Глава 1. Декабрь 2017. Нижегородская область.

Свет из-под двери пробивался, конфликтуя с приглушённым коридорным освещением. Я понимал, что ждут именно меня, но не мог не постучать, тем более, Зверь по каким-то своим звериным… зверским?.. причинам не спешил нырять внутрь.

— Заходи. Чего крадёшься? — голос уставшей Татьяны распрямил напряжённые ноги моего альтер-эго, и он мгновенно исчез за дверью.

Я потянул ручку, которая казалась колючей. Удивился сравнению. Не скользкая, не холодная. Понял, что боюсь. Чего?

Внутренняя неустроенность действовала на психику, слова, произнесённые в высоких кабинетах, не хотели оседать, как тяжёлая муть в быстром потоке. Сейчас меня будут спрашивать, что да как, а я не знал, что буду говорить. И буду ли.

Перешагнул порог. Таня правой рукой что-то писала на белеющих на столе листах. Левой держала кружку, по-видимому, подогревая содержимое, потому что на моих глазах из неё стал подниматься пар. Бросила взгляд на меня, мол, раздевайся. Поднесла кружку ко рту и, обжёгшись, стала уморительно дуть в неё.

— Что смеёшься? — начала было она с напускной серьёзностью и, не выдержав, прыснула. — Кому скажи — не поверят. Огненный маг обожглась самостоятельно подогретым чаем.

— Ну кто не поверит — пусть к Марине сходит, она остудит. — Шутка была так себе, но сбить пафос годилась.

— Кстати, о Марине. — Она отпила чай. На этот раз без происшествий. — Ты в курсе, что Ильяс учудил?

Я повесил верхнюю одежду и принялся переобуваться. В качестве «домашней» обуви мне придумали аналог японских деревянных сандалий. С мягким верхом и высокой подошвой на одной ноге, и меньшей на другой. Подкладку сделали так, чтобы не цокал и не гремел, а общий рост чуть добавили, чтобы вес на обеих ногах ощущался одинаково.

Чуть непривычно, зато и в душ можно, и с постели вскакивать почти нормально. Расцеловал бы автора, но не признавались. Думал сначала на Таню, но она выглядела настолько удивлённой, что нельзя было не поверить.

— В общих чертах. Провёл черту между нормальными людьми и суперами. И довольно в жёсткой форме.

— Как ты изящно углы сгладил. Прямо человек-фуганок. Ладно. Не будем о грустном. — Таня помолчала, блуждая взглядом где-то вдалеке. — А знаешь, кто ей помог в себя прийти?

Я на мгновение замер. В памяти вспыхнули события той самой ночи.

— Родион?

— Ты знал?

— Нет. Честно сказать, я думал, что это Марина его в себя приводила, когда мы ему из лоскутков душу скроили. — Я стряхнул не желающий слезать ботинок. — Но раз ты так поставила вопрос, то в нашем бедламе — это самый очевидный ответ. — Ботинок с глухим стуком упал на придверный коврик.

— М-да. — Протянула Татьяна. — Ну, в общем да, как-то всё вот так вот получается.

— Как Родион, кстати? Я так и не переговорил с ним.

— Знаешь. Я ведь, как оказалось, тоже вот ни на столечко его не знала. — Она поставила кружку на стол, задумчиво грызя колпачок ручки. — Мы же больше по делу общались. И тогда, когда всё стало понятно с энтропией, и… потом. — Колпачок хрустнул. Таня посмотрела на него, покачала головой, положила на край стола. — А когда ты его… ну, оживил… Я поняла, что он такой же как был раньше. Нескладный, несуразный. Человек-бардак.

— А способности ему вернулись? — я проследил взглядом за колпачком ручки, который исчез под мохнатой лапой Зверя и, упав на пол, задребезжал, отправленный к стене лёгким ударом. Серая тень мелькнула за ним.

Теперь уже место во рту заняла ручка.

— Да. Не в полную силу, но мы и не просили разгоняться. Но как будто наше Я, которое отвечает за преобразование потока, спрятано гораздо глубже и просто так не исчезает.

Я наконец-то закончил переодеваться в домашнее и уселся напротив, с удовольствием вытянув ноги. На столе лежали в странном порядке листы со схемами и записями. Цвет свежих пометок и текста отличался от оригинала, обозначенного карандашом.

Заметив мой интерес, Таня смущенно собрала бумаги в стопку. Перевернула их и положила сверху ручку.

— Не сейчас.

— Хорошо, — не стал давить я. У меня и своих секретов насыпалось выше головы. — Так что с Родионом и его «Я»?

— Он умеет то же, что и раньше. Энтропия. Практически мгновенно он сделал это с металлом, деревом и пластиком. — Она нервно хохотнула. — Второго Халка у нас под рукой не оказалось…

Я постучал по столу три раза. Затем по дереву… ой, по голове. И сплюнул.

— И ты, Брут. — Таня грустно улыбнулась. — Не оригинал.

— Главное, чтобы работало.

— Не знаю. Я озвучила, а Настя подхватила, что есть опасность, что восстановление временное, ненастоящее. Он похож на того Родиона. Но… Иван тоже был похож.

— Вы подозреваете подмену? — Зверь на мгновение оторвался от игрушки, вздыбив шерсть. Мы каким-то боковым зрением уловили, повернули головы, но он уже успокоился и выглядел как прежде.

— Нет-нет! — Таня повернула голову обратно и замахала руками перед собой. — Просто боимся, что его посконное Я растворится в новом эмоциональном слепке.

Я накрыл её ладонь.

— Вы боитесь или опасаетесь? Есть ли предпосылки?

— Нет. Просто одна дурёха решила на воду подуть, а вторая вместо того, чтобы отогнать страхи, начала рассказывать ещё более страшную сказку.

— Других у нас всё равно нет. — Я затарабанил пальцами по столу. — А сам он как?

— А никак. — С какой-то подспудной злостью пристукнула она рукой, сбивая меня с ритма. — Типа «делай, что должно и будь, что будет».

— И что в этом плохого? Ему-то видней. Это его личность!

— Ты не понимаешь! — Повторный удар по столу. — Мы же душу в него вложили. — Она не заметила, как повысила тон, переходя на высокие эмоции. — А он!

— Танюш. Это комплекс Пигмалиона. Остановитесь. — Я помолчал, давая время переварить сказанное, — это его жизнь, его личность. Он имеет право быть собой. Быть тем, кем он сам хочет.

— Ты! Ты…

— Я не договорил. Прежде чем вынырнуть из его сознания, я видел там трон в последнем зале. И он шёл занимать этот трон. — Таня молчала, поедая меня глазами. — Я не знаю, из чего создан этот трон, но подозреваю, что из обрывков эмоций, которые я находил на всём пути по его сознанию.

— Ты же не рассказывал…

— Да. Теперь говорю. И я более чем уверен теперь, что лоскутки, из которых собрал эмоциональный отпечаток, не его личность — а то самое восседалище, на котором своим Я будет править Родион.

Я сделал нажим на имени, чтобы показать уверенность. Хотя, признаться, у меня её не было. Картинка проступала в голове в продолжение разговора, как текст, написанный молоком. Но признаваться в этом я не стал.

— Кто ты, Лёш? — в голосе Татьяны был трепет и благоговение.

— Не знаю. Не хочу знать. Когда-то, тысячу лет назад, ты приклеила смешную картинку на мою дверь. — Она смущённо склонила голову. — Тогда мне это казалось лестным. Потом услышал слово «Жнец». Показалось смешным.

— Сейчас ты боишься осознать?

— Да. Ты сама сказала, что памятник — не любят.

— Я не отказываюсь от своих слов. — Таня с вызовом вскинула подбородок. Глаза горели.

— И я от своих тоже.

Теперь была её очередь накрыть ладонь ладонью. Глупый, смешной, нелепый и такой нужный и важный жест для двух взрослых людей, которые не знают, кто они.

— Пойдём спать? — я даже не знаю, кто сказал. И сказал ли или только подумал.

Утро не задалось.

Мы проспали. Не сильно, но в самый раз, чтобы начать бестолковую суету с нехваткой времени на утренние ритуалы. Мы мешали друг другу, смущали друг друга, смеялись со Зверя, который нам подыгрывал, внося суматоху в ту маленькую скорлупку, которую мы называли домом.

И вроде бы успели, но коммуникаторы пропищали необходимость двигаться в большой зал, и мы попрощались с завтраком. Людей собралось много, все офицеры со стороны силового блока, и все маги. Были даже Настя с братом и Маргарита.

Грешно, конечно, говорить так о женщинах, но выглядели они жутковато. Хотя внутренняя уверенность давала надежду, что всё не зря.

Пока мы рассаживались в кресла, с кухни прибыла делегация. Бутерброды и нарезки овощей, плюс фляги с уже остуженным свежесваренным компотом.

Юрий командовал технической частью. Опустив экран, он занимался проектором, что-то внушая технику по громкой связи.

Всё это создавало ощущение какого-то киносеанса, но звёзды на погонах переворачивали его на все сто восемьдесят.

Наконец, приготовления были завершены. На экране появился светлый прямоугольник, несколько резких движений для выравнивания по краям, мгновенная вспышка, сменившаяся телевизионной заставкой.

Рядом с экраном из темноты вышел Тюрин. Ночь сказалась и на нём, но мне показалось, что у него появилось, для чего жить. Не только долг, но и что-то иное. Не слабость, просто рядом с Атлантом, удерживающим небо, встал ещё и Геракл.

— Товарищи офицеры, курсанты и кадеты. Я прошу, — акцент был сделан на этом слове, но не в сторону ужесточения, а наоборот, как будто приказ был бы чем-то лишним, даже кощунственным… — вас очень внимательно отнестись к тому, что сейчас вы увидите и услышите. — Он поправил и без того безупречно сидящий китель. — По завершении — не расходиться.

— Я не знаю, кто будет выступать, но битлы у них на разогреве, — мрачно пошутил подсевший справа Родион.

— Привет-привет, — не стал развивать тему я. — Как оно? Хотя, смотрю, ожил, шуточками суток на пять гауптвахты бросаешься.

— Спешу впитать все краски мира. — Слева от меня вздрогнула Татьяна. — А ну как опять…

— Второй раз — не полезу. И одного — выше крыши.

— Почему? — с обескураживающей наивностью развёл он руками. — Дорогу ж знаешь.

— Именно поэтому. И знаю, что ничем хорошим не заканчивается.

— Ладно-ладно. И, наверное, спасибо? Да?

Я протянул руку. Он, развернувшись, вцепился в неё своей и долго, не отрываясь, смотрел мне в глаза, выискивая там что-то понятное только ему одному.

— Спасибо.

С правой стороны его одёрнула Настя, на миг прикрыв глаза, и я понял, что она и сейчас пытается в нём что-то высмотреть, понять, диагностировать.

Впереди стандартная заставка сменилась обратным отсчётом и на нас зашикали сзади.

Короткий тонкий писк — три, два, один. На экране возникло лицо Президента.

— Здравствуйте, товарищи офицеры. Как вы уже знаете, в стране произошёл ряд серьёзных событий, обусловленных внешним вмешательством. Моё настоящее обращение адресовано именно вам, как людям, которые присягали государству, и сейчас видят, как основы государственности меняются в одночасье.

— Прежде всего… совместное решение… и спикеров обеих палат… — я смотрел на тех, чьи лица сейчас освещались отблесками с экрана.

Родион сидит, раскрыв рот, чуть дальше Настя — пропускает мимо ушей, у неё своя война. Ещё дальше мой племянник — юноша не понимает и половины, но тембр голоса не оставляют сомнений, что грядут большие перемены.

Слева — Татьяна. Вчера она уже осознала, сейчас же — слова как паровой молот загоняют осознание в душу. Марат, едва видимый, если соблюдать приличия и не высовываться из ряда. Руки собраны в замок перед собой, подёргиваются. Наверняка, «читает» зал. Будь я Сергеем — попросил бы.

«Будь ты Сергеем, Марат бы и не отказал», — шепнул сам себе с обоих плеч.

А с экрана продолжалась речь. Точнее, монолог с приглашением к полемике?

— …восстановить попранную честь… и вы, офицеры, как никто другой понимаете, что есть моменты, когда командир обязан… что будет расстрелян после… — никакой фальши, никакой игры. Телесуфлёр? Непохоже. В речи нехарактерные слова, заполняющие паузы. Он и вправду говорит, что думает… — не прошу прощения, но призываю исполнить долг… доказательства… по завершении… кто-то считает для себя невозможным… воздержаться от насилия… нам здесь жить…

Я понимал, что так будет, уже знал, зачем, как и почему это всё. И всё равно чувствовал, как по спине текут тяжёлые капли. Наверное, нельзя было иначе. Вероятно, промедление было подобно смерти. Но почему же так тяжёло?

И как же тяжело тем, кто ещё не втянут в это всё? Кого сейчас будут варить в трёх водах.

Речь произвела впечатление не только на меня. Родион выдохнул только когда экран погас после слов «Я доверяю вашему решению». Таня последние пару минут вцепилась в мою руку, царапая ногтями в особо тяжёлые моменты.

Посмотрела на неё, на меня. Виновато улыбнулась — губы не хотели слушаться. Переложила на подлокотник, который пустил лёгкий дымок. Спохватилась.

Загоревшийся свет обозначил полковника Коливошко около экрана.

— Прошу минуту тишины. Я не хочу спорить с Президентом. — В зале послышались смешки. — Но предлагаю вам самим выбрать, что будет в приоритете: диалог или материалы дела, послужившие предпосылками.

— А совместить можно, товарищ полковник? — интересно, кто это такой живчик.

— Поверьте, не стоит.

— Тогда давайте диалог. Вы ведь уже знаете, что там? — другой голос, вроде бы Полуян.

— Да, Ян. — Сергей Степанович выдержал паузу. Вздохнул так, что эхо отдалось внутри нас. — Знаю. И вам не понравится.

Кто-то из впереди сидящих поднял руку.

— Расскажите в общих чертах. Вчерашнее обращение видели не все.

— В общих чертах — всё плохо. Дума и Совет Федерации в течение минимум трёх месяцев были под контролем магов-псиоников. Кроме того, наши альтернативные коллеги, — Сергей поморщился, — примерно аналогичный срок тоже были под таким контролем, что и вылилось в сражение под Армавиром.

— Но ведь магов больше нет. Правильно?

— Да. Вы правы. Но общее мнение такое, что у противника это были не последние маги такого рода. И если уязвимость есть, то она будет использоваться и дальше.

— Да ну, Сергей Степанович, это же не значит, что нужно разгонять парламенты до уровня городской думы?

— А ты, Снег, вот лично ты, готов разгребать последствия, которые наступят при срыве подготовки к зимнему сезону в Норильске? — Пример, конечно, полковник привёл жёсткий. На грани. — Или недофинансирование профилактических мероприятий по гидрозащите в Сочи?

— А как будто губернатор сможет всё объять и сделать. — Мне понравился аргумент. Чувствовалось, что от души идёт.

— Пойми. У каждой проблемы есть фамилия, имя и должность. А сейчас — нет. Ничего нет. Коллективное безответственное. — Злой тон Сергея заставлял верить в то, что ему не всё равно. — Говорили, рассматривали, первое чтение, второе, третье. При том, что никто персонально ничего в обсуждаемой теме не понимает.

— А как же они голосуют? — Лена. Сразу видно — штатская, никакого понимания субординации.

— Кому-то помощники, которые немного в тему погружены говорят, кто-то по партийной схеме. Сказали «за» — нажмёт «за», сказали — «против», сольёт, даже если будет понимать, что это во вред.

— Так их же отозвать тогда можно? Если во вред? — Лена не садилась.

Сергей поджал губы и покачал головой несколько раз из стороны в сторону.

— Но это же нечестно…

— Прости, Леночка, но это реальность. — Она села на своё место, отмахнувшись от Кирилла, протянувшего руку.

— Товарищ полковник. — Татьяна взлетела из кресла. — А мы можем гарантировать, что губернатор, мэр, и по нисходящей, окажутся компетентными и честными?

— Нет! — Слово отражалось от стен и потолка. Сергей молчал, давая каждому начать думать дальше. — Но им передадут компетентных людей из числа сокращаемых, а также нарежут персональной ответственности.

— Как будто это помогало, — Таня не сдавалась. — Как там в анекдоте: «Нацарював бы рублiв сто, та й втiк».

— Некуда будет бежать.

— Это вы про экстерриториальность наказания? — Медленный кивок. — То есть, это не страшилка? — второй кивок. — И много у нас… Судоплатовых?

— Спроси Алексея…

— Это… правда? — её указательный палец, направленный на меня, дрожал, пока в уголках глаз формировались слёзы, блестящие в неровном свете.

— Да.

— И когда ты собирался мне сказать?

— Когда получил бы разрешение старших по званию. — Мне было нестерпимо больно говорить эти слова, но это был единственный способ не допустить бури.

— И… и кто будут первые… жертвы?

— Приговорённые. Преступники. Враги. — Я говорил и пытался поверить самому себе.

— Майор, остановись. И ты, капитан. — Нас прервал Сергей. — Таня, — перешёл он на личное обращение, — ты мыслишь категориями обывателя…

— …да! — Прервала она его. — И не стесняюсь этого. Потому что необходимостью можно оправдать всё, что угодно. И отряд семьсот тридцать один, и помощь Бокассе. — Я боялся, что сейчас она полыхнёт, но, к счастью, эмоции были контролируемы. — А вы ещё даже не провели суд. Два нуля в военный билет уже вписали перед номером? Лицензию на убийство королева подписала?

Я вздрогнул на слове «королева». Это не осталось незамеченным.

— Вы… Вы!.. — Татьяна задыхалась от ярости. — Вы соображаете, что собираетесь сделать? Это же глава государства…

— Татьяна Сергеевна, возьмите себя в руки. Прежде всего, это лицо без гражданства или подданства и даже без определённого места жительства. — В каждой шутке есть доля шутки, и те, кто в курсе правового статуса Елизаветы, непроизвольно всхохотнули. — А что касается главы государства, так это не препятствие. Англичане это сами всем показали.

Таня дрожала от смеси гнева и обиды.

— А что касается приведения приговора… — упор на эти слова должен был дать понять, что действия будут происходить в правовом поле, но общий накал обнулял смыслы, стоящие за ними. — Сначала будет суд…

— …судилище! Кто на него явится?..

— …суд, — спокойно и даже немного упрямо повторил Сергей. — И уже он определит и вину, и наказание.

— Вы под это всё мораторий отменили? — Татьяна сейчас была воплощением справедливости. Вот только в наше время место справедливости было в словаре. На букву «С». В одном томе с «Совестью».

— Это вынужденная мера. — Полковник не был убедителен, казалось, даже, что он теряет свою уверенность.

— Зато какая удобная. Особенно для устранения неугодных…

Сергей стоял как ударенный. Было видно, что он для себя проговаривал эту мысль, но отложил подальше, чтобы она ему не мешала. А теперь её выволокли на свет, да ещё и в присутствии других людей.

— Таня, вы позволите мне немного приоткрыть детали будущей операции? — вкрадчивый голос Тюрина, казалось, змеёй вился вокруг каждого из нас. Это было настолько ему несвойственно, что девушка моментально утратила ярость.

— Да, простите, Антон Афанасьевич.

— Ты совершенно права, что озвучиваешь возможность перегибов. Но ты не права, поскольку мы с вами уже давно живём вне правового поля, ликвидируя людей и… не совсем людей, и не несём за это ответственности.

Таня осунулась. Тюрин намеренно или случайно — неважно — ударил. Так, как умеет только он, в оголённый нерв, туда, где больнее всего.

— Так сложилось, что нынешняя система сложилась как результат компромиссов нескольких властных, околовластных и не совсем властных групп и долгие годы являлась правилами игры, в которой главным было то, что система не карает насовсем.

— Почему?

— Потому что это в том числе страховка тех, кто сейчас повыше, на случай прихода к власти тех, кто пониже. Во избежание «окончательного решения» вопроса.

— То есть, это не из человечности и гуманности?

— Мне жаль.

Таня мешком рухнула в кресло. Я попытался взять её руку в свою, но она оттолкнула меня.

— К сожалению, эта же система привела к тому, что и внешние силы стали застрахованы от такого рода решений. Потому что нельзя одномоментно быть сильным и слабым.

— И вы решили перевернуть доску? — мрачности Марата мог бы позавидовать Нолановский Бэтмен.

— Нет. Мы решили снять гири с ног. — Генерал обвёл зал взглядом, всматриваясь в лица. — Это не оправдание. Власть в них не нуждается. Это — констатация факта. Мы играли с шулерами их колодой по их правилам. Нужно выходить из игры.

— Ну и способ же выбран. — Мне показалось, что Марат не то, чтобы принял объяснение, но по крайней мере задумался над ним.

— Марат, ты же взрослый мужчина. Ты же прекрасно знаешь, что бывает, когда лох хочет досрочно выйти из игры. Неважно, в поезде или на пляже.

— Знаю. Одноклассник в девяносто седьмом так «вышел».

— Вот и ответ.

— И чем мы будем тогда от них отличаться?

— Не знаю. — Тюрин развёл руками. — Но надеюсь, что вы и такие как вы поможете это понять.

Марат тихо выругался на татарском. Все услышали. Но сделали вид, что не поняли.

— Спасибо, Марат. Ты выразил общее отношение к ситуации. — Не все… —И я повторю слова Президента. Если кто-то считает для себя невозможным активное участие в переходном процессе, он может заявить об этом.

В зале стояла тишина. Люди… офицеры переглядывались, в то же время старательно пряча глаза друг от друга.

— Не нужно сейчас. Вы можете зайти ко мне или Сергею Степановичу. Я даю вам слово офицера, что никаких санкций применено не будет.

— А как же «революцию не делают в белых перчатках»? — саркастически, но устало проговорила Таня.

— Кто-то делает, а кто-то принимает результат. — И вроде бы прозвучало как «госприёмка», но внутреннее презрение к «самоустранившимся», сквозило ледяным потоком, вжимая каждого, кто хотел бы остаться «чистеньким», в кресла.

— Я вас всех об одном прошу. Не идите против своего естества. Не нужно бросаться в это пламя «за компанию» или из страха. — Тюрин на каждом ходу переворачивал воображаемую шахматную доску, заставляя каждого посмотреть на ситуацию со всех сторон.

— И смотреть со стороны, как те, кто остался, тащат за себя и за того парня? — Таня, что же ты творишь?

— Татьяна Сергеевна, я попрошу Вас выйти сейчас сюда. Не как офицера, не как мага, как человека.

Она встала, с непониманием посмотрела на меня, ища поддержки. На миг пальцы коснулись моей руки. Марат поднялся, пропуская. Их взгляды пересеклись. Лёгкий кивок как благословление.

Три ряда кресел длиннее пути на Голгофу. Каждый шаг как удар сердца.

Испуганная своей смелостью девушка и старый седой генерал. Чуть дальше в тени — полковник, заметны лишь глаза.

— Вот, товарищи офицеры. Перед вами яркий пример искренности, честности и бескомпромиссности в суждениях. И я прошу вас всех встать в знак уважения к той, кто не испугалась за всех вас сказать нам в лицо то, что каждый из вас… да-да, не морщитесь, каждый, думал. И промолчал.

Скрип кресел, стук обуви, шум одежды. Пунцовая от стыда и смущения Таня.

— Спасибо, дочка. Пожалуйста, оставайся такой, какая ты есть. Не давай нам жить посередине и прятаться за серой моралью.

Татьяна, как будто повинуясь чужой воле, раскрыла объятия навстречу Антону Афанасьевичу. По щекам у обоих катились крупные слёзы.

Кто-то, Лёня или Слава, — со спины не разобрать, начал аплодировать. Подхватил весь зал. Не мгновенно, но волна распространялась как от эпицентра.

Они стояли, обнявшись. Закон и Справедливость.

Огонь уронил голову на плечо скале.

Воздержавшихся не было.