Глава 7. Декабрь 2017. Лондон.
9.04 по Гринвичу. Сити.
Куртка-бомбер. Штаны-милитари. Трость. Матерчатая кепка и немного недокосметики. Усталый, побитый жизнью отставной вояка с букетом цветов мечется между высотками в поисках нужного здания. Заглядывает в телефон, сверяется с адресом.
Так, наверняка я выглядел на экранах, подключённых к камерам наблюдения.
Ещё одна жертва бездушного государства в государстве.
Телефон был нужен для другого. Здесь на сайте букмекерской конторы должны были опубликовать фамилии. Те, которые «самый гуманный суд в мире» огласит перед словами «Приговор окончательный, обжалованию не подлежит».
Я не думал, что будут большие изменения. Я вообще не думал. Сейчас это не нужно. Я ждал, понимая, что может произойти что угодно в любой из «последних моментов».
09.13 по Гринвичу. Сити.
Появилось уведомление в почте о возможности сделать ставки на никому не нужный матч домашней лиги Австралии. Состав «регбийной команды». Все были на месте. Убрав телефон в карман, я погладил левой рукой Зверя по голове, и мы пошли в гости к первому «пауку».
09.18 по Гринвичу. Сити.
Читать индийское имя вице-президента торговой компании вояке-недоучке было тяжело. Трижды сбиваясь на необычных сочетаниях гласных и согласных, я протянул старательно замызганную бумажку девочке на ресепшене, торгующей лицом.
— А-а-а, господин Вишьянхават? — Она выговорила чисто, но уж очень быстро, как скороговорку. — Давайте, конечно, я передам.
Девушка приняла букет и открытку в конверте.
— Что-то ещё просили передать?
В этот момент меня накрыло слияние со Зверем. Запахи, восприятие, звук дыхания жертвы, ещё глядящей телевизор, из которого глумливый голос репортёра вещает о насмешке над правосудием.
Зрение подводило. Худой, подтянутый в общем-то мужчина, выглядел раздувшимся не то клопом, не то пауком. С разных сторон в комнату вплетались нити паутины и нужно было перешагивать каждую из них, чтобы не дёрнуть сигнальную и не поднять тревогу.
Паук что-то почувствовал, задышал чаще. Стук сердца заставлял подёргиваться нити.
Рывок, удар челюстями в головогрудь… тьфу ты, в шею. Вырванный кадык. Сипение из разорванного горла. Содрогания паутины. Ядерный стук сердца, гонящего кровь в никуда.
Возвращаюсь в себя. Трясу головой.
— Сэр?.. — девушка из-за стойки уже рядом, уже держит.
«А ты её обозвал», — с упрёком хлестнуло по щекам подсознание. — «Себе на лоб ярлык приклей и ходи…»
— Всё нормально. Простите, что доставил беспокойство.
— Давайте я сделаю кофе, вам можно? Вы очень устало выглядите.
— Буду бесконечно признателен. Вся ночь на ногах. — Голос даже не пришлось заставлять осаживаться, хрипотца сама собой проявилась после приведения приговора в исполнение.
Процокав небольшими каблучками по кафелю, девушка заставила кофе-машину исполнить ритуал наливания кофе, и только спросила: «Сахар, сливки?»
— Да. — В духе ответа блондинок вернул я.
— Вот, пожалуйста.
— И ещё раз простите за…
— Ничего страшного, сэр. — Она уже вернулась на место. — У нас тут чего только не бывает. Хорошего вам дня.
— God bless you. — Устало улыбнулся я, и мы со Зверем пошли к лифту, который вынесет нас отсюда.
09.26 по Гринвичу. Сити.
Выбросить в мусорную корзину влажную салфетку, которой вытер лицо, избавив его от ночной усталости. Закинуть в рот выломанные из пачки подушечки жевательной резинки. Распределить языком между верхней десной и щекой, добавив желваков. Под стеной здания вывернуть кепку наизнанку, получив другой цвет и имя футбольной команды. Нанести на губы гигиеническую помаду, чтобы постоянно их потом поджимать, промокая друг о друга и раздражать окружающих дурной привычкой.
Купить в кассе билет на смотровую площадку, с восхищением оглядываясь по сторонам.
Деревенщина на выпасе. Отставник возвращается домой через Лондон.
Рассчитаться мелкими мятыми купюрами. Долго пересчитывать мелочь, которой добить последние два фунта.
Улыбаться.
«Улыбаться, я сказал! Это всех раздражает…»
Подняться с группой на сеанс в 9.30.
Почему-то не могу оторвать руку от холки. Мне кажется, что Он — всё, что держит меня на пороге. Моя злость, отвращение к этому месту, ненависть к его обитателям, смешанная с презрением — это всё бурлит гноем под крышкой котла на огне.
Отдельные люди — Магда, Мари-Хелен, паренёк-портье, девушка с ресепшена — кажутся инородными телами. Искрами даже не во тьме, а во всеудушающей серости.
Наверное, это влияние того, что я сливался с сознанием Зверя, и сейчас откат достиг неокортекса, заставляя переваривать поток данных от того, что не должно брать верх в человеке.
Кем я выйду отсюда? Или я правильно рассудил, что не смогу привезти игрушку домой по другой, более верной причине?
Зверь ткнулся головой в бедро. Посыл был ясен.
Нужно прекращать рефлексировать.
09.32 по Гринвичу. Сити.
Сориентировался на площадке. Несмотря на раннее утро, народу было много. Люди планировали подняться пораньше, пока никого нет, и вот результат.
Протиснулся к панорамному окну. Рука напряглась на холке. На лице восторженная детская улыбка, отражающаяся в зеркальности стекла.
— …смотри-смотри.
— Да уж. Дикарь какой-то.
— Это точно. Небось у них там на Оркнеях кроме овец ничего и не увидишь. Нищета шотландская.
— Думаешь оттуда?
— Ага, глянь какие желваки. Это они там пастухи из-за близкородственных связей такие. Я репортаж смотрела…
В стекле отражались двое предпенсионеров, которых я раздражал своей медлительностью ещё в кассе. Одеты ненамного дороже моих шмоток, а гонор столичных жителей — он везде такой.
Что ж, запомните меня таким. Сейчас это лучшая похвала.
Зверь проскочил сквозь тяжелое литое стекло, отливающее голубизной. Мир снова слился два в одном.
На этот раз расчеловечивания не случилось. Но моё альтер-эго чувствовало опасность.
Мужчина, подёрнутый тенью, слегка размытый. Белая рубашка как вторая кожа. Кресло, пахнущее литрами впитавшегося пота. Запах в кабинете. Запах страха.
Не хозяина. Нет.
Запах страха тех, кто стоял перед ним здесь. На этом месте, где сейчас я и не-я стояли, готовясь к рывку. Губы подрагивали, обнажая зубы.
Что-то непонятное творилось здесь. Как будто нас ждали.
Росчерк молнии ударил в дверь. Кабинет наполнился резким запахом озона.
А он маг. Это всё объясняет.
Запах возбуждения, напряжение фигуры. Ещё один удар в никуда.
Он не знает, кто придёт за ним. Но чувствует опасность.
Зверь сделал всё быстро. Сразу после второго удара, не дав собраться с силами.
Последнее, что промелькнуло в моём сознании, когда мы разъединились — удивление. И разочарование.
Зверь нырнул во второе здание.
А я стоял, прислонившись лбом к стеклу и часто дышал, делая вид, что смотрю на игрушечных человечков, спешащих по делам и модельки машинок, которые невидимый ребёнок переставляет с места на место.
Подташнивало.
09.36 по Гринвичу. Сити.
Третий кабинет пах надеждой. Здешний обитатель был из молодых, только-только прорвавшихся к вершине после ряда действий, которые позволили расчистить широкую дорогу и занять место среди кумиров.
Которые обязательно подвинутся. Чуть позже. Когда будут накоплены силы.
— Сколько тебе нужно?
Невозможно было сделать то, что сделал он, не обладая чуткостью и интуицией. И сейчас она сыграла на все сто.
— Сколько бы тебе ни заплатили, я готов дать вчетверо и взять на службу.
Он закурил. А вот вкус ему изменял. Запах сигары был отвратителен. Ноты плесени, прелости, неполной ферментации.
Зверь слышал всё. Чихнул.
— Молчишь. Правильно делаешь. Я бы тоже на первое слово не реагировал. — Мужчина с декларируемым удовольствием затянулся. — Пятьсот процентов и ещё по двести за каждого из тех, кто тебя нанял…
— …или даже, если мои коллеги ещё живы, а они должны быть живы, ты бы не успел…
— …мы вместе могли бы предложить семь концов за работу на нас и по четыре за твоих бывших хозяев. А этих кретинов с Уайтхолла можешь сделать бонусом…
Мужчину несло. Он уже поверил сам себе и сейчас диктовал условия как будто он был хозяином положения.
— …тебе ведь нравится твоя работа? Нравится убивать. Чувствовать запах жертвы. Ощущать свою власть над ней?..
Наконец он погасил сигару.
— …мы дадим тебе это. У нас список на пятерых таких как ты…
Он не договорил. Зверь завершил его фразу с брезгливостью и отвращением. Я даже не понял, как это произошло.
К лучшему.
Сейчас я уже медленно сползал лбом по стеклу, а вокруг меня парили голоса.
— …отойдите же вы уже, дайте человеку воздуха…
— …ему плохо, наверное, боязнь высоты…
— …небось у себя на островах и не видел сверху ничего…
— …парень, ты как? — раздвинутое веко, чей-то глаз в фокусе.
Мелькнувшая мысль, что хорошо, что вытер косметику…
— Уже лучше.
— Помощь нужна?
— Надеюсь, нет. Голова закружилась. Не ожидал такой реакции.
— Ты, если высоты боишься, не смотри вниз вот так вот.
— Да я надеялся, что смогу перебороть.
— Дорогое ж ты место выбрал, дружище. Лучше бы билет на колесо обозрения купил.
Дружный хохот. Похлопывания по плечу. Вручение поднятой с пола трости.
— Ты это, прости, если мы что-то обидное сказали.
Мужчина, виноватое лицо. Его жена с чуть поджатыми губами. Лёгкий толчок в бок. Быстрый злой взгляд на мужа.
— Да… прости… пожалуйста.
— А что поделать, если так и есть. — Я снова пошамкал губами, подбирая помаду, под общий смех и стушевавшиеся взгляды двух ни в чём, в общем-то, не виноватых людей.
09.49 по Гринвичу. Сити.
Уйти по-английски. Не прощаясь. Я не буду скучать по этой квадратной миле. Он, степенно вышагивавший со мной до такси, — тоже.
Я, убаюканный пробкой, размышлял над двумя последними противниками. Их поведением, реакциями.
Как легко было строить план, исходя из невидимости. Но мы не были невидимы. Те, кто держит мир в кулаке, чувствуют течение потоков вокруг. Управляют ими. Зависимы от них.
И попадая в такой поток, становясь объектом интереса, ни у кого нет шансов остаться незамеченным. Есть только необходимость выполнить работу.
И остаться собой.
Тысячи нитей опутывают нас с самого рождения. Семья, долг, мораль, законы, обязанности, обещания. Они сплетают кокон, гнездо. Такое уютное и такое ненавидимое. Они подвешивают нас как куклы в руках кукловодов. Нити, поводки, которые ведут нас по сцене, избавляя от необходимости думать, действовать, принимать решения.
Так легко спрятаться за эти нити. Я был вынужден… этого требует обычай…
А разорви эти нити?
Обрежь поводки.
Первая, вторая. Третья… Судьба-кукловод не заметит. Таких как ты — миллиарды.
Десятая… и вот ты уже нарушитель. Ещё не угроза, но тень её. Концы ниточек болтаются рядом — намекают: привяжи обратно, система простит, примет.
Обрежь сотню, и твой кокон начнёт рассыпаться. Ты — преступник. За тобой потянутся пауки. Спеленать, заточить в новый. Дать дозреть.
Оборви тысячу, и ты — чудовище. Тебя не нужно возвращать, ты — отработанный материал.
А если порвать все?
Бог? Новый кукловод?
Сможешь ли ты видеть в марионетках под тобой — людей? Сможешь ли удержаться от соблазна перехватить нити в свои руки?
Или решишь оборвать их для всех?
А ты спросил? У всех…
— …Приехали, сэр. Пятнадцать-двадцать, сэр. — Молодой пакистанец с тягучим произношением не лукавил. На счётчике действительно горела эта сумма.
Я подивился, туда в прошлый раз добирался дешевле.
— Пришлось объезжать, сэр. — Ответил парень на невысказанный вопрос.
Приложил карточку к терминалу, добавив фунт чаевых.
Выбрался из машины. Налетевший ветер приятно контрастировал с химозным запахом ароматизатора в салоне.
Посмотрел на часы на экране телефона. Четверть одиннадцатого. До встречи с Мари-Хелен ещё почти час.
10.37 по Гринвичу. Лондон.
На душ времени не оставалось. Успел надеть новую сорочку, чуть-чуть пройтись утюгом по брюкам, чтобы вернуть стрелки, умыться.
Дважды.
Чувствуя себя мерзко от «благодетельства», положил ещё пару фунтов на стойку портье. И когда он уже потянул руку, чтобы незаметно убрать купюры, наклонился и заговорщически прошептал.
— Продолжайте рисовать, молодой человек.
Парень зарделся, и немного более резко, чем нужно, отвернул лицо.
Я вышел, избавляя его от своего общества и старательно не глядя в стекло, чтобы не видеть отражений.
Нить? Обрыв? Привязка?
Стряхнул с рук невидимого паучка.
За работу.
Такси нашлось рядом. За рулём — женщина. Лет сорока. Вежливо, но без услужливости помогла сесть, попросила пристегнуться. Молчала всю дорогу. Под конец поездки протянула крохотную визитку с телефоном. Вызов такси в любое время.
Должностное нарушение, но как ещё заработать.
Улыбнуться, кивнуть, оплатить по счётчику. Пройти сотню ярдов до уже ожидающей девушки в брюках и строгом костюме, выглядывающем из-под пончо. Сверху была маленькая, скорее, декоративная шляпка, уместная на ней сейчас не более, чем на ацтеке. Сумасшедшее сочетание.
«Тебе впору», — тут же не преминуло отметиться подсознание.
— При солнечном свете вы ещё импозантнее, Алекс. — Вместо приветствия, с милой открытой улыбкой.
— А как же известная поговорка, что мужчине достаточно быть чуть красивее обезьяны?
— С которой он живёт? — продолжила Мари-Хелен невинным голосом и лукавой усмешкой.
— Вы невозможны. — Я почти смеялся. Зверь присматривал за мной.
— И всё?
— И очаровательны.
— Будем считать, что я и не сердилась. — Она спохватилась. — С чего начнём?
— Даже не знаю. Вон то большое здание. Давайте к нему подойдём?
— М-м-м, если я правильно помню, это — Форин-офис. И хоть он и чуть дальше — но удобнее будет от него начать осмотр, вы правы. — Девушка держала включённый телефон с картой города.
— Тогда убирайте смартфон и пойдём. А то сейчас замёрзнем, проголодаемся и половины не посмотрим.
11.07 по Гринвичу. Уайтхолл.
На пункте досмотра пришлось поднять обе штанины, и Мари-Хелен жадно вперила взгляд в левую ногу, удовлетворяя инстинктивное любопытство врача. Констеблей осмотр удовлетворил, и под наше «мы понимаем, служба», они чуть приосанились, кивая нам и давая пройти.
Снова было людно. Не толпа на Красной площади на Новый год, но броуновское движение заставляло крутить головой по сторонам и стараться разойтись бортами, как пароходам.
Девушка держала меня под руку, в глазах было что-то, чему я не мог найти названия.
— Скажите, Алекс. — Она набралась сил, чтобы продолжить. — А у вас никогда не было ощущения, что вы живёте не свою жизнь? Ну или не всю жизнь, а день или два?
— Странный вопрос. Но иногда бывает, что ощущаю себя не в своей тарелке.
— Нет, я не об этом. Я о том, что вы делаете что-то, что вам не свойственно. Реагируете не так. — Мари-Хелен задумалась. — Вот вчера, если честно, я даже не знаю, почему всё пошло так, как пошло.
— Вам просто хотелось заполнить душевную пустоту, а я оказался рядом. Такой…
— Нет. Я — врач. Я не восторженная дурочка, не экзальтированная барышня викторианской эпохи. — Она всё так же держалась за мою руку, но хватка становилась сильнее. — Я прекрасно знаю, как врут и манипулируют пациенты, пытаясь выпросить дозу таблеток. Я играю в подковёрные игры, чтобы получить право на практику на год раньше однокурсников.
— И ваша бабушка…
— Бабушка не знает обо мне и половины. Она любит меня, старается держать при себе и управлять мною, но она не понимает, что её методы не работают. Я могу быть жёсткой циничной сукой. — Девушка усмехнулась, в ответ на мой резкий взгляд на неё. — Но вчера… вчера я просто растаяла. Ваши ноги, ваши цветы, еда, то, как вы поставили Магду на место…
Я вздрогнул, и она рассмеялась.
— Ваш «шёпот» слышали, наверное, даже соседи. Но я вообще не понимаю себя. И, знаете, Алекс, — она посильнее прижалась ко мне. — Я боюсь.
— Чего?
— Вы слышали о чудовищном происшествии с Эстерхази?
— Да. Видел ролик и даже пересматривал. Это воистину ужасно. — Я на несколько секунд остановился, заглядывая ей в глаза. — Вы хотите задать вопрос, не управляю ли я вашим сознанием?
— …
Она выдержала взгляд, вернув его мне кратно. Затем прервала молчание.
— Да.
— Нет. И я могу сказать, что чёрной ненавистью ненавижу тех, кто лишает людей воли. — Я замолчал. Увидел, что она готовится что-то сказать и забил гвоздь окончательно. — Человек может быть сколько угодно поломан физически, но пока у него остаётся воля, он — Человек. И отобрать эту «самость» — высшее преступление.
Она закрыла рот. Приложила усилие к моей руке, чтобы заставить тронуться дальше.
— Я вам верю. Я знаю, что я буду жалеть, но я вам верю.
— Я могу только сказать вам спасибо.
— Не говорите ничего, Алекс. Пусть лучше будет как вчера, а не как сегодня.
Зверь, которого не удерживали такие условности, уже переходил в боевой режим. Его тянуло к казённому дому. Туда, где находились те, кто разработал операцию. Те, кто сегодня должен перестать быть, чтобы мир понял, что Новый Чудный Мир может начать своё пришествие из любого места на Земле.
Мы шли следом. После разговора голова звенела как чугунный колокол. Я понимал, что столкнулся с женщиной, которая запнулась на том, что знает себя не так хорошо, как декларировала.
Мозголомы здесь ни при чём. Просто вчера я попал в образ ожидаемого мужчины. Как Гоша в ожидания героини «Москва слезам не верит». И в другой жизни, на другой Земле, это было бы знаком «Чего же тебе еще надо, собака?» А здесь и сейчас…
Здесь и сейчас просто порождало меметическое мышление и ассоциативные ряды.
— Я вас обидела, Алекс?
— Нет, ни в коем разе. Я просто думал о том, что и как было вчера. И тоже не могу себя понять до конца.
Её ехидством можно было резать масло. Острое, горячее.
— Да вы что? Какая неожиданность.
— Вам не идёт, Мари-Хелен. Я тоже неглупый человек, и я прекрасно понимал из разговора в самолёте, что Магда просто хочет либо отвлечь вас мной от того, что она надумала про ваши прошлые отношения, либо заинтересовать вас. Я, знаете ли, — тут я не соврал, вспомнив Настины попытки, — неоднократно был под такими вот манипуляциями с матримониальным подтекстом.
— Но цветы заказали.
— В детстве и юности мне вбили в голову, что в гости к даме без цветов нельзя.
— Сексизм!
— Нет. Вежливость и напоминание, что мужчина должен быть мужчиной.
— Ладно. Но вы же не будете врать, что вам вдруг, непонятно для себя, захотелось не просто быть мужчиной, а стать моим мужчиной.
— Не буду.
Я понял, что на этот ответ она не рассчитывала. Она надеялась, что я буду опровергать, она протестовать, а затем она сможет сдаться. С честью для себя.
— Я хочу быть своим собственным. И хочу, чтобы моя избранница была тоже своя собственная. Но мы с ней оба хотели эту самую собственность отдать на хранение друг другу. Не в управление, не на переделку. А на бережное хранение.
Мари-Хелен вцепилась в мою руку. Только что не повисла на ней. Несколько шагов она шла со мной как будто после нокаута.
— Алекс, вы — страшный человек. — Она кашлянула, прочищая горло. — Вы настолько умело выворачиваете человека наизнанку. А ему хочется, чтобы это произошло снова… Я боюсь вас. И… восхищаюсь вами.
— Не нужно. Я простой мужчина, который успел насмотреться и пережить всякого. Примерно столько, чтобы заставить себя измениться и научиться видеть мир таким, какой он есть.
— Научите меня? — Она знала, что вопрос останется без ответа, но не могла его не задать.
Я только повернул её и прижал к себе.
В том числе для того, чтобы она не видела моих глаз, которые сейчас сопровождали Зверя, рвущегося к окну, которое рябило от избытка нитей, удерживаемых в руках тех, кто управлял мозголомами.
11.26 по Гринвичу. Уайтхолл.
Она гладила мою спину, шепча какие-то несуразности. Я удерживал её от желания развернуться и держался за неё, потому что в моём сознании уже проявлялся второй слой. На этот раз резче и болезненней.
Я вздрогнул, чем заставил её прижаться головой к моей. Слышу её частое дыхание, и одновременно крики людей в кабинете… нет, в какой-то общей комнате, наполненной терпкими запахами мужского пота, прогорклого кофе и месяцами немытой микроволновки.
— …кто-нибудь, позвоните премьер-министру. Он же в списке…
— …русские не решатся, это — нонсенс…
— Как передаёт наш корреспондент с места происшествия, из-за бронированной двери спасатели не могут попасть в кабинет управляющего фондом. На звонки он не отвечает…
— …а вы чего сюда припёрлись? Вы же в списке!
— А где нам быть? Нам что, сидеть в кабинете и дрожа-а-а-а-а… Матерь Божья… Это как?! Нет-нет-не-е-е-ет…
— Не подходи. Не подходи… У меня кофе… — запах аммиака и меркаптана вторгается в ноздри… На губах и языке шестой раз за день возникает металлический солоноватый вкус.
Сзади ещё слышен голос.
— Куда он делся? Звоните… — За двойным стеклопакетом его уже не разобрать.
Нитей не становится много меньше. Они меняют узор, перераспределяются в другие руки. Но кто-то подумает дважды и трижды, прежде чем принять эстафету.
Я обнаруживаю себя обмякшим, с головой на плече Мари-Хелен, упёршимся в трость, которая сейчас вот-вот сломается под тяжестью моего веса.
— Алекс, что с тобой? Ты весь в испарине, навалился на меня.
— Нога… — первое, что пришло на ум.
— Что нога?
— Внутри… Осколок… Не вытащили… Поворачивается… Нерв… Больно, как в аду.
Девушка схватилась за мои плечи. Затрясла.
— Таблетки? Массаж? Алекс, не молчи!
— Ничего. Сейчас… сейчас отойдёт. Уже пришёл в себя… лучше. — Я скосил глаза на свои руки. Чёрные линии пульсировали. Не в такт биению сердца, сами по себе, немного продлевая узор и пытаясь подползти к основанию пальцев.
— И часто тебя так? — Она гладила меня по руке, глядя в глаза, пытаясь обнаружить предвестники нового приступа.
— Редко, чтобы каждый раз как новый, и чаще, чем хотелось бы.
Теперь уже она сама без моей «помощи» обняла меня обеими руками, и я чувствовал биение её сердца, которому вся наша одежда не была преградой.
11.31 по Гринвичу. Уайтхолл.
К сожалению, это не мешало сознанию считать партию дальше. То, что должно было произойти в закрытом кабинете с этими тремя, превратилось в отвратительный фарс на публике. И последствия должны проявиться в ближайшие минуты.
Взревела сирена, распугивая голубей.
Или секунды. Металлический голос требовал не волноваться…
«Отличный повод для паники», — мерзко прихихикнуло подсознание.
…сохранять самообладание…
«…да, пугай меня полностью…»
…двигаться в сторону ближайшего пункта досмотра…
«…лучшего способа организовать беспорядок и придумать не могли…»
…всех врачей и лиц с медицинским образованием, подойти к центральному входу…
«…а вот это — отличный способ немножко переключить режим работы…»
— Алекс, что происходит? — Мари-Хелен оторвалась от меня, удерживая, впрочем, одну руку на спине.
Влажные глаза пытались стряхнуть предательские капли слёз.
— Ничего не понимаю. Ты пойдёшь?
— Я — врач. Алекс, я — обязана. — Она разрывалась, не в силах принять решение, но я понимал, что любой из вариантов будет болезненным.
Одна её часть просила удержать. Вторая обещала кары египетские.
Я вздохнул.
— Ты — травматолог. Если кто-то и сможет чем-то кому-то помочь, то… — я не договорил. Дал ей возможность закончить за меня и подчиниться самой себе.
Выбор без выбора.
— Я позвоню? — она уже уходила, вопрос не нуждался в ответе, но я крикнул вслед, чтобы обернулись люди.
— Обязательно!
Она стала на пару дюймов выше ростом. Чуточку стройнее и свободнее в движениях.
«…да будет анафема проклят…» — завершил вместо Зверя вчерашнюю фразу внутренний голос.
Впереди раздался скрип ворот, которые давно не открывали. Казначейство.
Влившись в общий поток, я шёл, перебирая ярды тростью. Обгоняя, толкаясь, уворачиваясь от попыток толкнуть и наступить на ногу. Паники пока не было, но только потому, что общая очередь на выход ещё не сформировалась.
Охрана не додумалась убрать барьеры и сейчас её будет ждать неприятный сюрприз.
Скрип продолжался.
Я скосил глаза и увидел, что створки раскрываются очень медленно, как будто степенно, с аристократическим достоинством.
Результат автоматизации. Два гвардейца бы открыли их в секунду, а электродвигателю не прикажешь.
Внутри, за воротами, подсвечивая створки, рычал лимузин. Водитель нетерпеливо газовал, чтобы удерживать двигатель на высоких оборотах и затем сорваться.
Куда? Здесь же полно людей. Он же не впишется…
Как назло, основная группа эвакуирующихся компоновалась именно напротив ворот. Люди, немного растеряв страх, как заворожённые смотрели на лимузин, на створки, не понимая, что сейчас они послужат кеглями в этом сумасшедшем боулинге.
Зверь с тоской смотрел мне в глаза. Он чувствовал моё состояние. Мои страхи и тревоги. Понимал, что я могу не выдержать.
В голову пришла мысль. Влившись в толпу, я специально затолкал себя поглубже. Так, чтобы испытывать неиллюзорный дискомфорт от чьей-то шляпы, полями тычущейся спереди в лицо. От телефона подростка, который он вдавил мне в спину. От изящной вроде бы сумочки, которая подбила трость так, как будто в ней лежала пудовая гиря.
11.36 по Гринвичу. Уайтхолл.
Я закрыл глаза, сливаясь сознанием со Зверем. Переход дался легко. Я растворился в запахах и эмоциях. Страх. Страх. Страх. Бравада…
Овеществить себя, сбивая с ног коротышку, который тянется с лезвием к женской сумке.
Визг, бьющий по ушам сзади. Свобода. Запах пыли. И запах горячего металла. Места, где делают деньги. Неважно, в прямом или фигуральном смысле.
Я подивился, что ещё осознаю различия этих слов, но тут же провалился в ощущение смертоносного зверя передо мной. Сильный, ревущий, поглощающий результат труда тысяч людей и испражняющийся вонью, дымом и копотью.
Несущий в себе четыре страха, один из которых держит вожжи и стрекало и заставляет зверя топтаться перед прыжком, набирая злость.
Второй — готов выпустить на волю сотни маленьких смертей, пахнущих огнём и металлической смазкой.
И ещё два. Те страхи, которые должны внушать, а не внушаться. Жалкие сейчас, ждущие того, что произойдёт. Готовые на всё.
Железная клетка, удерживающая зверя, раскрывается. Сейчас он рванёт на волю, и люди, виновные только в том, что оказались не на месте, будут им пожраны. А остальных, которых не сможет порвать зверь, прикончит удерживающий смерть на поводке.
Или нет?
Или можно иначе?..
Чужая воля стучалась в сознание, которое отвергало предложенный вариант. Это чужие. Они никогда не станут своими.
Нет. Nein.
Чуждое слово сломало оборону. Оно пришло изнутри, с образом нелепой старушки. Тоже чужой. Чужой?..
Чужая стая. Чужая… Но я уже чувствовал, что нельзя. Что стая на стаю — можно, нужно, до последнего… А так — нет…
Порвать зверю жилу. Ту, что несёт кровь. Мерзкий запах. Запах смерти, питающей не-жизнь, чтобы чуждое могло двигаться. Поток дряни, от которой так тяжело уклониться здесь, во чреве зверя.
Чудовище чихнуло и издохло.
Страх внутри тщетно колол своего зверя, пытаясь его поднять с колен. Искра со стрекала, почти не унимаясь, била в переставшее стучать сердце.
Два страха на заднем сиденье что-то кричали, заглушая друг друга.
Поздно.
Дурная кровь. Мерзкий вкус. Вонь от десятков маленьких смертей, которые гонятся за серой тенью и вонзаются в уже остывающие тела тех, кого должны были защищать…
Металлический лязг. Безумный вой сошедшего с ума страха…
Пора уходить.
Здесь нет ничего, достойного внимания.
11.38 по Гринвичу. Уайтхолл.
Я не ошибся, поручив себя толпе. Моё обмякшее на минуту или полторы тело вынес живой поток тех, кто так и не понял, на каком краю они стояли.
«Livin’ on the edge. You can’t help yourself from fall…»
А вот хрен тебе подсознание! Не себя, так кого-то.
«Да-да, urbi et orbi… манию величия по описи сдайте только…» — больно. Но, наверное, так лучше. Ближе к реальности.
Я остановился на миг. Обернулся на суетящихся вокруг лимузина людей. Почувствовал на губах незнакомое ощущение. Приложил платок, и, отняв его, понял, что растекается бензин и машинное масло.
Вариантов вернуться к Адмиралтейству и к резиденции премьера я не видел. Даже обойди я правительственный квартал, внутрь уже не попаду, а на такое расстояние Зверь не уйдёт.
Я посмотрел на шагающую слева мохнатую фигуру. Он обернулся ко мне. Моргнул дважды и продолжил путь, напоследок скосив глаза в сторону министерства иностранных дел. Напомнив мне о той, кто вошла в тяжёлые дубовые двери.
Зачем ты это сделал, дружище?
Хотелось завыть.