Глава 10. Декабрь 2017. Лондон.

Мари-Хелен поднималась с пола как во сне. Медленно, экономя движения, в поисках опоры. Я делал то же самое. Её помощником был подоконник, на котором стояла ваза с каллами. Моим — подлокотник дивана, на котором ещё лежала остывающая рука Руана.

Мы двинулись навстречу в этой ужасно маленькой комнате. Шаг. Другой.

Замерли в той близости, где исчезло пространство между нами.

— Кто это был?

— Ты правда хочешь это знать?

— Scheisse… Нет. Да. Это те, о ком ты говорил?

— Да. Одни из них.

— Ты… ты — охотник?

— Наверное, сейчас можно сказать и так. — Она испытующе смотрела на меня. — Я уничтожил троих таких. Или, если брать по головам — пятерых.

Мари-Хелен открыла рот, чтобы припечатать ещё одним крепким словом, но я приложил палец к её губам. Они были горячие. И влажные. И мягкие.

И её глаза. Они кричали, перекрикивая сами себя: «Убери!» «Удержи!»

Я оторвал руку, как от утюга.

— Что теперь? — подошла Магда, молчала. Но глаза кричали: «Скажи хоть что-нибудь, соври о съёмках, шутках, отмотай время назад.»

— Теперь… теперь ты — уезжаешь со мной. Магда летит к сыну в Анкару. Затем мы поможем с визой, и она прилетит к тебе.

Старая женщина попыталась было отчитать меня, но, она жила много дольше и понимала, что полумеры здесь не спасут.

— Ты всё просчитал? — девушка насмешливо хмыкнула, скрещивая руки на груди.

— Нет. Но тут без вариантов. Если brainwashers тебя нашли, значит, ещё немного и прибудут те, на кого они работают.

— И на кого же может работать такое существо, молодой человек? — Магда, намерившаяся идти в другую комнату, обернулась.

— На Систему. — Она вздрогнула всем телом.

Явно она уже думала об этом, но непроизнесённое слово удерживает надежду, даже если её нет по определению.

— Если я не поеду с тобой, что будет со мной, с бабушкой?

Я не успел ответить.

— Мы будем теми, кто существовал «там». В лучшем случае. В самом лучшем, мы успеем выпить таблеток. — Для своего возраста и пережитого ужаса Магда была очень уж проницательной.

Голос девушки задрожал.

— А в худшем?

— В худшем — ты будешь приманкой для него.

— И ничего нельзя сделать?

— Можно, mein Madhen. Сбежать. — Магда вздохнула и зыркнула на меня. — Вот с ним.

— Бабушка!

— Не глупи. Он, конечно, тот ещё Schwein, но… я вручу тебя ему, если ты сама согласишься.

— Спасибо, фрау Магда.

— Ach, Junge... Was hast du nur getan... — в её глазах уже плескалось сострадание и понимание. Мари-Хелен вслушивалась в её слова и интонацию и со страхом смотрела на меня, пугаясь того, что увидела бабушка.

— Ты мне всё объяснишь.

— Всё, что понимаю сам, — попытался оставить я пространство для отступления.

— Alles.

— Всё. — Устало согласился я.

Сборы были недолгими. Пришлось запретить паковать чемоданы, оставив лишь ручную кладь и документы. В гостиницу заезжать смысла не было. Вскрытия ноутбука, оставшегося в номере, я не опасался, там не было ничего. А больше там и не было ничего.

Холодком по сознанию пронеслось — скетчбук.

Вздохнул…

Я вытряс наличные, вышло мучительно мало на всех, но вполне хватало Магде, чтобы спокойно пересесть в Мюнхене, купив билет без засвечивания карты. Телефон старой Фрау я потребовал оставить здесь. Потом позвонит сыну из автомата.

Для последующей связи Мари-Хелен написала электронный адрес, сунула бумажку в кошелёк бабушке. Дядя Генрих поможет.

В какой-то момент пришлось сбросить трупы с дивана, потому что дипломы и британский паспорт оказались убраны «подальше, и чтобы потом не искать». Я только подивился как быстро женщины привыкли к телам в доме, переступая их при беге из комнаты в комнату.

Откат будет жёстким, подумал я.

Сам я сейчас прокладывал маршрут, пытаясь поймать нужные рейсы.

Католическое Рождество уже наступило, но вся суета только набирала силу.

Для Магды получилось поменять билет на самый ближайший рейс. Он был забит под завязку, но можно было рассчитывать, что она успеет на самолёт в Анкару, который по стыковке укладывался просто идеально.

А вот у нас получалось плохо.

На борт, которым полетит Магда, билетов не было.

Мой корпоративный билет в бизнес-класс с условно открытой датой позволял вылететь без проблем, нашлись два рейса. Но там, где место было для меня, для Мари-Хелен его не было. Совсем. Трижды обновив страницу, я бросил бесполезное занятие.

Нужно было хватать, что есть. Единственный билет на борт до Гамбурга, где мы с ней должны будем встретиться, чтобы полететь в Москву.

С Москвой тоже всё совсем не гладко. Британский паспорт щеголял только пограничными отметками Евросоюза. Значит — транзит. 24 часа на русской земле, возможность успеть вызвонить Тюрина или Сергея.

Но нужно проложить перелёт дальше.

Я судорожно искал дешёвые и укладывающиеся по времени рейсы с финальной точкой, где от британской подданной и немецкого гражданина не потребуют визы.

Выходило плохо. Остаток на карте давал понять: либо летит один, либо никто.

— Ты чего с ума сходишь? — Мари-Хелен наблюдала за моими попытками победить сайты агрегаторов.

Я поднял глаза. Понял, что потерялся сам в себе и событиях.

— У тебя же русская виза есть. Ты можешь дальше не брать билеты.

— А не будет выглядеть…

— Наплевать. На крайний случай, сыграем расстающихся влюблённых. Тебе же не привыкать? — шпилька пришлась по больному месту. Её глаза блеснули удовлетворением.

Не месть, но напоминание, что и у маленькой пчелы есть жало.

— Хорошо. Тогда будет рейс Москва-Шанхай-Гонконг. Транзит позволяет находиться без виз, и не вызывает особых вопросов.

— Всю жизнь мечтала посмотреть Великую Китайскую Стену. — Мари-Хелен натянуто рассмеялась.

— На Кремлёвскую посмотришь. А будешь хорошо себя вести — и на рубиновые звёзды над Кремлём.

Магда хмыкнула.

— Дед не смог, так хоть ты посмотришь. — Шутка за гранью, но сейчас любое лыко в строку. Лишь бы не раскисли.

— Готовы? Пошли.

— А там нас не ждут? — первый страх.

— Неважно. Если ждут, то и сюда придут.

— А… а ты и здесь можешь… или только «там»?

— Могу. Но против пули — не поможет. Хотя магу сделать неожиданно — смогу.

На улице нас встретил начинающийся туман.

И женщина из паба.

— Ты? Откуда? Зачем?.. — три вопроса под проявляющееся пламя на левой руке.

— Мы… наши… отдали долг. — Она была пьяна. Но на ногах держалась.

— Ты не привела…

Женщина оборвала меня.

— Нет, обо мне не знают. А ребята… Выпей за них потом, Алекс.

— А ты?

— А я посижу за вас. Подержу свет в доме. — Она протянула руку, и Мари-Хелен поняла раньше меня. Вынула ключи из кармана. Подала их. На мгновение задержала руку в руку.

Незнакомка, я так и не узнал её имени, открыла дверь в холл, и, повернувшись, подняла руку в старом жесте. «Рот фронт». Я переложил трость и отсалютовал. Как русский офицер.

Она понимающе кивнула и захлопнула за собой дверь. Демонстративно громко, отрезая себе путь обратно. В груди защемило. Как будто в дверь попало что-то мягкое.

Что-то моё.

Кусочек души.

Для вызова такси отошли пару кварталов. Время пока позволяло. Телефон Мари-Хелен оставит в машине, как будто приехала в аэропорт и поехала дальше.

В машине молчали. Не только из-за водителя, в конце концов бабушка и внучка имеют право поговорить перед отъездом. Но как-то само собой сложилось.

Или не сложилось.

И только выйдя из машины, и двинувшись к зданию аэропорта, Магда спросила.

— Кто она? Я помню жест, но не помню его значения.

— Я не знаю. — Честно ответил я. — Но её люди «добрали» двух спрятавшихся крыс, до которых я бы не смог дотянуться.

— Двух? — она задышала чаще. — Кроме этих… монстров… были ещё?

— Бабушка, успокойся, — Мари-Хелен бросила на меня взгляд, который во все времена у всех народов мира означает «Нам нужно будет поговорить».

— Магда. Вы прилетите, и я вам всё расскажу. Как бы это мне ни было больно.

— Я запомню, Алекс.

Аэропорт был полон людей. Группами и поодиночке, организовано и в хаосе, встречающие и провожающие, вылетающие и прибывшие. Умножить на Рождество. Возвести в степень чуть угомонившихся экранов, которые транслировали бесконечные ток-шоу, где специально обученные эксперты по специально написанному сценарию говорили специальным тоном специальные слова.

Уже не было той вакханалии, что царила днём, и нужно было вместо яркого обжигающего страха продавать сопричастность. И немного маленькой ненависти.

С одной стороны — я был немного горд теми, кто задумал процесс именно в эти дни, потому что ни на Рождество, ни на каникулах британская Система не впечатает клеймо «персоны нон грата» в паспорта дипломатам, и даст простым и непростым людям возможность выехать из страны до их ареста или взятия в заложники. Тем, кто поймёт намёк, конечно.

С другой — испортить огромному числу людей праздники.

Однако, раз ты король, то король — навсегда. А слезинки… отплачем вместе. Когда закончим.

Из размышлений меня выбила Магда, потребовавшая не тянуть с прохождением досмотра и контроля.

Из-за того, что телефон у нас был один на всех, регистрироваться на рейс пришлось вручную. По паспорту. Мы стояли в очереди за долговязым, слегка выпившим немцем, который чуть визгливо спорил с представительницей авиакомпании, требуя повысить класс билета.

Он тряс измятыми купюрами, выкладывал их на стойку, хватал, доставал портмоне и извлекал новые бумажки.

Девушка сносила стоически. По кругу объясняя, что бизнес-класс уже весь распродан и есть только то место, на которое он может зарегистрироваться.

Или отказаться.

Неожиданно в его речи проскочил знакомый номер рейса, и я постучал его по плечу.

— Чего надо? — он резко повернулся, но тут же стушевался.

— Скажите, пожалуйста, я правильно понял, что вы очень хотите бизнес-класс?

— И что с того? Я — честный гражданин. Я плачу честные евро, а эта…

— Пожалуйста, герр…

— Минхель.

— Герр Минхель, давайте не будем превращать ситуацию в проблему. Я очень хочу вам помочь. Видите ли, вашим рейсом летит моя возлюбленная. А у меня более поздний рейс, и как раз бизнес-классом.

У немца загорелись глаза.

— И сколько вы хотите?.. — он был настроен торговаться.

— Нисколько. Считайте, что мы с вами обменяемся рождественскими подарками.

— А эта нам…

Девушка-регистратор с ледяным спокойствием поднялась со своего места.

— ЭТА… — о слово можно было сломать рапиру. — Лично вам бы не сделала ничего мимо регламента. Но исключительно из уважения к благородству молодого человека я позову старшего смены.

Мужчина заткнулся.

Через пару минут подошёл мужчина лет тридцати пяти-сорока, выслушал регистратора, окинул нас взглядами, затребовал паспорта. Все паспорта.

Что-то щёлкал клавишами, с шумом елозил мышкой по столу. Несколько раз поднимал глаза на нас.

Звук печатающего устройства был как пение соловья. Мари-Хелен улыбалась сквозь прижатые к губам ладони. Магда поглаживала её по руке.

Старший смены протянул нам билеты и паспорта.

Немец схватил свои и мельком посмотрев на них, рванул к пункту досмотра. Англичане проводили его с покачиванием головы.

— Мистер Алекс, мисс Мари-Хелен. В знак признательности к вашим действиям авиакомпания предлагает вам бесплатно воспользоваться залом ожидания повышенной комфортности. Спасибо, что воспользовались нашими услугами. Миссис Магда, вам на борту окажут дополнительное внимание.

Я протянул руку, и он, спохватившись с чувством её пожал.

Мы отошли на несколько шагов, когда в спину прилетел мечтательный женский голос.

— Мужчина…

Досмотр прошли быстро. Очередь, стоявшая перед нами, как-то сама собой разобралась. Офицер контроля изучал билет Мари-Хелен, что-то спрашивал соседа, затем пристально посмотрел на нас.

— Я обязан вас предупредить, что в России и в Китае вы не будете иметь прав на выход из транзитной зоны.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

Довольный произведённым эффектом, мужчина щёлкнул штампом по билету и, чуть улыбаясь, протянул его нам.

К Магде вопросов не было.

Вопросы возникли ко мне, когда очередной раз пришлось доказывать, что я не верблюд, демонстрируя конечности, по которым водили сканером. Кто-то из досмотровой команды собрался было прикатить мобильный рентген, но товарищи его осадили.

— Марк, зануда. Тебе волю дай, ты его через сканер для багажа пропустишь.

— А что, это — идея. Мистер, не хотите покататься?

Бесплатный стендап закончился с нашим проходом в основную зону.

Я наклонился натянуть ботинки и чуть не врезался головой в Мари-Хелен, которая потянулась сделать то же самое.

— Спасибо. Я сам.

Она обиделась. Пришлось объяснить, что ботинок можно обуть только под определённым углом, а ей будет неудобно так направлять. Просто потому, что стопа вывернута не под тем углом. И она — травматолог, а не ортопед, поэтому просто так не получится с наскока.

— Это не авария. — Она приняла рациональность объяснения, похоронив обиду. Я видел. Она не умерла, она вернётся кратно, когда я дам повод.

Я завязывал шнурки, уже скрыв штаниной то, на что оглядывались люди, проходящие мимо.

— Нет. — Мне показалось, что этого должно быть достаточно. Но немецкая педантичность и английское упрямство — страшная смесь.

— И не взрыв.

— Нет.

— И не пуля или осколки.

— Нет.

Мари-Хелен вздохнула. Надежды на маленькую ложь во спасение растаяли на её «Alles».

Она знала. Я знал, что она знает. Она знала, что я знаю, что она…

Мы промолчали это слово, но оно дало ей ещё одну грань меня.

— Прости.

— И ты.

Десять тихих шагов в сторону терминала, который отправит Магду к сыну. И внукам. Тоже любимым. Но не настолько, чтобы прилететь к ним на Рождество…

Десять шагом молчания.

И вопрос.

— Кто они, Алекс? — из Магды вышел бы отличный прокурор. Нужно будет отдать её в помощь Маргарите, они отлично дополнят друг друга несвоевременностью вопросов.

— Мы же уже говорили.

Она покачала головой.

— Я про тех девочек, что пришли на твой зов.

Мари-Хелен подобралась.

— Это не они сами. Это их образ во мне. Их суть, если хотите. — Я помолчал. Когда-то, на прошлой неделе — дни сами посчитались в голове — они в этих образах пытались мне помочь вынуть семь душ из общего ада.

— Пытались? Как сегодня?

— Хуже.

— Вы смогли?

Я покачал головой.

— Нет. Они не хотели уходить. Они не могли уйти. А потом… потом ад их свёл вместе, и они чуть не уничтожили друг друга.

— Но сегодня?..

— Сегодня они пришли не сами. И это не они. И даже не их души.

— Суть?

— Да. Та, которую они сами не до конца понимают.

Магда задумалась. Она складывала слова, махала головой. Снова что-то думала, как будто хотела сказать и боялась ударить. Ударить так, что прощения не будет.

— Знаешь, Алекс. Мне муж рассказывал… я его почти на двадцать лет младше, не застала… Был у нас один человек. Тоже хорошо умел суть поднимать из людей…

Я задышал чаще. Мари-Хелен переводила взгляд с меня на бабушку. Пусть лучше так, чем…

— Не стань таким человеком, Алекс. — Она взяла меня за руку. Сжала изо всех старушечьих сил. — Пожалуйста. Даже ради…

Я открыл рот, чтобы ляпнуть какую-то чушь, но Магда снова сжала ладонь, вынуждая меня помолчать.

Да. Правильно. Это не требует ответа.

— О чём вы? — мы дошли до гейта, который оказался очень близко, и сейчас ждали объявления посадки.

— Я хотела узнать, кто эти девушки? И почему Алекс так свободно распоряжается их волей.

Взгляд Магды говорил: «Только попробуй соскочить».

— Одну из них я… Он… — рука указала туда, где шёл невидимый Зверь, — вытащил с того света. А потом мы по очереди не давали друг другу сойти с ума, не давали превратиться в функцию.

— Вы были… близки? — Девушки… девушки никогда не меняются.

— Мы… спали вместе… Жили вместе…

Нервный смешок.

— Алекс, мне двадцать девять лет…

— Двадцать восемь, — сварливо перебила Магда.

— Я уже знаю про секс. Я — доктор в конце концов.

— У нас не было секса. И, наверное, не будет.

— Как? Почему?

— Потому что там, в разуме Дизраэли, я использовал их, без разрешения, без предупреждения. Заставил стать тем, кем нужно мне. Исторг их суть.

— Но это же было нужно. — В глазах стояли слёзы. Ей требовалось оправдание. Какое-нибудь, пусть неуклюжее.

«Alles, Алекс» — срифмовало подсознание. Шамбрьер щёлкнул над ухом. «Alles…».

— Богов не любят. Их боятся, ненавидят, молят, им поклоняются…

— Ты не бог. Ты человек. Злой, циничный, добрый. — Мари-Хелен плакала.

— Для тебя. Пока.

— Я заставлю тебя оставаться человеком.

«Alles!»

«Нет.»

«Ты обещал — всё.»

«Но не обещал сразу.»

— Я буду рад твоей помощи. — Она вытерла слёзы.

Помолчала.

— А вторая девочка? Ей же нет и двадцати.

— А её я использовал, чтобы она раскрыла потенциал. Но она ушла слишком далеко, и мне пришлось её вытаскивать. Чтобы она не убила всех.

— Mein Gott...

— А потом?

— А потом она выморозила в пыль боевую машину. А я… слепил из лоскутов душу тому, кто может её удерживать в человеческом состоянии.

— А я?.. Что — я рядом с ними? С тобой?

— Ты — человек. И я буду рад, если кто-то сможет смотреть на меня не как начальник, не как подчинённый и не как тот, кто обязан вставать за мной и идти, даже если перестанет быть собой.

Я был благодарен им за разговор. Именно сейчас я стал понимать, насколько далеко меня унесло. Именно благодаря этому сумасшедшему синдрому случайного попутчика мне стало больно от осознания того, куда я тащу тех, кто рядом.

Быстрее домой.

Быстрее поговорить со всеми. С Тюриным, с Сергеем. Остановить. Не заставлять. Не давать жить в надрыв. Новый пантеон мир не перенесёт.

Объявили посадку.

Неуклюжие, невозможные разговоры превратились в молчание. Не сказать, чтобы тягостное, но и радости не было.

Магда, спохватившись, заставила меня сесть на освободившееся место, с которого поднялся молодой парень, протиснувшийся в начало очереди. Люди шли вперёд, исчезая в проходе, а мы не могли найти слов, чтобы попрощаться.

Наконец, осталось не более полутора дюжин пассажиров, и старая фрау, обняв внучку, прошептала ей едва слышно.

— Береги его.

Я бы и не услышал, но Зверь в желании помочь сыграл дурную шутку, поделившись восприятием.

Мари-Хелен поцеловала бабушку.

Та подошла ко мне.

— Я не знаю, что ты планировал. Я не хочу гадать, к лучшему или худшему всё повернулось. Но береги себя. — Она помедлила, и добавила. — От себя.

Пискнул сканер, она помахала нам посадочным талоном и скрылась в арке гейта.

— Пойдём.

— Ты в бизнес-зал?

— Нет, что-то не хочется. По мне так проще тут перекусить, чем расслабляться сверх меры.

— Никогда не была в бизнесе. — Мари-Хелен помолчала. — Может быть, потом.

— Ты веришь в «потом»?

— Ну, вдруг я у вас не приживусь. Ни языка, ни культуры. Ты вообще думал, чем я заниматься буду?

— Хорошие врачи всегда нужны. Тем более, травматологи.

— Я не хирург. Я больше по реабилитации.

— Тем более. У меня племянница на врача учится. Они с помощью магии — чудеса творят. — По потускневшему лицу девушки я понял, что ни разу её не утешил.

Добавил.

— Только они методом проб и ошибок идут. Им широкой базы не хватает.

— Не врёшь?

— Нет. Мы же договорились.

— Неужели вам врачей не хватает? У вас же, наверное, в проекте одни светила!

— У нас проект — с миру по нитке — голому рубашка. — Грустно улыбнулся я, понимая, что сам того не желая, сформулировал суть, которая и привела к тому, что мы лепим друг из друга ubermensh’ей.

— Ладно. Хотя у меня в голове не укладывается, но я тебе верю. Но тебя ведь по голове за меня не погладят?

— Честно?

— Да.

— Мой поход в Лондон, и ты в роли просителя убежища, — ничто по сравнению с первоначальным вариантом.

— Неужели хотели войну объявить?

— Хуже. Без объявления.

Она ещё улыбалась, когда смотрела мне в глаза. Но это было недолго.

Лицо стало сковано страхом.

— Вы бы смогли?

— Не смогли.

— Спасибо…

Мы сидели за столиком в аэропортовской кафешке. Еда едва лезла в горло, зато кофе заказали уже третий раз. В Москве догонит, а пока можно заниматься саморазрушением.

Кофе, конечно, был отвратительным, но это сейчас было нужно. Иначе сложно себя заставить принять реальность. А так, с каждым глотком она проступала во всей своей объективной отвратительности.

— Какая она?

— Кто, Татьяна?

— Tat’iana. Красивое имя. Да. — Мари-Хелен лениво подняла вилкой кусочек мяса. С закрытыми глазами отправила в рот. — Это же для неё была игрушка?

— Яркая. Огненная. Бескомпромиссная. — Я проигнорировал последний вопрос, хотя он заставил сердце выстукивать «Турецкий марш». — Это её сила и слабость. Она не умеет вполсилы. И не умеет прикрываться необходимостью. — Я подумал, и понял то, что скрывал сам от себя. — И я для неё уже давно памятник.

— Monument? — переспросила моя собеседница.

— Да. Наверное, так точнее. Pamyatnik в русском — от слова память, memory, но ваш memorial — это тоже не то. — Я хмыкнул. Отвернулся в сторону. — Боже, что мы делаем? Нас вот-вот объявят в розыск, а мы сидим тут, в лингвистике упражняемся.

— Ты не прав. Говори дальше. — Она смотрела на меня. — Или это слишком больно?

— Больно. Но памятнику было бы всё равно.

— Бабушка бывает невыносимой, но иногда она говорит что-то, что я не могу даже понять, как она могла это узнать.

— Только не жалей. Пожалуйста.

Мари-Хелен фыркнула.

— Ты пришёл в мой дом. Ты наврал о себе. Ты использовал меня. — Похоже, откат начался раньше, чем я рассчитывал. — И просишь, чтобы я не жалела? Не жалела того, кто мог уйти без проблем, вернувшись к своему огню, взамен заставивший этот огонь спасать невесть кого?

По лицу катились слёзы.

— Какой же ты идиот, Алекс.

— Мне уже говорили. — Попытался сбить я накал.

— И ещё скажут. Ты понимаешь, что ты пытаешься совместить человечность и долг? Ты не хочешь развести это по разным углам, не хочешь переключаться в процессе…

— Нет.

— Что нет?

— Я не должен этого делать.

— Почему? Это же шизофрения!

— Потому что тогда я буду исключительно инструментом. А инструмент не рассуждает. Он не делает — им делают.

— Поэтому ты боишься, что она… она не простит тебя?

— Я знаю. Я сам себя не прощу.

— Unforgiven. Ты вашего писателя, как его, Dos-toe-ff-sky, не перечитал? — её взгляд был злым. Но такая, продуктивная злость. — Зачем ты упиваешься страданием? Ты думаешь, это красиво?

— Я тебя с племянницей познакомлю, — хохотнул я. — Она тоже внешнее хорошо видит. А «под крышечку» заглянуть — пар картину закрывает.

— Я не понимаю тебя. Почему нельзя не думать за других, думать за себя? Не приписывать другим свои мысли? — Мари-Хелен задавала правильные вопросы. Хорошие, идеальные, как сферический конь в вакууме.

— Потому что инструмент бы не вернулся.

— А, может, и не надо было?

Я пошатнулся, как от удара в висок.

— Не смей… Слышишь? Не смей так больше говорить. — Я шептал, но ярость, казалось, заставляла слова звенеть эхом в огромном зале.

— Не врёшь. — С деланным спокойствием заметила Мари-Хелен, с трудом заталкивая в себя ещё один кусочек мяса.

— Не шути так.

— Я не шутила. Я хочу… чтобы ты перестал упиваться своей болью. Пусть она остаётся с тобой. Я вижу, что тебе она нужна. — Она допила кофе и поставила чашку на блюдце, звоном привлекая моё внимание. — Но она — не единственный способ быть собой.

Я молчал. Не то, чтобы её мысль была непонятной, но я не понимал, почему я не видел этого раньше сам.

— И мне очень жаль, что тебе никто это не объяснил и не показал.

— Мне тоже…