Глава 9. Декабрь 2017. Лондон.

— Алло. — Я старался, чтобы голос звучал спокойно-ожидающим, но волнение прорвалось в это короткое слово.

— И чем же таким ты занят, Алекс? — каждое слово звучало чужим тембром, тоном, манерой, несмотря на то, что голос, казалось, оставался тем же. — Когда Мы, — это слово всколыхнуло в душе что-то древнее, какой-то нутряной страх без понимания, —ждём.

— Кто ты? — я начал движение к центральной аллее.

— Мы. — Снова этот маркер идентификации. Снова волна дикого страха. — Не притворяйся. Ты уже всё понял. Только боишься признаться. Боишься себя. Нас. — Последние три слова прозвучали почти нормально, неуловимо отличаясь друг от друга.

Я на ходу крутил в голове, пытаясь уловить, что не так, и понял. Понял по тому, что одно из слов было произнесено голосом Мари-Хелен.

В памяти всплыло имя. Ловчий Душ.

Глен Кук обладал шикарной фантазией, но сейчас это было реальностью. Мозголом добрался до той, кого я обещал беречь.

А голоса из динамиков продолжали глумиться.

— Ты знаешь, Алекс, твоя доктор — очень плохая девчонка. — Мне уже стал виден окончательно опустевший дом на выходе из парка. — Представляешь, она совсем не чувствует к Нам благодарности…

Я машинально ответил на манипуляцию.

— За что?.. — спохватился, поймал себя за язык.

Голоса переливались в хохоте.

— Ты такой глупый. Как и она. — Смех перешёл в кашель.

— Что ты сделал, мразь?! — Я старался не давать понять, насколько запыхался — атака через стигматы не прошла даром.

— Мы. — Голос злился. — Мы сделали.

— Ты только ломаешь. Ты не можешь делать. Максимум — способен криво повторить.

— Не серди Нас, Алекс. Ты Нам должен ноги целовать за вчерашний вечер. Не правда ли — милая рождественская история. — Голоса ломались, дёргались, сердились, но зерно сомнения упало в душу.

— Ты набиваешь себе цену, ничтожество. Если бы ты могло, ты бы атаковало меня ещё вчера. До…

Голоса опять засмеялись.

— Ты глуп и ограничен. Ты даже не можешь подумать, что это могло входить в планы… — мозголом заткнулся на несколько секунд и позволил мне поймать такси. Он услышал, как я говорю водителю адрес, и добавил, — хороший мальчик. Не придётся бегать. Нам бегать не по рангу. И не клади трубку, Алекс, Мы не хотим, чтобы тебе в голову пришли глупости, усложняющие Нам работу.

— Я тебя и без того уничтожу. Беги, беги не по рангу. — В душе заклокотала ненависть, и Зверь боднул меня в бок, сбивая резкость. Мой голос перешёл на полушёпот. — Прячься, тварь, дрожи и ожидай возмездия. Ты и все подобные тебе — нарыв на теле общества, и я клянусь — я ваше племя под корень изведу.

— Ты сам себе-то веришь? — неожиданно спокойным голосом отозвался мозголом. — Несколько слов — и ты уже поплыл. А что будет, когда Мы явим себя в силах тяжких? — голос набрал силу и сейчас воспринимался как бас под куполом церкви, несмотря на то, что оставался формально женским.

— Сдохнешь. Как и те, что сдохли раньше и сдохнут позже. — Я на миг закрыл глаза. Успокоился. По-настоящему. Решение принято. Цель определена. Остальное — неважно.

— Самонадеянность, мания величия, отсутствие критического мышления, — сыпали голоса, пытаясь вывести меня из себя.

Но я уже знал. Впереди — то, за чем я прилетел сюда. То, что было в красной папке. Тот страх, который не должен существовать. Любой ценой.

Грохот лифта, прибывшего на этаж, казался оглушительным. Шесть шагов по кафелю, стуча тростью. Скрип дверей.

Хриплый, придушенный голос из глубины квартиры.

— Уходи! Ради всего свя… — голос обрывается тонким визгом, на грани возможностей связок.

— Плохая девчонка! Глупая девчонка! — Вживую эта какофония заёмных голосов заставляет разум искать тёмный уголок.

Закрыл дверь, по-хозяйски замкнул изнутри.

Что бы ни случилось — помешать не успеют.

Комната. Тот самый диван. В нём, развалившись, сидят мужчина, женщина и ребёнок. Мужчина и женщина держатся за руки.

Быстрый взгляд отмечает, как крепко они сдавили ладони. Белизна рядом с пальцами кажется мертвенной. Взгляд невольно возвращается к этим отметинам — нет, не ошибся. Под белизной — глубокие синяки, которые и придают этот оттенок.

Лица с натужным счастьем выглядят настолько противоестественно, что кажется, что это — инопланетяне, которые натянули кожу, не понимая цели.

По спине, избегая рубашки, катится капля пота.

У окна сидят на полу Магда и Мари-Хелен. Они не связаны, но я понимаю, что уйти им не позволят. Лицо девушки искажено внутренней болью, и это радует меня гораздо больше, чем если бы она была спокойной.

Зверь, проявивший себя, бросается к женщинам, но мужчина — Руан? — поднимает руку и хватает меня за запястье.

Ощущение тысячи лапок от места прикосновения переползает в мозг, и на миг потеряв самообладание от омерзения, я проваливаюсь в чужое сознание. В разделочный цех душ.

Успеваю подумать, что мне казалось, что главная — женщина.

Через секунду застываю, потерявшийся в том, что вижу.

Трон из кубиков. Огромный, массивный, как будто предназначенный, чтобы гасить приступы гнева, царит над большой зелёной поляной, странно переплетённой с большим круглым ковриком.

Точнее, из коврика растёт трава, цветы. Не настоящие, но и не искусственные. Результат представления о них того, кто никогда не понимал, что это такое.

По поляне разбросаны игрушки: разбитые машинки, животные, куклы. Все в неестественных позах.

Сознание упрямо отбрасывает то, что это куклы — слишком настоящие. Только нити от них уходят в чёрные небеса, в которых круглым блином прибит суррогат солнца.

То, от чего сознание отпихивается локтями — размеры. Лошадь — в натуральную величину, слонёнок — в два размера. Куклы… — разум постепенно вытесняет панику — люди, тоже настоящие. Мужчины, женщины, дети, забытые тем, кто ими играл.

Слепое пятно растворяется и наконец восприятие смиряется.

На троне восседает огромный ребёнок. Пятилетний дебил в четыре человеческих роста. На правую руку надет Руан, на левую — Кэрис. Из их рук тянутся чёрные нити, уходящие в основание трона.

— Scheisse. — Раздался голос сзади.

Я обернулся. Сюда затащило и Магду с Мари-Хелен. К счастью, они не стали игрушками, укрывшись за моей спиной.

«Они — часть моего Номоса?» — вопрос остался без ответа.

Существо на троне уже шевелило своими адскими перчатками, которые в свою очередь дирижировали руками с растопыренными пальцами.

Нити наливались огнём, как струны на гитаре сумасшедшего рок-музыканта. Искры терялись в основании трона и мгновение спустя срывались с «небес», оживляя перевёрнутые куклы.

Вот поднялась пара фехтовальщиков. Пара движений друг к другу, проверка самих себя… и раздражённый взмах на троне. Люди-куклы повернулись в нашу сторону. Пустые лица, наливающиеся радостью, что сейчас будет не очередной раунд пустого повторения, а что-то новое, что привнесёт в подобие жизни какой-то смысл.

Хотя бы на время убийства.

Шаг, другой, отрывистые движения, становящиеся всё плавней и аккуратней. Как будто предоставленные сами себе, они становятся более эффективными. А за их спинами поднимаются другие.

Констебль с разбитым в кровь лицом снимает с пояса дубинку, юноша с плакатом, на котором написано невесть что, отрывает хрупкую рамку, чтобы освободить палку, к которой она прибита. Женщина в арафатке вынимает из кармана ножницы, два паренька-студента надевают кастеты.

А искры сверху сыплются как звездопад.

Надо бы гордиться таким вниманием, но лучше бы поменьше.

— Не убивай их. — Шёпот сзади как заклинание. — Они не виноваты.

Я даже не спросил: «Кто?».

Шагнул вперёд. Передо мной вырвался Зверь.

— Останься. Выведи их.

— Алекс!!!

— Прости. За всё…

— За что?

— За всё, что не случилось.

А впереди на троне бился в приступе смеха недоразвитый бог.

Я забрал вправо, отводя толпу от трона, продвигаясь туда, где куклы ещё не осознали себя. Но это оказалось бесполезным. Фигуры шли не просто туда, где я сейчас, а туда, где окажусь.

Руан или Кэрис были не просто придатками, хотя да. Кто-то же должен был обеспечивать внешнее взаимодействие.

Проклятье.

Первым меня догнал полицейский. В его дубинке явно был электрошокер, поэтому я попытался рассечь её косой. Не получилось. Он пригнулся и едва не достал меня тычком в бок.

Пришлось вломить ему основанием древка в основание черепа.

Упал без движения.

Неожиданно в голову пришла идиотская мысль. Раз уж у нас здесь игровая комната…

Я сунул руку в карман и вынул оттуда шайбу.

Сработало.

Бросив её на траву, я перехватил косу как клюшку и, закрыв глаза, размахнулся, чтобы открыть перед самым ударом, сыграв мыском пера.

Удар. Свист. Попадание.

«…я научу тебя играть

с фантазией твоей…»

Колено одного из студентов с кастетом вывернулось в обратную сторону. Он завалился на траву, мечась в тонких нитях, опутывающих его.

Наверное, моё лицо в этот момент нельзя было показывать детям и животным. Я радовался. Радовался чистой злобой от того, что смог навязать правила там, где их не было. Это не должно было остаться вспышкой, инсайтом. Только поток, только ярость. Та ярость, что сжигает душу в пепел.

Шайбы появляются передо мной одна за другой.

Удар. Удар. Удар.

Фигуры начинают прятаться друг за друга.

Я краем глаза ощущаю, что на троне происходит какое-то шевеление.

Недобожок ярится. Дёргает руками, нити, уходящие к трону, раскалены, но куклы не успевают вставать.

Я счастлив, упиваясь боем. Одно дело — играть с безвольной жертвой, другое — выводить замену без остановки игры.

Однако, я тоже не железный. Злость утекает, размываясь в разуме. Куклы — есть куклы. А кукловод — недосягаем.

Неожиданная мысль ударила из недр подсознания.

Вернув косу, я побежал туда, где ворочались покалеченные игрушки великана. Взмах…

— Alex! Nein!!!

Удар. Поверх тела. Звук лопнувших струн, свист оборванных нитей, одна из которых, скручиваясь в спираль, прополосовала меня по лбу, разорвав кожу.

Больно…

На троне одна из кукол на руках ребёнка дёрнулась и испуганно посмотрела по сторонам.

Уже не глядя на пытающиеся встать фигуры, Жнец во мне концентрируется на нитях.

Взмах. Второй.

Ты не чувствуешь злости к траве. Ты выполняешь своё дело.

Травинка за травинкой.

Колосок к колоску.

Один за другим.

Так надо. Так правильно. Это — суть.

В основании трона половина раскалённых нитей гаснет. Гаснет ещё четверть. Вот их не больше десятка, как спектр какого-то газа с урока физики в школе.

Путь… открыт?..

Оно… Оно встаёт. Хлопает в ладоши… Вернее, сводит их настолько, чтобы Руан и Кэрис могли это сделать за него.

Выходит несинхронно.

Но это не имеет значения. Громовой голос обволакивает, заставляет бросить всё и пасть ниц.

— Наигрался?.. — Слова сочились ядом. Снисходительный тон бросал несмышлёныша на кровать, чтобы перепеленать его и отправить спать. — Мы здесь Закон!

Нити вновь прорастают из кукол, уходят в фальшивые небеса. Начинают наполняться огнём.

Издевательский голос выворачивает душу, пытается опутать её…

Опутать…

Нити…

Одна за одной. Разорви одну… Десять… Сто… Тысячу… Пока не разорвёшь все, ты — ничто…

А до основания трона не добраться. Чужая божественность исторгала из меня волю, обнуляла всё, что составляло меня, навязывала чуждую власть.

— Мы — едины. А ты — один.

— Я не один!

— Один… один… — кривлялись лица кукол-перчаток, пока их руки поднимали обновлённых марионеток вокруг меня.

Заныли руки со стигматами. Тонко, пронзительно, как будто чесалось изнутри. Грудь, там, где её рвали когти Зверя, заливая кровью выгоревшее тело, полыхнула болью.

Я потянулся в глубину себя. Туда, где кубышка памяти хранила то, что забывать нельзя.

— Я! Не! Один!

Из моей памяти проступили фигуры Снежной Королевы и Огненной Валькирии.

— Стоять!

Поляна замёрзла, обледенив ноги каждой фигуры.

— Разорви все — Бог…

Слова из подсознания приобрели форму, решив за меня.

Нити полыхнули, сгорая снизу-вверх, и на короткий миг расцветили потолок сумасшедшей детской звездами. Гаснущими и загорающимися. Но на этот раз полыхнули в том числе нити, идущие от рук Руана и Кэрис к основанию трона.

Я сделал шаг вперёд. Второй. Под ногами иней исчезал, оставляя цепочку следов.

Вокруг меня фигуры людей ощупывали себя, осознавая возврат себя самих.

Трон впереди был подозрительно тих.

Я не знал, что буду делать рядом с ним, но не идти не мог.

Вблизи он оказался цельным. Кубики были не отдельными объектами, а как будто текстурой.

«И здесь обман. И игрушки фальшивые.» — Подсознание цепляется за возможность продолжать сарказмировать.

Ещё три шага.

Ребёнок начал подниматься. Его движения были обманчиво медлительны. Туша, размером больше слона небезопасна сама по себе, неважно, с какой скоростью она движется.

Один шаг вниз по ступеньке. Земля сотрясается. Она — тоже Они.

Второй шаг — и я вынужден отступить.

Фигура подавляет. Она наклоняется, и я могу рассмотреть родителей этого существа. Удивительно, но их лица сейчас не выглядят счастливыми. Боль. Осознание бессмысленности существования. И отсутствие желания освободиться.

То же самое вторгается в меня. Вытесняет из меня — меня.

Нужно было морозить не землю — трон. Жечь не нити — монстра.

Существо дышит в три глотки, смотрит на меня как энтомолог на таракана. Прислушивается к мыслям. Хохочет на три голоса.

— Мы здесь Закон!

А я не могу сдвинуться. Кажется, всё. Лезвие косы гаснет, оставаясь просто мёртвым металлом. Попытка зажечь тёмное пламя ничего не даёт: рука темнеет, но и только.

— Алекс! — Звук доносится как сквозь вату.

Я медленно поворачиваюсь, и мне со всего размаха в грудь влетает Зверь, а с ним — дикая ярость, комок огня.

Коса мерцает, и я по наитию бью между руками-родителями.

Визг порванных струн рождает ненавистную музыку. А в ней слышится:

— Убей…

— Отпусти…

Дебил смотрит со злобой на руки, пытается ударить меня правой — Руаном. Глаза уже налиты мольбой. В них нет пустоты и обречённости бесконечностью.

Я киваю, отдавая последний салют. Коса сносит голову, и тело рассыпается как свёрнутые неизвестной пряхой нити.

Ладонь бьёт в землю рядом со мной. Я перепрыгиваю её и ловлю летящую сбоку Кэрис.

— Спаси… — только и успевает прошептать она, разлетаясь ничем.

Удар проходит в сантиметрах, и ребёнок, закрутившись вокруг оси, падает, и стукается о подлокотник трона.

Плач. Совершенно обычный плач, если не учитывать, что он исходит от туши, весом в пару тонн.

Я стоял опустошённый. Смотрел невидящими глазами перед собой.

Ребёнок — я не знал — как его зовут — катался по коврику, лишённый привычных инструментов. Беспомощный, он уже не вызывал никаких эмоций.

Ни жалости. Ни презрения. Ни злости.

Всё уже выгорело. И даже Зверь, чья манифестация заняла место слева от меня, не выказывал своего отношения.

Шелест за спиной заставил обернуться. К трону стягивались бывшие марионетки. Взгляды были прикованы не к ребёнку, как можно было бы подумать, но к самому монструозному строению.

Обойдя его со спины, они стали толкать его. Когда я предложил помощь с косой, полицейский, тот самый, которого я бил, только покачал головой.

Наконец, дело пошло. Дюйм за дюймом, громадина переползала с места на место. Ещё полфута, фут.

Открылась квадратная выемка. В ней лежала тряпичная кукла. Наверное, она должна была быть Робином Гудом, но потрёпанность и истерзанность не позволяли сказать этого с точностью.

Я поднял куклу.

Ребёнок зашевелился, потянул руку за ней.

Я обвёл глазами всех жертв. Они кивали, отводя взгляд. Зверь меня опередил. Выхватив зубами игрушку, он молнией метнулся и выпустил её под рукой.

Пятерня упала со скоростью парового молота. И той же силой. Я бы не увернулся.

Кукла, зажатая в ладони, подплыла к груди. Ребёнок перевёл взгляд на неё, поднял голову. Прижал игрушку ещё сильнее.

Вздохнул.

И умер.

На лицах бывших марионеток стали проявляться слёзы. Они пытались поворачиваться друг к другу, чтобы проститься, но растворялись в случайном порядке, как будто кто-то сбил настройки мира.

— Уходим! — Я побежал к Мари-Хелен и Магде, которые ещё не осознали, чем чревата смерть бога, в чьей душе мы находимся.

В квартире не изменилось ничего.

Только три тела не дышали. И их лица были счастливыми по-настоящему.

Интерлюдия. Рождественские каникулы. Лэнгли.

Немолодой мужчина в инвалидной коляске раскладывал фотографии большого формата отличной чёткости по низенькому широкому столику. Задерживал взгляд на каждой, подкладывал к одной другую, как будто в настольной игре. Он уже видел эти фотографии и знал об их происхождении, однако, каждая новая карточка, извлечённая из конверта, приковывала взгляд на две-три секунды. И что-то мелькало на лице мужчины.

За ним наблюдала высокая, спортивного сложения девушка, чьё происхождение говорило о смешанной крови, стоящая в слегка развязной форме стойки смирно. Заметно было, что это не первое её посещение кабинета, и что, несмотря на то, что мужчину она понимала не всегда, но относилась к нему с уважением и лёгким трепетом. Она поглядывала на перевёрнутые фотографии, но пока не спешила делиться своим мнением, соблюдая иерархию.

Мужчина закончил священнодействие и пригласил девушку перейти на его сторону столика, чуть откатившись назад, чтобы освободить место.

— Посмотри внимательно. И мне интересны твои выводы. — Глубокий голос резко контрастировал с внешностью. Как будто его законсервировали лет в сорок пять и уже лет двадцать не дают ему стареть.

Девушка подвинула пуф, плюхнулась на него неуклюжим движением, и неожиданно столик стал для неё «как раз». Перед ней располагались фотографии двух видов. Часть — мёртвые, причём отвратительно мёртвые люди. Часть — мужчина. Разная одежда, разный антураж. Неизменна трость и выражение глаз.

На удивление постороннего наблюдателя, будь он здесь, она выбрала фотографию из середины этого странного пасьянса. Черно-белый снимок. Лицо крупным планом, вырванное из толпы, отступившей фоном. Тень от шляпы пересекает один глаз. Но на фотографии отчётливо читается напряжение, скрытое в глазах. Левая рука отнимает от губ платок, на котором расплывается крупное бесформенное тёмное пятно.

Парная ей фотография лежит на столике, как будто незамеченная, но она уже осмотрена и помещена в память. Оторванная кем-то дверь Роллс-Ройса, два тела на заднем сидении, залитые кровью. Крови много, как в низкобюджетном фильме про вампиров. Оба тела нашпигованы пулями, одежда разорвана и местами даже обожжена. На лицах — застывший ужас.

Карточка ложится на место. Вместо неё в руках оказывается ещё одна. Мужчина во весь рост. Куртка-бомбер, штаны военного кроя, в правой руке трость. Внешний вид напоминает военного-ветерана. На голове кепка-бейсболка. Кисть левой руки лежит на чём-то невидимом.

Девушка задаёт вопрос.

— Советник, а что вытравил ретушёр? Или кого?

— Отличный вопрос, Изобель. — Мужчина улыбается. Другого он и не ожидал. — Там никого нет и не было.

— Чушь. — Названная Изобель мгновенно реагирует со всей горячностью квартеронки. — Здесь явно крупное животное. Что-то… из кошачьих? Ладонь — лежит! И это спина или начало шеи.

Она берёт в руку вторую фотографию, где три человека в ярко освещённой светлой комнате сломанными куклами валяются у дверей. Полы, стены и мебель безнадёжно испорчены. Тычет пальцами в травмы, которые может оставить только крупное животное, обученное убивать. Не для еды — для забавы… Или запугивая.

— Это — не шутки. Меня не нужно проверять — я не дура. Я видела съёмки из Лондона, пока ютуб не зачистили.

— Хорошо. — Мужчина явно удовлетворён её вспышкой.

— Кто он? — Голос девушки чуть понизился в тембре. В нём появилось что-то хищное. Жаждущее.

Советник улыбается. Без усилий поднимает в памяти сводку, которую заполнял сегодня в своей личной базе данных, дополняя её.

— Топорков Алексей. С недавних пор майор ФСБ. Один из козырей в колоде Тюрина. — Русские фамилии в его произношении звучат совершенно естественно. Но на букве «Ю» он спотыкается как многие англосаксы.

— Явно не novodel, — использует эвфемизм Изобель. Советник кивает, пробуя губами слово.

— Ты даже не знаешь, насколько ты права. Пять, хотя уже почти шесть лет назад его выставили нам как того, кто нашёл крота в системе и не только нашёл, а и вычислил систему взаимодействия.

— А это не он? — Изобель явно не понимает тонкостей оперативной игры. Мужчина чуть разочаровано искривляет губы.

— Дослушай. Куратор проекта принял решение взять тогда ещё капитана и провести силовой допрос. — Мужчина на миг зажмурился. — Очень силовой. В Москву направили команду специалистов. Пара вивисекторов и команда прикрытия и эвакуации.

— Судя по тому, что майор на фотографиях, они не преуспели? — Хищные огоньки в глазах Изобель нравились Советнику.

— Более того, ему последовательно раздробили обе ноги ниже коленей, а он ничего им не сказал. Эту информацию мы и команда прикрытия получили в нарушение протокола эвакуации. А затем их всех взяли. Или ликвидировали.

— Ничего не понимаю. Зачем им было так подставляться, если они и так взяли всех?

— Затем, что команду эвакуации отследили по неплановому звонку основной бригады, которые запаниковали, столкнувшись с нештатным поведением объекта. — Мужчина презрительно скривил губы. — Трусливые мясники.

Изобель задышала чаще, переваривая информацию.

— Его вылечили?

— Подробностей не знаю, но его «отставка» была очень громкой. Он уехал к родителям в провинцию. Устроился аналитиком в банк.

— Вы хотите сказать, что это была «podstava»? — русское слово пришлось как нельзя кстати.

— Бинго. Года полтора назад один яркий молодой человек, шедший на повышение, решил разворошить старое дело. И направил ещё одну команду.

— Их взяли?

— И снова правильный ответ. И не вернули. — Мужчина улыбнулся. — «Не было никого». А вот яркий молодой человек, «одолживший» через голову шефа специалистов, помер от жёлтой лихорадки в джунглях. — На мгновение холод в глазах мужчины высветлил их. — Печальная судьба.

Изобель поняла, что её шеф однозначно приложил руку к организации этой самой судьбы. Хмыкнула, обозначая понимание.

— И сейчас он всплыл как исполнитель приговоров тем, кого русские осудили на смерть?

— Не просто смерть. — Советник мрачно постучал пальцами по столу. — Формулировка «высшая мера социальной защиты» опасно возвращает их к смыслам времён Сталина. А накладывая на ту диктатуру, которую они ввели, можем получить…

— Я вас умоляю! — Изобель скривилась как от кислой ягоды. — Всё этим переворотом и ограничится. Революции не будет.

— Я это и без тебя знаю, — тон мужчины был жёстким. — Но и эволюция — упрямая вещь. И гораздо более опасная.

— Простите, Советник. — Примирительно кивнула девушка. — Но вы ведь меня позвали не только, чтобы фотографиями похвастаться? Тем более, я посчитала. Он «взял» только девятерых.

— Да. Сейчас я дам тебе в руки то, что знают ещё только пара человек. — Изобель переключилась в режим внимания. — Двоих устранила Медея и её люди.

— Наши?

Мужчина крутнулся на месте, дёрнув колёсами.

— Не совсем. Интересная находка, но… слишком большое желание разменять себя на что-то значимое…

— Почему? — резко вскинулась она. — Зачем такой размен?

Советник улыбнулся.

— Во-первых, этих островных снобов нужно было осадить. Во-вторых, Медея устала. Их брали в разработку ещё… — Он отвернулся. — Неважно, тебе не будет интересно. — Изобель моргнула, но промолчала. — А в-третьих, их psi-ops очень сильно мешают реализации Плана. Поэтому нужно было отбить им желание использовать их там, где наши интересы пересекаются.

— Звучит разумно. Но не решат ли островитяне, что теперь особенно нужно форсировать применение мозгляков?

— Уже не решат. Мы навели Дизраэли на русского. И он их «ushatal». — Советник порадовался этому слову. Он узнал его из одного русского фильма и до сих пор не мог пристроить. — На их же территории.

Изобель присвистнула.

— Вам было их не жалко? Ведь такой успех с вербовкой.

— Уже неважно. Главное, что это направление теперь полностью дискредитировано.

— Хорошо, а что — второе?

— Второе — тебе необходимо форсировать работу по реализации Плана. При этом обрати особое внимание на русских. Мы, — он поднял глаза к потолку, — считаем, что информации по ним накоплено более, чем достаточно, и даём согласие на активное силовое взаимодействие.

Изобель облизнулась как хищная кошка.

— Я смогу оставить его себе? — Её рука лежала на фотографии с отсутствующим объектом.

— Должна. — Советник улыбнулся, осознавая, что реакция его подопечной ровно такая, о которой он докладывал Директору. — Если не боишься.

Полыхнувшие гневом глаза показали, что цель провокации достигнута.

— Я могу идти?

— Ты готова?

— Да, Советник.

— Удачи, Изобель.

— Я вернусь. — Она что-то подумала и добавила. — Мы вернёмся.

Вышла почти уставным шагом, при этом вызывающе покачивая бёдрами.

Советник дождался, пока закроется дверь. Подъехал к столику. Взял фотографию с платком.

С неё на него смотрел он сам. Тридцатилетней давности. Тот, кто выдержал. И пошёл по другому пути.

— Удачи, Алексей. — Мужчина бережно положил фотографию на её место на столе.