Глава 31. 31 декабря 2017 года. Нижегородская область.

«Домой» нас забросили по принципу «чтобы не мешали». Тех, кого не нужно было восстанавливать…

«Ха-ха. Три раза.» — сегодня внутренний голос был шилом в одном месте, не давая воспринимать ничего без саркастических комментариев.

…кто не участвовал в восстановлении, у кого не было обязательств перед высшим руководством.

«Жаль, что у высшего руководства не было перед нами обязательств…» — разговор у Тюрина, с вышедшим за дверь Коливошко, дал понять, что одна из причин провала — сохранение частичных властных полномочий у Куратора и людей, входивших в его «обойму».

Система сдержек и противовесов, боязнь принятия окончательных решений, качели «милость-немилость» показали истинное лицо…

«…мурло, если точнее…»

Комендант-Первый и Третий, командование спецназа, кроме Антипина и его погибшего капитана были частью этой команды. Не понимая до конца, что происходит на Ивановской площади, они не отменили свой сценарий перехвата управления, подставляя и гражданских, и нас, и страну в целом.

Комендант пытался сбежать. Я-Зверь повредил вертолёт. Пилота ищут, поэтому, что было целью — никто не может пока сказать. Куратор успел вылететь за границу через Белоруссию по паспорту Сент-Кита и Невиса, благо — ненавижу это слово в таких сентенциях — визы в Минск из Москвы не нужно. Ещё один канал для быстроубегающих крыс.

Совбез едва смог принять решение о ликвидации гарантий, которые раздавались тем, кто когда-то «уходил без боя», теряя власть. Даже внутренний круг начал коситься друг на друга. Хорошо, что ядро сохраняет единый взгляд.

Нам обещали не давить на исполнителей и даже организаторов — просчёт признан системным. Однако, внутреннюю организацию будут докручивать. Как — не знает никто, но текущая конфигурация очень сильно завязана на личностные решения. На этих словах Тюрин, говоривший негромким голосом, вперил взгляд в меня, проверяя, хорошо ли я понимаю, что это значит.

Я понимал слишком хорошо и смотрел в ответ, пока он со вздохом не отвёл глаза. Я был далёк от мысли о победе. Да и какая она тут может быть? Но отвоёванные несколько сантиметров свободы были чем-то, чего у меня раньше не было.

Мою попытку задавать вопросы он пресёк, продолжая информировать о том, что считал нужным, и что подлежало донесению тем, с кем решу поделиться. Очевидно, круг был уже посчитан. И вряд ли я смогу удивить отцов-командиров.

Големов в Кремле зальют пластобетоном, упакуют в стальные контейнеры и разместят в пустом хранилище ядерных отходов.

— Пустом-пустом. — Генерал с нажимом подтвердил незаданный вопрос.

Утонувший, судя по показаниям сонаров, тупо завяз в грязном иле. Его извлекут аналогичным образом и поступят как с кремлёвскими. Рисковать людьми никто не будет.

Погибшие в Самаре, те, кого уничтожил маг-огневик в Москве и результаты моей «жатвы» — слово прозвучало как нечто само-собой — будут опознаны и выданы родственникам. Все транспортные и пассажирские расходы — за счёт государства.

Компенсации — обсуждаются.

Погибшие на Красной площади и в Кремле гражданские — аналогично. Спецназ — на реабилитацию. Дальше — пенсии, инвалидность.

— Отлично, конечно, а что с нашими бойцами?

Тюрин поморщился.

— Аналогично. — Он был немногословен.

— Супер просто. И правым и виноватым…

— Прекрати! — генерал резко повысил голос. — Ты не понимаешь, как решения принимаются.

— Великолепно понимаю. — Я говорил ровно. Без эмоций. — Одну постройку из дерьма и палок развалили, другую строим «…из того же материала…».

Он осунулся, с этим было сложно спорить. Потянул узел галстука.

— Знаешь ты, Алёша, куда ударить.

— А вы не знаете, нет? По-моему, Антон Афанасьевич, мы с вами друг друга стоим. — Я поднялся из-за стола. — Не провожайте.

Хлопнуть дверью не получилось. У входа стоял Сергей, перехвативший ручку.

— Ой, дура-а-ак.

— Зато не сволочь.

У лестницы я повернулся, в дверях никого не было.

В самолёте нас было раз-два и обчёлся. Карасёв с тремя бойцами. Виктор попросил дать ему время на размышления, не списывая его со счетов. Даша, обхватившая меня за руку, сидела, прижившись к плечу. С левой стороны от меня Вера держала на коленях голову Зверя, что-то шепча ему.

Татьяна осталась в Москве контролировать захоронение големов. Злым голосом она пообещала сжечь любую гниду, которая попытается сделать «потайной ход» для использования.

Алия и Настя смогли работать в паре, хотя и не смогли обойтись без Артёма и Бориса. Не знаю, что и как они делали, но находили проблемные места быстрее диагностов.

Николай, сменяясь с Андерсом на поспать, поесть и оправиться, «качали» Людмилу, которая, забыв про сон, лечила обморожения и ожоги.

С химией и открытыми ранами от укусов Зверя работали «обычные» врачи. Марина нашла себя, охлаждая жидкий гелий в аппаратах МРТ, которые работали без остановки по всей Москве. Родион мотался за ней, «сбрасывая» упорядоченность.

Дарёнка пыталась было с ними поучаствовать, но от неё шарахались, пытаясь объяснить, что не могут её использовать, не понимая, что делают ей только больнее. Получилось успокоить не сразу. Пришлось объяснять на своём примере, что взрослые, если указать на ошибку, не просто её исправляют, а начинают делать совсем наоборот.

Не нормально, а анти-ненормально. И в результате получается маятник. Заодно объяснил концепцию маятника. Даже сам немного для себя понял. Хотя и было очень больно.

— Лёш, а ты его больше заставлять не будешь?

— Кого?

— Зверя. Ему плохо, что своих… кусал.

Я протянул руку потрепать за морду, но Зверь отвернулся. Не делано, не резко. Просто показал себя.

— Я постараюсь. Честно.

— Он тебе верит. Но сердится.

— Я знаю, Дарьюшка.

— А меня ты Верочкой не зовёшь, — обиженно просопел голос слева, и Зверь, задрав голову, лизнул её в нос. — Щекотно, вредина!

Я обнял девчонок и прижал к себе, под молчаливый кивок прикрывшего глаза Ярослава.

Переброска на базу вертолётом с военного аэродрома пролетела в мгновение. Несмотря на слипающиеся глаза, холод не давал заснуть, проникая, казалось, даже пониже спины. Оказалось, термостат вышел из строя, поэтому, чтобы нас не прожарить, отопление не включали вовсе.

Но наши «крылья» сделали всё, что можно, чтобы мы не успели окоченеть.

На площадке стояли четверо.

И если Лену и Михалыча с тростью я узнал сразу, то ещё две фигуры…

…оказались Маратом и Мари-Хелен.

Даша выпрыгнула прямо в объятия и, виновато посмотрев на нас, схватила Лену за руку и потащила внутрь. Вера к деду вышла степенно. С одной стороны, подхватить без риска он бы её и не смог, с другой — её соперничество с Дашей, которое она себе придумала, прорывалось во всём.

Я спускался осторожно, бойцы меня пропустили — всё равно им с оружием и бронёй ещё возиться. Чуть не соскользнул с последней ступеньки, когда почувствовал справа плечо.

Марат. Видно, что был вымотан и уже немного отдохнул, но всё равно мыслями не здесь.

— Держись, давай. Не геройствуй.

— Да я стараюсь.

— Угу. Я вижу. И она — видит. — Мы подошли к четвёртой фигуре.

Высокая женщина, стройная даже в армейской форме. Она повернулась, на миг встретилась взглядом и бросилась с раскрытыми руками.

— Л’ёшен’ка…

Прижалась щекой к моей небритой морде. Притиснулась со всей силы, так, что наши шапки упали на снег.

— Там, по телевизору… BBC… Kremlin… — она шептала, путаясь в словах. — Я боялась, что ты… как тогда… хуже…

— Прости. Я действительно хуже.

— Н’ьет. No. Я не верю. Нельзя. Не обманывай меня. Пожалуйста. — Она отстранилась, взяв меня за руки, и стала вглядываться в глаза.

Из вертолёта выпрыгнул Зверь, привлекая внимание.

— Вы же не злые. Вы не могли — хуже. Правда? — Мари-Хелен присела, отпустив меня, и взялась руками за морду Зверя. — Ну скажи.

Он заскулил, виновато пряча глаза.

Девушка помрачнела. Она увидела стоящего в проёме вертолёта Карасёва и догадалась, что занимает место на площадке. Схватила меня за руку и потащила подальше от неё. Марат пошёл следом.

— Ты мне расскажешь всё. И я сама решу. Alles?

— Alles.

Через несколько шагов Марат попросил остановиться. Он вручил мне обе шапки, которые мы упустили из виду и, не дожидаясь, пока я спрошу, сам задал вопрос.

— Как там они?

Я положил ему руку на плечо.

— Достойно.

Он обнял меня и одними губами сказал:

— Спасибо. — Отвернулся и, припадая на правую ногу, пошёл в сторону столовой.

Быстро темнело. Несмотря на то, что день был ясный, солнце уже спряталось и на территории зажглись фонари.

— Итак?

— Прости. Я не готов говорить прямо сейчас. Это не на пять минут. И я должен привести себя в порядок. Хотя бы формально.

Мари-Хелен согласилась, мы немного поторговались, где она будет ждать, и я, само собой, проиграл.

Комната пахнула свежестью, хотя я ожидал спёртый воздух. Я посмотрел на девушку, она смущённо зарделась. Ободряюще сжав её ладонь, я предложил ей первой шагнуть через порог.

Она моментально разулась и сняла верхнюю одежду, и теперь помогала мне. Это было настолько естественно и безмятежно, что я на миг забылся и чуть не завалился, потеряв равновесие.

— Ты будешь ужинать?

— Мы в самолёте ИРП съели, — машинально ответил я.

— Что это такое?

Я как мог, объяснил про «сухой паёк», который уже давно перестал быть таковым.

— Но чай-то будешь?

На столе стоял невесть откуда взявшийся будильник с цифровым табло. Пять минут шестого.

— Как я могу пропустить five o’clock?

— Издеваешься?

— Я любя, — за моей спиной звякнули блюдца.

— Повтори…

В комнате звенела тишина.

Я не слышал, чтобы она поворачивалась. Сам стоял, держась за ручку туалетной комнаты.

«Вначале было слово…» — внутренний голос раскатисто стучал в голове каждым звуком.

Мне было страшно. Умом я понимал, что если бы она считала это игрой, то просьбы не было бы. А сердцем?..

Сердце стучало, заставляя уши заливаться красной краской, а щёки — алеть. Я развернулся, клацая по полу сандалиями. Мари-Хелен сделала это неслышно.

Глаза от пола поднимать было страшно, но необходимо, и головы мы подняли вместе, вцепившись взглядами друг в друга.

— Прости. Я… не должен был… спешить… До всего рассказа. Пока…

— Alles. — Щелчок берейтора над ухом.

Не должен, но сказал. Теперь соблюдай договор.

— Я люблю тебя.

— А Татьяна?

— Мы сожгли тот день, когда это можно было сказать друг другу.

— Она мне сказала то же самое. — Я хотел было вопросительно вздёрнуть голову, но за меня это сделал Зверь. Мари-Хелен увидела, — другими словами. Ей было очень плохо. Как и тебе. Но это — не любовь.

— Вы и об этом говорили?

— Мы говорили о многом. Но не думай, что она передала тебя мне. По наследству. — Девушка нервно хохотнула, и блюдца снова застучали в её руках. — Она сказала, что боится за меня. А я — что уже отбоялась. И я скажу: да.

Я сделал пару шагов вперёд.

— Что значит «да»?

— Да, ты меня любишь.

— А… — она сделала два шага навстречу и прислонила к моим губам палец.

— Не спрашивай.

Зверь сидел рядом с ней и сверкал жёлтыми глазами. Рука Мари-Хелен опустилась на его голову и медленно поглаживала надбровные дуги.

— Купайся. Я приготовлю чай. Не забудь чистое бельё взять.

Мне, как нашкодившему школьнику, пришлось пройти к шкафу и под неотрывный взгляд выбирать одежду.

В дверях я обернулся в надежде ухватить выражение лица девушки, но она уже колдовала с чайником. Предатель-Зверь головой тёрся об её локоть.

Ну хоть кому-то хорошо.

Я вышел в комнату уже немного похожий на человека. Свежая рубашка и штаны ощущались как… как я не знаю.

На столе стояли дымящиеся кружки, лежало печенье на блюдце. Мари-Хелен сидела с задумчивым лицом. Увидев меня, она махнула рукой, садись, мол, и протянула мой коммуникатор, на который я не обратил внимания. Отвык.

— Тебе звонили. Я, само собой, не могу ответить без отпечатка. Что-то срочное?

— Не знаю, сейчас посмотрю. — В неотвеченных был вызов от Якова.

Затем два сообщения — их посмотрю позже.

Ткнул пальцем в иконку. Один гудок, второй, третий.

— Привет. Ты вернулся?

— Угу.

— Весь вернулся?

— А что?

— Мы с Толиком судака развернули. Пахнет — на всю Ивановс… — Яков осёкся. — В общем, пахнет. И ты представляешь, Женька, зараза моя, пиво на новый год прятала.

В трубке послышался второй голос.

— Не прятала, а берегла. Дай сюда. — Звуки короткой возни снова сменились Жениным голосом. — Давай, ноги в руки и сюда. Новогодничать будем.

— Я не один, — привёл я аргумент.

— И Машу веди. Не чужая. Десять минут на сборы, пять минут на дорогу. Потом с собаками искать пойдём.

Короткие гудки зазвенели в динамике.

— Одевайся, нас в гости пригласили, — я положил коммуникатор на стол.

— Это не уловка?

Я задумался на мгновение, оценивая, что могли придумать Яков с Женей и моим племянником. Покачал головой.

— Эти люди не будут хитрить.

— Твоя уловка…

— Мы договаривались «не врать». «Alles», помнишь? — я вернул ей слово.

Мари-Хелен облегчённо вздохнула, поглядывая то на меня, то на Зверя.

— У меня нет подарков. Я знаю, у вас принято.

— У меня тоже нет. Но друзья обычно понимают.

— А я — друг?

— Как раз и спросишь, — я сделал как можно более серьёзное лицо, но не выдержал и прыснул.

— Ты всегда будешь такой? — она покрутила рукой в воздухе, выписывая какую-то неопределённую фигуру.

— А ты?

— Пойдём одеваться, а то опоздаем к твоим друзьям.

С порога нос учуял запах судака. Раз попробовав хорошую вяленую рыбу, ты либо влюбляешься в неё навсегда, либо остаёшься где-то на гастрономической обочине.

— Фу, что за запах!

Мари-Хелен напомнила мне рассказы соседа, служившего в ГСВГ. Немцы, с которыми они иногда вместе пили пиво под таранку, тоже на запах рыбы реагировали как она. Но когда распробовали — от тарани было не оторвать и за уши.

— Судак. Хороший. Не суди по запаху. Это как акула исландская или хаггис шотландский.

Она недоверчиво посмотрела на меня, снимая одежду.

— Под твою ответственность.

— Заставлять не буду. Может оказаться, что и самим мало. — Я показал язык.

— Ах так? Назло свою порцию съем!

— О чём ругаетесь? — в коридорчик вышел Анатолий, как самый младший.

— Да спорим, кто больше рыбы съест. — Парень снисходительно посмотрел на Мари-Хелен.

— Это ты можешь даже не пытаться. Он может сожрать всё. И ещё немножко. Потом будет страдать и маяться животом, но следующий раз повторит обязательно.

— Это правда, Алексей?

Я в шутку погрозил кулаком племяннику. Он довольно улыбался, перебирая тарелки в руках. Мари-Хелен, раздевшаяся первой, подошла к Толику и громко прошептала ему на ухо:

— А ты мне потом ещё что-нибудь такое важное расскажешь? — Парень покраснел, пробормотал: «Да ну вас, дурни.» и вернулся опять в мастерскую.

Девушка залилась звонким смехом.

— Господи, мальчишки. Вы такие смешные.

Я хохотнул, не раскрывая рта.

Внутри было не празднично. Мастерскую украшать никто не стал, но большой рабочий стол Якова освободили, накрыли двумя скатертями, и сейчас на нём появлялись большие тарелки с едой. Мы поздоровались, Мари-Хелен впряглась помогать, а я упал на стул, поставив трость рядом.

— Кого-то ещё пригласили?

— Хотели Лену с Дашей, но они с Кириллом в палате будут. Марат с Ниной собрались со столовскими поварихами. Пацаны… хотя какие они уже пацаны, — Женя, нарезая мясо и колбасу, говорила методично, как будто ножом орудовала. — Их родители Веры и Марины со всей малышнёй и молодёжью собрали, в развлекательном центре пиццерию сняли… заранее. Надеюсь, уследят.

— Не переживай. Лёня со Славой серьёзные парни.

— Ага. Повзрослели. — Она вздохнула. Нож чуть сильней скрипнул о доску. — А я ведь помню, как им негаторы прицепили за дурь их молодецкую. И года не прошло.

Яков подошёл к невесте, обнял её, положив руку на живот. Потёрся щекой о щёку.

— Хоть сегодня давай не о плохом.

— Пообещать-то я могу. Но вы же сами потом скатитесь. А так, хоть под присмотром.

Мари-Хелен передала тарелку с нарезками Толику.

— А ты с ними почему не поехал?

— Ну их. Они между собой крутизной меряются, а мне тут интересней. Техника, керамопласт живой. Яков — столько знает. И не считает, кто сколько навалял. И вообще, тыл — всему голова.

У него чуть развихрились волосы, глаза загорелись и сам он как будто подрос. Парень искренне верил в то, что говорил, и мне это было приятно. Яшка, стоявший рядом с Женей и чистивший судака, получил локтем в бок. «Твоя работа?» — беззвучно говорил жест.

Он тоже приосанился. Было заметно, что как учитель, он испытывал гордость.

Я показал большой палец и кивнул. Племянник кивнул в ответ и, поставив тарелку, утащил у Якова кусочек рыбы из-под ножа. Принёс и положил мне на блюдце.

— Держи, страдалец. Я же вижу, как ты на слюну исходишь.

Мари-Хелен и Женя расхохотались в голос. Два голоса с разным тембром звучали альтом и виолончелью. И это было прекрасно.

— Пива налить? — Яков звякнул ножом по бутылке.

— Я и так могу.

— Не, так — фигня. Давайте уже тогда все по чуть-чуть, раз уж кому-то невтерпёж оказалось.

Пока Яков разливал по кружкам — бокалы никто не покупал — Мари-Хелен взяла кусочек рыбы, принюхалась, смешно наклонив голову набок, и оторвала кусочек от кости.

— Вблизи ничего пахнет. И на вкус, — она прожевала и запила пивом, — нормально. Не форель копчёная, но тоже интересно.

Она незаметно для себя оторвала следующий кусочек и положила в рот.

— Ой.

Теперь уже смеялись все. Она в том числе.

— Так и вычисляются шпионы, — буркнул Яков. — Пойдёмте уже за стол. Кому будет мало — встанет и дорежет.

— Я думала, ты никогда этого не скажешь, дорогой. — Женя поцеловала будущего мужа, отбирая тарелку с рыбой и ставя её на стол.

Первые полтора часа пролетели беззаботно. Хохотки, неловкости, некоторая наивность в словах моего племянника, решение Якова и Жени не отменять и не переносить свадьбу, главное, дождаться возвращения наших из Москвы.

Затем Москва заняла умы. И, несмотря на то, что сейчас телевизор не включали, все уже знали цифры потерь, первую реакцию репортёров и правительств других стран, сообщения о готовящихся митингах по всей России.

Настроение понемногу переходило во что-то, похожее на сплин. А разговор опасно подбирался к вопросам о том, что там было, и какова моя роль в происходившем. Я как мог переводил темы, избегая эскалации, но постепенно взгляд Мари-Хелен становился всё более опасным.

В какой-то момент я понял, что если я ещё раз уклонюсь, то она поднимется и уйдёт. Вероятно, навсегда.

И тогда меня прорвало.

Я не должен был вываливать это на друзей. Тем более в новогоднюю ночь. Но мне было больше не с кем поделиться, потому что даже отец Егорий оказался не человеком, а представителем Системы. И сейчас столкнулись желание понять, насколько я ещё человек, требование любимой женщины и возможность услышать мнение тех, ближе кого рядом не оказалось.

Я почти не видел реакций сидящих за столом. Я растворился в том дне и вечере, ощущая в руках косу, передавая то, что видел глазами Зверя, вспоминая вкус крови на губах.

Я рассказал и о разговоре с Сергеем, и с Тюриным. И со священником. Я не знаю, насколько мне можно было верить в том, что я исторгал из себя. Это было похоже на пародию на исповедь. Захлёбываясь в словах, я не мог пропустить ничего… кроме мыслей, эмоций, желаний, страхов…

И когда я закончил и открыл глаза, в прямом и переносном смысле, я ощутил себя выныривающим из бездонного бассейна, со дна которого поднимался всё это время.

Толик сидел как ребёнок на сеансе фильма ужасов, обхватив себя руками. Погружённый в себя, он не решался встать и выйти, вероятно, чувствуя себя обязанным.

Мари-Хелен и Женя застыли соляными столбами. Бледные лица, обескровленные губы, расширенные глаза. Будучи от природы более эмпатичными, чем мужчины, девушки проживали то, что я рассказывал, как будто это происходило с ними самими.

Яков. Яков сидел с кружкой пива в одной руке, вторая рука сжимала копчёную креветку.

— И?

Одна буква. Целое слово. Предложение. Фраза. Отношение к произошедшему.

— Что «и?»

— И что ты хочешь, чтобы мы сказали или сделали? — он меланхолично положил креветку в рот, разжевал её, глотнул и шумно, сёрбая, отпил пару глотков.

Как ни странно, но именно это его видимое безразличие разогнало мутную пелену.

— Не знаю.

— Ты приказ получал?

— Получал.

— Ты его исполнил?

— Исполнил.

— Ты людей спас?

— Спас.

— И?

Это был какой-то сюр. Я не понимал, как на это реагировать. Жизни и смерти десятков, сотен людей были сведены к приказу и его исполнению.

— Но големансер…

— Что големансер? Ты мог себя удержать?

— Я должен…

— Кому должен?

— Себе, чтобы остаться…

— Чтобы остаться — нужно стать. Ты — человек?

Я краем глаза увидел, как Мари-Хелен подбирается, чтобы что-то сказать, но Яков остановил её жестом, который грубовато требовал не вмешиваться.

— Не знаю.

— Нет. Ты не «не знаешь». Ты боишься решить. Прячешься за рефлексии, возносишь страдание на вершину горы.

— Да что мне делать?

— Не знаю. Жить. Любить. Быть любимым. Получать приказы. Выполнять приказы. Оставаться собой.

— Но люди…

— Оплачь. Сходи в церковь. Но с собой не таскай. Иначе именно они, а не ты будут управлять твоей жизнью.

Я умом понимал его приземлённую правоту, но что-то внутри не давало принять это, отторгало простоту решения, требовало дальнейшего движения маятника.

— Ты хочешь, чтобы тебя пожалели? Это можно. Только подумай об одном. Право на жалость не является обязанностью. — Он помолчал, убедившись, что я всё-таки услышал, и добавил, — ешь рыбку, для тебя оставляли.

Мари-Хелен погладила меня по голове, и я разрыдался. Так и сидели. Плачущий мужик в слезах и соплях, и женщина, удерживающая его простыми неловкими движениями.

А напротив сидел другой мужчина, который смотрел на первого и салютовал ему кружкой с пивом. Тот, у кого были свои проблемы, но кто нашёл свой способ отношения к ним.

А рядом с ним была качающая головой из стороны в сторону женщина, которой советы её мужа были не по нутру, но которая считала себя не вправе их критиковать. По крайней мере сейчас и здесь.

Правы они все были с моим мелочным страданьишком. И не правы одновременно.

А где искать середину — это теперь моя обязанность.