Глава 21. Декабрь 2017. Нижегородская область.

К себе идти не хотелось. На душе скребли кошки. Закапывали, наверное.

До отбоя у меня ещё была пара-тройка часов, и тир показался мне лучшим решением, чтобы их убить. На этот раз он не был пустым — в дальней ячейке стоял Сергей, методично всаживающий пулю за пулей из автомата в разлохмаченную мишень.

Дежурный офицер смотрел неодобрительно, но молчал.

Что важнее — у входа толокся, собираясь уходить, брат. Я не застал его разговора с ответственным, но понимал, каким он мог быть. Несмотря на принятую присягу, ни удостоверения он не получил, ни личное дело не завели, а потому и был официально несуществующий. Его подпись в журнале выдачи оружия была бы для проверяющих как красная тряпка.

После недолгого разговора смогли сделать финт ушами и выдать на меня два револьвера. Решили, что первый закроем тем временем, когда придёт кто-то новый, чтобы «оформить» второй. Расписался дважды в журнале под укоризненную мимику офицера.

Встали в первых ячейках, выбрали режим.

Я стрелял по появляющимся целям, выставив полуторную задержку. Зная своё состояние, не хотел дёргаться, но и по простой бумажке было неинтересно работать. Трость поставил рядом, держался вроде бы уверенно.

Николай взял базу — ростовую мишень.

Отстреляв по десятку патронов, положили оружие. У меня был результат шесть из десяти — сказалось отсутствие экзоскелета, брат едва набил полсотни очков, только одно попадание уложив в восьмёрку.

— Как вы с этой дурой работаете? — Коля потряс отбитой кистью.

— Мы, товарищ генерал, на них в аул, к бабам ездим. — Нехитрый армейский юмор разрядил обстановку.

— Но ты, я смотрю, хоть и не белкоглаз, но даже на одной ноге достойно держишься.

— В броне — лучше. Но вообще, когда от меткости зависит, кто домой ночевать пойдёт, то само собой приходится.

— Магией как-то проще.

— И не говори. Подошёл в упор, косой махнул. Главное, чтобы вражина в этом ключе тоже подумал.

— Подожди, Лёш, так ты что, вообще ничего больше не можешь? — Коля выглядел удивлённым. — А чего с тобой тогда носятся как дурень со ступой?

— Давай сдадим оружие, и я покажу. — Завёлся я.

— Вот ты горячий. Ну, давай. — Мы наспех вернули револьверы, патроны и стреляные гильзы.

На улице в свете фонарей мелькали редкие снежинки, которые роняли нависшие тучи.

Я отдал ему трость, вытянул вперёд ладони, отгораживаясь от брата.

— Бей в них.

— Ты рехнулся?!

— Бей. Можешь несильно, так, чтобы обозначить.

— Ты что, неуязвим? — Николай отступал, пока не споткнулся о бордюр.

— Лучше показать. Давай.

Тонкая несмелая линия протянулась к моим ладоням и мгновенно погасла. В отличие от Настиного опыта, когда мы обнаружили мою особенность, сейчас фонарь даже не моргнул.

— Прикольно. Ты к любой магии так?

— В принципе к любой, но мозголом, думаю, морок без проблем наведёт. — Я вздохнул.

— Настя рассказывала. Но ты же можешь с этим бороться?

— Наверное. Если только сам не хочу быть обманутым. — Вспомнил я лже-ивана.

— Ну тут и медицина бессильна, — улыбнулся брат. — А кроме косы и вот этого, ещё что-то можешь?

Я окутал руку тёмным пламенем и погрузил в сугроб, оставив идеальную дыру.

— Шикарно, увеличить в размерах и можно метро прокладывать, — хохотнул Коля. — Так это у тебя взамен щита получается всё?

— Угу. Когда раздавали — не подумал. Надо было брать, конечно.

— Хохмач. Ладно, спасибо, что нашёл. А то я сам чего-то и опасался к тебе подходить. — Николай стал серьёзным. — За Настю хотел попросить. Но не знал, как подступиться.

— Коль, не надо. Это — медвежья услуга. Она — взрослая девочка, и может нести ответственность.

— Мне она всё равно девчонка.

Мы шли по дорожке, оставив тир и Сергея внутри позади. Навстречу попались буквально один –два человека, быстро перебегающие под усилившимся снегом из корпуса в корпус.

— Вот и привыкай. А то зять появится, а ты его вокруг дома гонять начнёшь.

— Гад же ты. Знаешь, где укусить. — Он держался, но улыбка уже прорывалась. — А что, есть кандидаты? — после недолго молчания вернулся он к теме.

— Ну-у-у, как тебе сказать. — Я попытался не сдать Артёма. — Вот как увидишь, кому она будет исповедоваться, так и поймёшь. А не поймёшь, так оно тебе и не надо. Лучше к Толику сходи, пообсуждай его прогресс.

— А вот и схожу. А она пусть сама решает. — Принял решение Николай.

Я подмигнул, хлопнул рукой по плечу.

— Тебе же она не мешала.

— Вы что, ещё тогда знали? — он закрыл глаза ладонью.

— Тут ничего не спрячешь. Привыкай. — Я не глумился, просто это было действительно так.

— А… Галина знает?

— А вот это ты сам у детей спросишь. Я — пас. — Почему-то доставило отдельное удовольствие наблюдать за его реакцией.

Пришли домой. Постояли у дверей. Я, к стыду своему, не знал, где Николая разместили, но вряд ли он ночевал в санчасти.

— Зайдёшь?

— Не, Лёш. — Он покрутил головой. — Меня, наверное, ждут уже. — Брат всё стеснялся назвать Маргариту по имени.

— Ладно, негоже даму заставлять ждать. — Мы как два дурака стояли и смущались, не зная, как попрощаться.

Наконец, обнялись, стукнув по спинам ладонями.

— Я пойду?

— Спокойной ночи, Коль.

— И тебе.

Я обстучал обувь, стряхивая налипший снег — веник куда-то подевался — и пошёл к себе.

Внутри меня ждал сюрприз. Два. Даже я бы сказал — три.

Мари-Хелен, Татьяна и Зверь тихо беседовали. Точнее, третий член команды просто водил головой от одной девушки к другой, слушая, о чём они говорят.

На столе стояли кружки с чаем, валялись конфеты и фантики. Парочка скрученных узлом валялась у дверей, явно загнанная в неудобное место Зверем.

На меня внимания обратили до обидного мало, что не помешало мне спокойно раздеться и разуться. Место для переговоров они выбрали, конечно, замечательно, но я не мог девушкам в этом отказать. Некогда было.

Они не выглядели весёлыми, но какой-то тоски и грусти я тоже не заметил. Скорее, просто увлёкшиеся разговором. С одной стороны, мне было интересно, о чём шла речь, с другой — перенасыщенный день требовал отполировать его чаем и карамельками, и спокойно лечь спать.

— Привет. — Первой заговорила Мари-Хелен. — Ты ничего не имеешь против?

— Никаких проблем, лишь бы вам было комфортно.

— Ну, хвосты мы уже отсидели, — буркнула Татьяна. — Тебя только за смертью посылать.

Я обратил внимание на лежащий пакет, наклонился поднять и увидел свои сандалии-гэта. Обрадовался им и только потом осознал подводную часть этого айсберга.

Переобулся, намеренно, не спеша, предоставляя девушкам навести на тему разговора.

— Ты вообще сообщения внимательно читал?

— Да, видел и твоё и, очевидно, Лены, — я намеренно скорректировал имя на русский манер. — Понял, что нужно абстрагироваться, не суетиться.

— Когда девушка такие сообщения тебе пишет, ты бегом реагировать должен.

— Прости, Тань, я никак договор займа не найду. И потом, тебе не кажется, что игр до нового года нам выше крыши?

— Сергей объяснялся. Он не нарочно. Я действительно его достала с телефоном, и он промахнулся мимо кнопки.

— Конечно. А мыши зарождаются в тряпье. — Вспомнил я ещё исторических баек для легковерных. — Он в зеркало не смотрится без дублирующего плана, а ты «кнопку не нажал». И экран пригасил заранее, и не обращал внимания на моргающие диоды. Это я сидел поодаль и не видел. А он не мог не видеть.

— Прекрати сцену. — Он очень тяжело воспринял. — Звонил, просил передать, что ждёт тебя в любое время.

— Да-да, меня тоже, как назойливая бывшая, смс-ками забросал. Зато потом, в тире, увидел, и глазом не повёл.

— Ты с ним виделся?

— Он мишень насиловал, а Николай меня искал. — Я помолчал. — Мы по паре барабанов отстреляли, но что-то продолжать не хотелось, и пошли обратно. — Таня шумно отпила чай, возвращая меня к мысли. — Так что, хотел бы — подошёл бы. А я бегать за ним — не буду.

Мари-Хелен переглядывалась с Татьяной. За то время, что они тут сидели, Таня здорово подтянула свою речь, и сейчас она понимала меня без проблем, хотя я и старался говорить аккуратно, несмотря на общую взвинченность.

— Алексей, я, как и Таня, считаю, что тебе нужно помириться с Серёжей. Он — хороший человек. — Она улыбнулась. — Ему просто тяжело с вами, он вас боится.

— И поэтому провоцирует? Доводя до грани и за неё? — Я подошёл к столу и щёлкнул выключателем чайника. Лёгкий шум разлился между нами.

— А как он ещё должен эти грани обозначать? За вас он их не нарисует. — Мари-Хелен поднялась. — Мне Таня рассказала, какие вещи вы можете сотворить, мне стало страшно. И любому станет страшно.

— Пойми, Леночка, — Татьяна вздрогнула, — то, что мы — фактор икс, ни для кого не секрет. То, что при необходимости Таня могла и раньше с внешней подпиткой выжечь огромную площадь — это все понимали. То, что Марина может выморозить боевую технику на ходу — проверили в бою. — девушка смотрела на нас с нарастающим страхом, видимо, только сейчас до неё начал доходить масштаб. — То, что я могу со Зверем слиться и вырезать на ходу солдат с оружием и в экипировке, перенесясь на другое место — тоже было.

— Только не было того, Лёш, — я повернулся к ней, держа в руках закипевший чайник, — что ты начал нами дирижировать.

Я отвернулся, налил кипятка в кружку, бросил пакетик и смотрел, как заварка завоёвывает себе место, расплываясь бурым облаком.

— Я не специально. — Мне хотелось, чтобы это прозвучало твёрдо, но голос меня предал.

— Мы все — не специально. Я, Марина, Настя, Люда со своими. Сергей. Никто не хотел дерьмом бросаться. — Её слова звучали как отрепетированные. Будто она уже обсуждала это с Сергеем или с Мари-Хелен. — Неважно, кто чего хотел. Главное, что получилось.

— Хорошо. Допустим. Косяк на косяке. Что ты предлагаешь? — я потянул чай из кружки и чуть не обжёгся. Поморщился, поймав сочувствующий взгляд Мари-Хелен.

— Я уже тебе предложила. Поговорить с тем человеком, который больше тебя понимает во взаимоотношениях. — Я хмыкнул, скривившись, как от лимона. — И ещё, если ты не заметил, мы с Леночкой, — она пристально посмотрела на меня. Не добилась реакции и хмыкнула в ответ, — спокойно поговорили. Без глупостей и истерик, в отличие от тебя.

— Вы — молодцы. — Я постарался, чтобы это прозвучало искренне. — А я — нет. Ты просто не понимаешь, каково это, услышать, что ты — бракованный инструмент, который вздумал проявлять волю. И преуспел в этом так, как не преуспевают специально натаскиваемые люди.

— Зато я понимаю, каково это, осознать, что тебе прицепили ниточки и подвесили на крестовину. И сделал это человек, который полгода был ближе всех на свете!

У меня дрогнула рука, и чай щедро плеснул на пол. Пытаясь повернуться, чтобы поставить кружку на место и взять салфеток, чтобы вытереть пол, я поскользнулся в своих высоких сабо. Сандалия поехала; ноге не хватило силы и сцепления её удержать, и вывернувшись под ступнёй, она подломилась, заваливая меня.

Зверь успел метнуться, чтобы принять моё тело, но всё равно коленями я приложился основательно.

— Бог шельму метит, — по-русски буркнула Таня, но злости в голосе не было.

Вставать было не столько тяжело, сколько противно. Я услышал шаг, но затем он оборвался. Как будто Татьяна удержала за руку рванувшуюся помогать Мари-Хелен.

Ремешок не порвался и даже вроде бы не растянулся, просто ступня нелепо подвернулась. Случайность. Стечение обстоятельств.

Я вздрогнул. Именно это говорила Таня о Сергее и коммуникаторе. Поворот. Доказательство от упавшего.

Не пытаясь опереться ни на какие предметы мебели, которые могли бы усугубить ситуацию, сидя на пятой точке, дополз до кровати. Приподнял себя и заставил тело встать. Лужу на полу, получается, вытер штанами — пойдут теперь в стирку.

Всё это время девушки смотрели за мной, а я стыдливо прятал глаза.

— Переодевайся, мы отвернёмся. — К моему удивлению, это заявила не Татьяна, а Мари-Хелен.

— Спасибо. — Кое-как выдавил я.

Было обидно. Прежде всего — на себя. Возгордился. Забронзовел.

А вот и нет. Вспомнилась сцена из «Джентльменов удачи»: «Кто ж его посадит! Он же памятник!»

Стащил штаны, полюбовался на пятно. Помимо чая, набралось и немало грязи. Нашёл в шкафу запасную пару, нервно, не попадая ногой в штанину, надел.

— Всё, открывайте глаза, — попытался я пошутить. Вышло так себе.

— Садись на кровать, я сделаю чаю. — Таня поднялась и начала колдовать с чайником. — А вообще, ты сколько от меня бегать собирался?

Она говорила как бы между прочим, но в голосе звучали незнакомые нотки.

— Я не бегал. Я просто не хотел превращать встречу в очередное забрасывание якорей друг другу в души и разговоры о памятниках. — Я сидел, опираясь на руки. Так было проще, чем думать, куда их деть. — Мне казалось, что ты начнёшь обвинять меня в том, что произошло на базе, — я помолчал, подбирая слова. — Потребуешь извиниться, что узурпировал власть, в очередной раз показав всем, «как надо».

— И потребовала бы. И обвинила бы. Но потом простила. Как всегда. — Голос слегка дрожал.

— Нет, Танюш. — Ложечка в чашке дзынькнула лишний раз вне очереди. — Как всегда не получилось бы.

Шумный выдох в два носа показал, что они с Мари-Хелен уже обсуждали эту тему.

— Видишь, какой он умный? Аж хочется в лоб дать, чтобы ближе к людям был. — В голосе сквозила боль. Уже погасшая, но, если поворошить угли… — Да, было бы хуже. Мы бы помирились. А потом я бы узнала о Лене — и такого разговора как сейчас уже точно не получилось бы.

— Видишь, какая она умная… — подражая Тане, я обратился ко второй девушке.

Обе засмеялись.

Мне подали чай. Развернули конфету. И, когда я расслабился, припечатали вопросом.

— Расскажи, что за ниточки ты собирался дёргать на брудершафт.

Пальцы задрожали сами собой. Страх и желание спрятаться в себе были за гранью рационального, заставляя искать пятый угол в комнате.

— Давай я тебе скажу, что я чувствовал… там, внутри? А потом уже. — Слова путались, мысли, обычно такие яркие и быстрые, сейчас ползли как улитка в грязи.

— Я слышала, Лёш, и с Мари-Хелен мы говорили. Тебе казалось, — она подчеркнула это слово, — что ты воззвал к памяти. — Мари-Хелен прислушивалась к нам как судья, который ждёт момента, чтобы прекратить поединок.

— Да. Вы обе с Мариной были как хранимые в душе образы, отпечатки. — Я пытался найти в своих словах изъян и не мог. — Те, которые остались ещё с попытки освободить Николая. И я их проявил.

— Ни хрена ты не проявил. Ты заставил нас отдать часть себя в твоё управление.

— Стой. Подожди. А тогда, в операционной? Как это было? Это были вы или всё же я? — этот вопрос внезапно стал критически важным.

— Я уже подумала за тебя. Точнее, она мне помогла.

Я потянулся вперёд, как будто расстояние имело значение.

— Мы с Мариной сами вручили тебе поводки. Ещё тогда.

Это было как удар по голове. Господи, вот оно, вот где все причины и следствия.

— И как их вам вернуть?

— Не знаю. Никак. И, чтобы ты не думал, что, если мы возненавидим друг друга и сможем отдалиться… — боль в танином голосе заставляла сжиматься сердце.

— Я и не думал… думать…

— То есть, что-то нам сейчас пытаться сделать — только будет хуже? Мы только научимся дёргать друг друга точнее и сильнее?

— Да. А не делать — вам будет ещё хуже, потому что вы будете это делать без разрешения и наощупь. — Мари-Хелен говорила тоном врача, объявляющего о диабете. — Вы уже получили первую дозу. И вторую. И теперь только вопрос времени.

— Чёрт-чёрт-чёрт. — Моё естество протестовало против такой постановки вопроса. — Так не может быть. Не должно. Мы обязаны найти способ.

— Какой, Лёш? — Таня смотрела на меня, как на ребёнка, который обнаружил, что в школу надо ходить каждый день, а не когда хочется. — Ты уже взял. Сам. И ты получил результат. Ты закрепил поведенческую матрицу. — Она повернулась к Мари-Хелен. — Правильно я сказала?

Та кивнула, отводя глаза.

— Ну я не знаю. Свиньи в эксперименте корыто с брагой переворачивали, чтобы не ужираться. А мы что, хуже свиней?

— Лучше, Лёш. И это опасней.

— Ну мы же все тут умные? Давайте тогда сформируем негативную обратную связь. Провалим задачи, не получим результата, чтобы потянулся — раз, и облом. Раз-другой-третий. — Я смотрел на девушек в надежде, что кто-то подтвердит теорию.

— А ты не думаешь, что, не дотянувшись, ты захочешь влезть ещё глубже? — вкрадчиво прошептала Мари-Хелен.

К сожалению, я не сдержался от обсценной лексики в присутствии девушек.

Это было честно. Но грязно.

— Тогда до выработки решения мы обязаны добиться отстранения от операций любого характера. Хотя бы для того, чтобы не иметь необходимости тянуть за эти поводки.

— Это, конечно, мысль, — с горечью сказала Таня. — Но ты не боишься, что мы не сможем жить, не используя силу?

— Тогда остаётся вариант с самоустранением.

Я не успел понять, как она оказалась рядом. Но её глаза, наполненные огнём, взирающие на меня сверху вниз, я не забуду.

— Если. Ты. Ещё. Когда. Нибудь. Посмеешь. Заикнуться…

Я не смог выдавить даже просьбы о прощении, когда она рухнула ничком на кровать и заплакала. С трудом подавив желание погладить её, я дёрнул головой, предлагая Зверю решение—.

Он запрыгнул между нами и принялся толкать Таню лбом в бок. Мари-Хелен, несмотря на то что неоднократно видела его в действии, с нежностью наблюдала за их взаимодействием.

Татьяна чуть повернулась, приподняла руку, и Зверь проскользнул под неё. Они просто молча лежали, а до меня начало доходить, что я опять показал девушкам, что готов распорядиться их жизнями по собственному усмотрению. Пусть и таким извращённым образом.

— Лё-ё-ёш?

— М-м?

— Помнишь, ты на совещании озвучил, что Он связь с Мариной порвал, когда она… концы потеряла? — Танина рука зарывалась в шерсть Зверя, поглаживая его. Он в ответ лапой неловко касался её плеча.

— Это же просто предположение. Да и, может, он просто мне помог удар выдержать. — Такая надежда в такой момент — опасна.

— Но мы попробуем? — она ушла в себя. Затем подвинула морду Зверя, чтобы смотреть ему в глаза. — Попробуем, лохматый?

Мне хотелось её поддержать, но разум уже рисовал картинку момента высшей опасности, руки натягивают поводки, на той стороне сопротивление, рывок, чтобы привлечь то, что поможет выстоять, и серая тень рвёт повод. Откат. Два тела с обрывками поводков разлетаются, не удержавшись на ногах. Тьма.

Что-то такое представила и Мари-Хелен, сидящая за столом.

— Таня, ты не права. Если вам и думать о чём-то, то медленно и без попыток сделать так, как вы русские любите.

— Но ведь у нас получается, — хмыкнула лежащая на кровати девушка.

— Ошибка выжившего, — поставила диагноз врач.

Это было болезненно. Но справедливо.

Таня тоже не нашлась, что ответить. Всё же правду не всегда хочется знать. Особенно о самих себе.

Молчание ощущалось как пресловутая тарковская пауза. Что-то нужно было сказать, но мысли в голову не шли. Настойчивый стук в дверь разрешил неловкость.

Зверь поджался и уставился на вход. Что-то в его напряжении мне не нравилось.

Таня подскочила и, оправляя одежду, вернулась к столу. Я пошёл открывать.

— Кто?

— Лёш, я по поводу твоего поручения, — Костя глотал окончания, но его торопливый голос сложно было не узнать.

— Заходи.

— Привет, — он рассеянно помахал рукой сидящим.

Мари-Хелен напряжённо улыбнулась, помахала в ответ.

— Привет, Зуб. — Таня с улыбкой восприняла визитёра.

— Чёрт, а я уже и не помню тогдашнего твоего позывного, — смутился Костя. — Ладно, — вернул он инициативу в свои руки. — Я вот что посчитал, ребята перепроверяют, включились.

Он снял обувь и верхнюю одежду и прошёл к столу.

— Я, наверное, не нужна сейчас? — Мари-Хелен неуверенно обежала нас взглядом.

На её месте я, наверное, тоже бы чувствовал себя чужим.

— Если не хочешь уходить — останься. — Она пожала плечами, но решила не уходить.

Мы подтащили стол и стулья к кровати, чтобы поместиться всем вместе. Таня и Костя сели на стулья, а я вернулся на прежнее место. Зверь уложил голову на колени Мари-Хелен, и она машинально стала его поглаживать.

— Кость. — Парень поморщился, но ничего не сказал. — Ты введи меня в курс дела, чтобы я не тупила в процессе.

— Да, Тань. Лёша попросил меня проверить его выводы, что на Западе разворачивается кампания, направленная на легитимизацию «снизу». — Он мял в руках листки, подобные моим, перебирая, как чётки. — Так сказать, подготовку общественного мнения…

— Удар возмездия?

— Или серию.

— Война? — слово вошло в комнату, как Ревизор на сцену.

— Нет. Нечто сопоставимое с «Украденным Рождеством». — Костя сказал теми же словами, которые я сам подобрал для описания событий.

— Онинепосмеют, — Таня выдохнула это одним словом, прикрывая рот рукой.

Зверь вскочил с коленей Мари-Хелен и смотрел на нас, скаля зубы. Не злобно, но напряжённо.

— Формирование реакции обывателей, накачка общества говорит об обратном. — Костя разложил листки по стопкам. Кривой, рваный почерк показал, что это его работа, не моя. Всё же мелкая моторика ещё не восстановилась в должной мере. — Смотрите, вот здесь. Практически полтора десятка площадок с большим охватом. Везде рефреном идёт одна идея.

Костя в исследованиях ушёл дальше меня. Там, где я пробежал по верхам, собирая в голове картинку на основе интуиции, он копал сразу на весь штык.

— Если мы рафинируем запросы и выделяем ключевую мысль, то у нас и стриминговые площадки с комментариями, и форумы — все повторяют одно и то же. Людей заводят. — Он взял в руки ещё один лист. — Половина таблоидов открыла комментарии к самым читаемым статьям на эти темы. Они педалируют их тихонько, но последовательно, словами, что «в сети набирает силу…». Но мы же понимаем, что это тоже способ сформировать реальность.

— Жесть. — Татьяна брала листочки с выводами и формулировками.

— И Лёш, тебе, наверное, будет неприятно, но к тем, кого приговорили по списку, таблоиды напихали ещё целую кучу «левых» людей. Вплоть до нападения реальных бродячих собак на бездомных. Так что, не знаю, видел ты или нет, но на тебе сейчас сорок четыре человека. И десяток раненых.

— А они хороши. Даже завидно иногда, как они ярко врут. — Я сидел, слегка покачиваясь, пока подсознание прокачивало информацию, выискивая связи.

Состояние было похоже на выход из нокдауна. Ты ещё в бою, но уже понял, что это не игра.

— И да, Лёш. Ты прав. Островитян, похоже, играют. Причём внаглую. Всё, что происходит, явно вышло из-под контроля Короны. — Костя снова зачастил. Я понимал, почему. — И при этом британцы даже не смогут прийти к нам и заявить, что они не виноваты. Империя — не извиняется. А реальная угроза — из-за лужи.

— Лужи? — Таня смотрела на нас как на детей.

— Атлантический океан. Сленг. — Костя уже вжился в роль аналитика с профессиональным жаргоном, сокращениями, аллюзиями.

— То есть, — она вдохнула поглубже, и выдохнула одним словом, — штаты?

— Правда здорово? Как в анекдоте: «Скорее бы еще один тоннель, опять поцелую себя в руку, да как врежу прапорщику».

— То есть, гадят янки, британцы сливаются в восторге и патриотическом угаре, мы обязаны отреагировать, чтобы не потерять лицо, и главный конкурент американцев в Большой игре на европейской площадке сметается с доски внешним игроком? — Татьянин голос набирал резкость, чтобы оборваться восторгом человека, рассмотревшего замысел художника. — Изящно. Надо ломать.

Зуб скривился.

— Лом найти сначала нужно.

— Тань, останься, пожалуйста, с Леной. Расскажи вкратце. А я — с Костей.

— К нему? — она покачала головой.

— Ты ещё кого-то знаешь? — горечью в голосе можно было испортить бочку варенья.

— Не поубивайте друг друга, Лёш.