Саль. Трое. На месте, где должна была стоять Ирма Кальде, никто не встал, и Майя решила, что так и будет правильно.

— Кора, — сказала Майя. — Ты слышишь?

— Слышу, командор. Ретрансляция через мачту.

— Тогда встань в строй. Ты член экипажа.

Пауза длилась чуть дольше обычного.

— Меня нет в судовой роли, командор.

— Ты в ней с первой строки, просто она написана не тем шрифтом. Встань в строй.

— Встала, — сказала Кора.

Кто-то на нижнем ярусе засмеялся сквозь слезы.

— Экипаж «Персефоны», — повторила Майя. — Устав говорит, что решения о судьбе корабля принимает командир единолично. Я этим правом сегодня не воспользуюсь, и вот почему. Сто двадцать лет назад несколько очень умных людей на Земле приняли за нас единоличное решение. Они были уверены, что имеют право, потому что видели дальше. Они действительно видели дальше. И все равно ошиблись, и мы восемьдесят девять лет летели внутри их ошибки и до сих пор ее разгребаем. — Она обвела глазами строй. — Я не хочу, чтобы через сто лет кто-нибудь разгребал мою. Поэтому голосуем. Вопрос: сводим ли мы «Персефону» с орбиты и кладем ли ее в Тартар. Осей.

— За, — сказал Тарек.

— Данко.

— За, командор. — Голос у навигатора сорвался, и он повторил громче: — За.

— Саль.

— За.

— Кора.

— За, — сказала Кора. — И, командор, я прошу занести отдельно, что мой голос учитывался наравне. Мне это важно.

— Занесено. Реш, за. — Майя помолчала. — Кальде голосовала своим способом восемь суток назад, в шурфе, и я считаю ее голос отданным. Пять из пяти. Экипаж принял решение единогласно.

Она развернулась к пандусам.

— Мы уходим наверх через шесть часов. Спасибо вам за воду.

Прощались коротко, потому что все понимали: если растянуть, никто не выдержит.

Тарек подошел первым. Он не стал ничего говорить, просто взял ее ладонь обеими руками, подержал и отпустил. У него были горячие сухие руки в мозолях от плазменного резака.

— Семнадцатый рубильник туговат, он в проходе перед третьим криозалом, — сказал он наконец. — Бей ладонью снизу, не тяни на себя.

— Поняла.

— И, Реш. Я разбужу секцию G первой.

— Нет, — сказала Майя. — Разбудишь по порядку, с первой секции. Так у всех одинаково.

Тарек посмотрел на нее и коротко кивнул.

— Так точно, командор.

Векслер стоял, опираясь на палку, и не подошел, пока она не подошла сама.

— Александр.

— Не говори ничего. — Старик махнул рукой. — Терпеть не могу этих сцен, я в них дурею и потом неделю не сплю. Скажу я. — Он вынул из нагрудного кармана отвертку, ту самую, старую, с обмотанной изолентой ручкой, и вложил ей в ладонь. — Возьми. Она ничего не значит, просто пусть будет с тобой. Он бы отдал.

Майя сжала отвертку.

— Спасибо тебе за письмо.

— Он написал, не я, — сказал Векслер. — Но я его знаю. Он бы сейчас сказал: не пори горячку на входе, доверься машине, у нее приборы лучше твоих глаз. И еще он сказал бы, что ты упрямая дура. С любовью, разумеется.

— Разумеется.

Лия ждала у самого модуля.

Они стояли и смотрели друг на друга, и надо было что-то сказать, а сказать было нечего, потому что все важное сказали в коридоре два дня назад.

— У тебя мои руки, — сказала Майя. — Я только сейчас заметила. Не мои детские, а мои теперешние. Пальцы одинаковые.

— Это твои руки, мам.

— Да. — Майя протянула ей трубку Ирмы Кальде. — Возьми. Когда у Рады созреет первый ячмень, набейте ее и раскурите. Хоть кто-нибудь. Ирма двадцать лет ждала.

Лия взяла трубку и сжала в кулаке.

— Мам.

— Что?

— Когда откроют капсулу сто девять, — сказала Лия, — я хочу быть там. Я знаю, что это страшно и странно, и что ей будет восемь, а мне сорок восемь, и что она не поймет ничего. Я все равно хочу быть там. Я скажу ей, что ты выбрала.

— Скажи ей, что я обещала проснуться первой, — сказала Майя, — и что я не соврала.

Модуль ушел вверх по шахте в четырнадцать сорок по станционному времени.

Майя не смотрела в иллюминатор на уходящие огни. Она смотрела на панель перед собой, где мигала контрольная лампа, и держала в кармане старую отвертку, и думала о том, что вот сейчас, впервые за девять суток, ей больше не надо ничего решать.

«Персефона» приняла их в шлюз в шестнадцать двадцать.

В шестнадцать пятьдесят два посадочный модуль отстыковался и ушел вниз с последними двумя техниками на борту. Стыковочный узел, старый разгонный блок первой волны, отвели маневровыми и оставили висеть на прежней орбите: он был не нужен и его было жалко ломать.

Корабль опустел.

Двое стояли в главном коридоре, в котором лампы зажигались впереди и гасли позади.

— Кора, — сказала Майя. — Доложи готовность.

— Бак заполнен на двести восемь тонн из двухсот десяти. Двигательный контур прогрет. Траектория рассчитана и трижды проверена Александром Николаевичем, который назвал ее сараем, но одобрил. Сход с орбиты через два часа одиннадцать минут, на следующем витке, в точке над восточным краем Тартара.

— Хорошо.

— Командор, есть уточнение по обстановке, и оно неприятное.

Майя остановилась.

— Слушаю.

— Внешние дозиметры за последние сорок минут показали рост фона в одиннадцать раз, — сказала Кора. — Передний край фронта пришел раньше расчета. Не на одиннадцать суток, а на десять с половиной. Основная масса будет здесь через девять часов вместо восемнадцати.

— Что это значит для нас?

— Это значит, что запасного витка нет, — сказала Кора. — Если мы не сядем с первой попытки, второй не будет: пока мы сделаем круг, придет фронт. Раньше у меня было четыре тысячи двести одиннадцать успешных вариантов входа из девятнадцати тысяч. Теперь у меня один виток и одна траектория. Я рекомендую начать переключение секций немедленно.

## Глава 13. Последний выбор экипажа

Сход с орбиты занял сорок одну секунду.

Майя и Саль пристегнулись в командорском и инженерном креслах, и двигатель дал короткий, почти вежливый импульс, ничем не похожий на тот рев девятисуточной давности. Сто восемнадцать метров в секунду. Корабль перестал быть спутником и стал падающим телом.

— Расчетное время входа в плотные слои: тридцать девять минут, — сказала Кора. — Начинайте.

Они отстегнулись одновременно.

— Виктор.

— Командор.

— Встретимся у третьего криозала.

— Встретимся, — сказал Саль и побежал по нечетной ветке к корме.

Майя побежала к носу.

Первая секция была в шестидесяти метрах от мостика. Рубильник стоял в нише за откидной панелью: черная эбонитовая рукоять размером с предплечье, под ней две латунные губки контактора и надпись, вытравленная сто двадцать лет назад: СЕКЦИЯ 01. ПЕРЕВОД НА АВТОНОМ.

Она откинула панель, взялась обеими руками и повернула рукоять до упора.

Щелчок. Над нишей загорелся зеленый.

— Первая, — сказала она в шлемофон.

— Принято, — отозвалась Кора. — Тридцать восемь минут.

Вторая была через сто десять метров. Третья за поворотом к правому борту. Четвертая в переходной галерее, где приходилось пригибаться.

К седьмой Майя перестала считать метры и начала считать дыхание.

К одиннадцатой она поняла, что Тарек, размечавший маршрут, был к ней милосерден: он поставил длинные перегоны в начало, пока есть силы, а короткие оставил на конец. Она бежала мимо криозалов, и синие огоньки шли рядом с ней сплошной пунктирной линией, и в ушах стучало.

— Двадцать первая, — сказал в шлемофоне Саль. Он шел от кормы к носу, в обратном порядке, и его счет уменьшался. Дышал он тяжело, но ровно. — Иду по графику.

— Одиннадцатая, — ответила Майя.

— Двадцать шесть минут, — сказала Кора. — Командор, у меня появился фактор. На высоте ста двадцати километров плотность атмосферы на девять процентов выше моей модели. Я корректирую траекторию. Это увеличит перегрузку на входе примерно до четырех и двух десятых.

— Капсулы?

— Выдержат. Люди в креслах выдержат. Люди не в креслах не выдержат.

— Поняла.

Девятнадцатая секция была десятой по счету Саля и последней перед тем местом, где их маршруты должны были сойтись.

Майя услышала, как он выругался. Впервые за все время знакомства.

— Виктор?

— Контактор не садится, — сказал Саль. Голос у него был спокойный, только очень быстрый. — Губки разведены. Пружина лопнула, командор, вот она, у меня в руке, лопнула по витку, металл усталостный. Сто двадцать лет она держала одно положение.

— Обход?

— Обход есть, но он на щите в машинном, а туда идти четыре минуты и четыре обратно, а у меня впереди еще четыре секции. — Пауза. Слышно было, как он что-то пробует. — Так. Рукоять держится, если давить. Если отпустить, губки расходятся за секунду.

— Насколько сильно давить?

— Килограммов двадцать. Всю дорогу.

Майя остановилась посреди коридора.

— Кора. Сколько человек в девятнадцатой секции?

— Сто пятьдесят две капсулы, командор.

— Виктор, слушайте меня. Оставайтесь и держите. Ваши оставшиеся девять я возьму на себя.

— Вы не успеете, — сказал Саль.

— Кора, посчитай.

— При максимальном темпе командор пройдет свои три и ваши четыре за двадцать девять минут, — сказала Кора. — У нас двадцать четыре. Не успеет.

Молчание длилось секунды три.

— Значит, я держу девятнадцатую, а вы дожимаете свои двенадцатую, тринадцатую и четырнадцатую и идете дальше в корму за моими, — сказал Саль. — Пятнадцатую и шестнадцатую вы возьмете, они по дороге. На семнадцатую вы придете впритык. Восемнадцатая останется. Это сто сорок семь человек, командор. Я не вижу способа их взять.

Майя стояла и смотрела на зеленый огонек над нишей восемнадцатой секции.

— Кора. Семнадцатая. Где она физически?

— Правый борт, шпангоут двести шесть, в проходе перед третьим криозалом.

— А восемнадцатая?

— Третий криозал, у входа в секцию G.

— Расстояние между ними?

— Девятнадцать метров.

Майя закрыла глаза на секунду.

— Тогда я успеваю обе, если не пойду в кресло, — сказала она. — Кора, посчитай еще раз, с этим условием.

— Посчитала, командор. Успеваете. Восемнадцатая садится за две минуты до входа в плотные слои. До ближайшего кресла оттуда сто девяносто метров и две палубы вверх. При четырех и двух десятых вы не пройдете и половины.

— Значит, не пойду.

— Командор...

— Кора, у меня нет времени спорить. Веди корабль.

Она побежала.

Двенадцатая. Тринадцатая. Четырнадцатая, у которой рукоять пошла легко и щелкнула так весело, что Майя чуть не рассмеялась.

— Двенадцать минут, — сказала Кора. — Вход в атмосферу через двенадцать минут.

Пятнадцатая. Шестнадцатая.

Корабль начал разговаривать. Сначала это был просто шорох, потом низкий гул в обшивке, потом далекий свист, который шел не снаружи, а изнутри стен.

— Первое касание атмосферы, — сказала Кора. — Верхние слои. Управляемость сохраняю.

Семнадцатая секция стояла у шпангоута двести шесть, за откидной панелью с облупившейся краской.

Майя взялась и повернула.

Рукоять пошла до середины и встала. Зеленый не загорелся.

Она ударила ладонью снизу, как учил Тарек. Рукоять дернулась и прошла еще на палец.

Она ударила еще раз, всем весом, костяшками, содрав кожу. Рукоять села до упора. Зеленый вспыхнул.

— Семнадцатая, — выдохнула Майя.

— Четыре минуты, — сказала Кора.

Девятнадцать метров до третьего криозала она прошла шагом, потому что бежать уже не могла.

Восемнадцатая секция была последней в списке и первой в криозале. Ниша, панель, черная рукоять, латунные губки.

Майя повернула ее двумя руками.

Щелчок был неправильный. Мягкий, ватный. Зеленый мигнул и погас.

Она подергала рукоять. Та ходила свободно, слишком свободно, как ходит рычаг, у которого внутри что-то отвалилось.

— Кора.

— Вижу, командор. Пружина цела, сломан фиксатор. Контактор садится под нагрузкой и отходит без нее.

— То есть надо держать.

— Надо держать.

Майя посмотрела на зеленый огонек, который не горел, потом вдоль ряда капсул, уходящих в темноту криозала.

Секция G. Ряд четвертый. Капсула сто девять была в шести шагах.

— Сколько тут человек?

— Сто сорок семь, командор.

Она уперлась плечом в переборку, взялась за рукоять обеими руками и надавила.

Зеленый загорелся.

— Держу, — сказала Майя.

— Две минуты до входа, — сказала Кора. — Виктор, как вы?

— Держу, — отозвался Саль. Голос у него был совсем ровный. — Командор, у меня к вам просьба, если вы не против.

— Говорите.

— Когда все закончится, попросите, чтобы про меня не выдумывали. Ни хорошего, ни плохого. Пусть напишут как есть: скрыл приказ, убил человека, потом держал рубильник. Я не хочу быть ни героем, ни чудовищем. Я хочу быть точным.

— Я не смогу ничего попросить, Виктор.

— Кора попросит. Она умеет писать протоколы. — Он помолчал. — Кора?

— Записано дословно, Виктор, — сказала Кора. — И передано вниз на станцию четыре секунды назад.

— Спасибо. Тогда все.

— Вход, — сказала Кора.

Корабль накренился.

«Персефона» никогда не была построена для атмосферы. Ее собирали на орбите, из ферм и цилиндров, и за сто двенадцать лет она не встречала ничего плотнее межзвездной пыли. Теперь в нее вошел воздух, разреженный, злой, метановый, и корпус закричал.

Это был не рев двигателей. Это был скрежет, идущий отовсюду сразу: вибрация в переборках, стон в шпангоутах, дребезг чего-то незакрепленного через три отсека. Свет мигнул и перешел на аварийный, красный.

Вес навалился Майе на плечи. Сначала как рюкзак. Потом как второй человек на спине. Потом как что-то, чему нет названия.

Она держала рукоять.

— Сто десять километров, — сказала Кора сквозь треск. — Иду с недолетом четыре километра, компенсирую тягой. Ионизация, связь со станцией потеряна.

Колени подогнулись. Майя перехватилась, села на пол, упершись спиной в переборку и подняв руки над головой, потому что так рукоять давилась весом плеч, а не рук.

— Восемьдесят километров. Перегрузка три и восемь.

По криозалу пошел низкий вой. Он шел от капсул: их крепления работали, амортизаторы отжимались, четыре тысячи двести гробов пели одну ноту.

— Шестьдесят. Вижу Тартар. Захожу вдоль оси, с востока.

Что-то оборвалось в потолке и с грохотом покатилось по палубе.

— Виктор? — позвала Майя.

Тишина.

— Кора, что с Салем?

— Он держит, командор. Камера показывает, что держит. Отвечать он не может, у него что-то с грудной клеткой.

— Двадцать километров, — сказала Кора через минуту, которая длилась час. — Стенки разлома по обоим бортам. Ширина коридора две тысячи девятьсот метров. Крен восемнадцать градусов вправо, иначе не вписываюсь.

Пол ушел вбок. Майя вцепилась в рукоять и удержалась только потому, что упиралась ногами в основание стеллажа.

— Четыре километра. Вижу плечо. Фирн плотнее модели на семнадцать процентов, это хорошо, будет короче тормозной путь. Даю тягу.

Двигатель взвыл в последний раз, глуша скорость.

— Тысяча метров. Скорость семьдесят четыре. Выравниваю.

— Кора, — сказала Майя.

— Слушаю, командор.

— Ты молодец.

— Спасибо. Двести метров. Скорость шестьдесят один. Командор, я хочу сказать...

Касание.

Корабль вошел в фирн кормой, как нож входит в масло, и мир превратился в один сплошной удар. Майю подбросило и швырнуло вбок, и она успела подумать только о том, чтобы не отпустить, и не отпустила.

Восемьсот метров скольжения заняли одиннадцать секунд.

За эти одиннадцать секунд «Персефона» пропахала в метановом снегу борозду глубиной в тридцать метров, сорвала все, что было закреплено снаружи, потеряла жилое кольцо, которое сложилось внутрь, и смяла первые тридцать один метр носовой части, где на двадцать втором стояло ядро корабельного интеллекта.

Потом корабль остановился.

Стало очень тихо.

Майя лежала на боку в третьем криозале, и обе ее руки все еще держали рукоять восемнадцатой секции, и зеленый огонек над нишей горел ровно.

Она попыталась вдохнуть и поняла, что не выйдет.

Красный аварийный свет мигал, и в нем ряды капсул уходили в темноту, целые, все до одной, и от каждой шел свой тихий звук.

Секция G. Ряд четвертый. Капсула сто девять была в шести шагах. Отсюда, с пола, было видно только торец и ровный синий огонек.

Майя смотрела на этот огонек.

Она думала о том, что обещала проснуться первой и не соврала. О том, что теперь наверху, над шестью километрами льда, идет звездная буря, и ей сюда не достать. О том, что Тарек через несколько часов доберется сюда по поверхности и первым делом выругается, увидев, во что превратилось кольцо.

И еще о том, что рукоять надо держать.

Она держала ее еще четыре минуты.

Через тринадцать месяцев в третьем криозале стало людно.

Кабель от корабельного реактора запитал станцию «Аид» на девятые сутки после посадки, и «Корень» ушел в резерв, и на четвертом уровне впервые за сорок лет включили свет во всех коридорах разом, просто потому, что стало можно. К зиме прожгли два новых яруса. Теплицы Пера Хайнса дали первый урожай на одиннадцатый месяц, и год все-таки был голодный, и старики все-таки отдавали пайки детям, и никто не умер, потому что Ирма Кальде оставила после себя очень подробные протоколы, а Рада Фентон читать умела.

Расконсервацию вели с первой секции, по порядку, по двадцать человек в сутки, потому что больше не выдерживал медицинский блок.

До секции G дошли на тринадцатый месяц.

Тарек Осей стоял у пульта в рабочей куртке, которая давно перестала быть чьей-то формой. Он оброс бородой, поседел окончательно и командовал криозалом так, будто родился здесь.

Лев Данко считал. Он теперь считал урожаи, воду и очередность пробуждений, и у него была жена из второго поколения и ребенок на подходе.

Ханна Орм привела свою старшую, потому что девочка требовала.

Александр Векслер сидел в кресле, которое ему притащили специально: он почти не ходил последние месяцы. Палку он держал на коленях, как ружье.

Лия Реш стояла у капсулы сто девять.

— Ряд четвертый, капсула сто девять, — сказал Тарек. — Реш Лия, восемь лет. Родитель на борту.

Он посмотрел на надпись, помолчал и не стал ее исправлять.

— Открываю.

Крышка отошла с шипением, разгоняя иней.

Девочка закашлялась, повернулась на бок, и ее вырвало, и это было в порядке вещей. Потом она открыла глаза и увидела над собой чужой потолок, чужой красноватый свет и чужие лица.

И одно нечужое.

Женщина сорока девяти лет наклонилась к ней, и девочка посмотрела на нее долго, внимательно, как смотрят дети, когда решают, бояться или нет.

— Здравствуй, — сказала женщина. — Тебя зовут Лия Реш, тебе восемь лет, и ты прилетела. Мы очень долго летели, а теперь прилетели.

— Где мама? — спросила девочка.

Лия взяла ее за руку. Ладонь у девочки была маленькая и холодная, и пальцы были совершенно одинаковые с ее собственными.

— Мама проснулась первая, — сказала она. — Как обещала. И она сделала так, чтобы проснулись все остальные.

— А где она сейчас?

— Пойдем, — сказала Лия. — Я тебе покажу.

Она подняла девочку на руки, потому что ноги у той еще не держали, и понесла ее через криозал, мимо открытых капсул, мимо людей, которые проснулись вчера и позавчера, мимо ниши со сломанным фиксатором, где на переборке была привинчена медная пластина с двумя именами.

Снаружи, за бортом, за тридцатью метрами вспоротого фирна и шестью километрами льда, стояла ночь Кокита. Умирающая Деметра догорала в черном небе, красная и тихая, и ей оставалось еще много тысяч лет, и никому здесь до нее уже не было дела.

А внизу, под ледяным сводом, в теплом желтом свете, который никто больше не экономил, работал город.