Глава 8. Декабрь 2017. Лондон.

Новостные и аналитические сайты захлёбывались восторгом. Репортёры, журналисты, аналитики всех мастей и категорий свежести. Телевизор, на какую программу не переключи, трещал только об одном.

Казалось, что если бы «Улица Сезам» не закончилась, то и в ней бы транслировалась повестка дня. Смаковалось всё. Порядок фамилий при вынесении приговора. Порядок при исполнении. Кто, что, как…

Сотни говорящих голов удерживали внимание на себе. Возможность погреться в лучах чужой славы, крики «Заметьте меня! Возьмите в обойму! Я тоже умею торговать лицом и языком…»

Было противно.

Нет. Не так. Было противно до тошноты.

Особенно в ожидании звонка от Мари-Хелен.

Нет, я не сидел в тишине, вперив взгляд в телефон. Я пытался вычислить, что сделают с оставшимися тремя фигурами. Телевизор и новостные, аналитические сайты должны были послужить подспорьем, где могла промелькнуть неотцензуренная капля информации. Либо что-то из разряда дезы, на которой меня захотят поймать.

Ничего.

Глухо, как в могиле. Всё, что вышло из-под топора цензора, было настолько стерильно, что хоть на рану накладывай.

Нет, для обывателя — в самый раз, чтобы прям по классике: «Ты рассказал мне просто правду, а я ужасную хочу…» Ужасов было выше крыши. Кровь, замазанные лица, новоявленные судмедэксперты, с умным видом показывающие на выкупленных на пять лет вперёд манекенах, как рвались горла. Впечатления коронёров, которые на камеру держались на ногах только при виде нашатыря.

Рождественное шоу.

И ничего полезного. Миссия превращалась в невыполненную.

Резкая трель заставила подкинуться к смартфону. Он оставался недвижим. Это звонил внутренний телефон.

Снимал трубку так, как разминируют бомбу. С таким же колотящимся сердцем.

— Герр Алекс? Вас здесь очень желает видеть юный джентльмен. Говорит, есть сообщение, лично вам.

— Попросите подождать, я сейчас спущусь.

Я не раздевался, только снял плащ, пиджак и жилет, поэтому в холл вышел практически сразу. Скучающий паренёк лет одиннадцати, в кепке-восьмиклинке, натянутой почти на глаза, сразу подбежал ко мне.

— Тебя Георг на стаканчик виски приглашает. — Он громким шёпотом выпалил мне в ухо фразу со скорострельностью пулемёта и выбежал на улицу, заставив проводить его задумчивым взглядом.

Это была новость. Я понимал, что хозяин паба — не простой обыватель. Типы, подобные Кэрраху и Эвану просто так старшинство над собой не признают. А чего стоит фраза «Свои», которая была брошена как будто собаке, разбрехавшейся в сторону дорогого гостя.

Не идти было нельзя. Приглашения такого рода не игнорируются. Даже если у тебя есть дела. Тем более, если у тебя есть дела.

В номере я оделся. Проверил: не утратил ли я косу? Пламя? Тонкие линии снова замерцали на руках. Нужно с ними будет что-то делать.

Телевизор по-прежнему молол какую-то чушь, в которой не было ни грана нужного. Взяв с вешалки плащ, я вышел за порог.

Первая половина пути — почти бегом. И только потом пришло в голову, что вряд ли мальчишку отправили одного. Нужно было поглядывать по сторонам.

Но сейчас уже поздно. Здесь уже его территория. Кем бы он ни был.

Около паба никого не было. На двери таблички «закрыто» тоже не наблюдалось, однако, когда я подошёл к ней вплотную, щёлкнул какой-то механизм.

Вот, значит, как? Интересно… и практично.

Я открыл дверь. Полутёмный зал внизу был неудобен для осмотра сверху с освещённой улицы. Но Георг за барной стойкой сидел с сигаретой и пепельницей перед собой.

Щелчок за моей спиной на третьем шаге уверил меня, что просто не будет.

Внутренние контуры помещения проступили явственно. Пара — Эван и его подруга сидели в глубине. Здоровяк мазнул по мне взглядом, вернулся к стакану. Женщина кивнула, тряхнув гривой.

«Лошадка» — невпопад пронеслось в сознании.

Трое незнакомых мужчин, сидевших сбоку, были одеты… одеты как я в Сити. Лица — хоть сейчас на стенд «Их никто не ищет, кто они — бог весть».

Четвёрка уже знакомых мне местных обитателей. Кэррах и компания. Пристальные взгляды, хруст пальцев. Чуть неровный стук стаканов о стол.

Я стукнул тростью о пол последний раз, остановившись в шаге за спиной Георга. Только успел подумать, стоит ли начинать первым, но он разрешил мой внутренний спор.

Погасив недокуренную сигарету в пепельнице, мужчина развернулся и встал во весь рост.

Окинув меня снизу доверху медленным, нарочито раздражающим движением, он неестественно широко раскинул руки и, стоя на месте, пробасил:

— Алекс, мальчик мой. Ты даже не представляешь, как мы тебя заждались. Ребята очень распереживались, когда встретили тебя в Уайтхолле. Такая давка — ужас просто. — Георг переигрывал. Крёстный отец из него получался на Станиславское «не верю». Но спектакль был не только для меня. Кэррах всхохотнул, Эван злорадно улыбнулся… — А тут ещё и ты.

Он смахнул отсутствующую слезу.

— Я даже переспросил ребят, тот ли это Алекс, который пошутил у меня в пабе, и я его за это угостил виски из чуланчика? Кэррах, ты не помнишь, сколько раз я кого-то угощал этим виски?

— Ни разу, Георг.

— Да ты что? Эван, а я про кого-нибудь говорил «свои» на вторую встречу?

— Никогда, босс. — А вот это «босс» резануло слух. Слово было неживым. Эван не привык его говорить.

Я напрягся. Слишком много фальши. Театр одного актёра — это норма, а вот когда он превращается в самодеятельность — жди беды.

— Представляешь, Алекс. Ты — такой уникальный, и скрываешь от старого Георга поход в Уайтхолл в такой интересный день. Я даже не знал, что думать. — Его голос был медоточив, но в нём вторым слоем лился дёготь. Демонстративно. — А тут ещё новости по телевизору подоспели. И я вообще перепугался.

Со своего места подал голос Кэррах.

— А уж как я перепугался, когда принёс новости о твоём переодевании, а Георг рассердился на меня, что быть такого не может.

— Ну что ты из меня какого-то злодея делаешь? Кэррах. Мы же с тобой сколько лет знакомы. Неужели я бы мог тебя наказать?

— Конечно, Георг.

— Правильный ответ. Я могу наказать любого. — Нарочитое притворство смело одним порывом невидимого ветра.

Я приподнял трость и поставил точку о пол.

— И за это стоит выпить. Наливай, Георг.

Он застыл с открытым ртом и руками, не закончившими жеста.

— В этом весь Алекс! За это я его и люблю. — В голосе появилась суетливость. Столкнувшись с чем-то, чего он не понимает и не может просчитать, хозяин паба предпочёл отступить на полшага и пересобрать колоду.

— Никто никогда не мог упрекнуть старого Георга, что он нарушает законы гостеприимства. — Мизансцена фонила фальшью и лёгким запахом страха, но ломать её мне было невыгодно. Босс или нет, но он — единственная точка входа в происходящее.

— Эван, Кэррах, возьмите стаканы. Жалко будет, если выветрится… или останется… — Внутренний Зверь-аналитик сделал стойку. Как виски может остаться в пабе? Что планируется?

Взгляд старого любителя джина был виноватым, чуть извиняющимся. Мол, не держи зла, парень, работа такая. Эван же смотрел с любопытством, с высоты своего роста, но с настороженностью. Его нарочитость не скрывала его интеллект, и я ощущал кипучую работу его сознания по вписыванию меня в картину мира.

Он попытался чуть толкнуть меня плечом, но я уже садился на барный стул, поэтому его действие ушло в пустоту. Женщина из глубины зала удовлетворённо кивнула как бы сама себе. Не сразу, а когда убедилась, что я посмотрел на неё.

«Что наша жизнь — игра…»

Георг поднял свой стакан, убедился, что все взяли свои.

— Ding-dong. Eight scumbags are gone.

Сидящие встали и выпили виски. Залпом. Я не стал играть в исключения.

Я поставил стакан на стойку. Тихо, почти неслышно.

— Ты хотел меня видеть.

— Не только он. — А это было непростительно.

Перенеся внимание на Георга, я упустил момент, когда женщина подошла к стойке.

— Вернее, хотела я.

— Кто ты?

— Неважно, как неважно, кто ты.

— Важно, что мы можем сделать друг для друга?

— А ты хорош. Я бы… — она тряхнула головой. — Неважно… да, неважно.

Как по мне, концентрация этого слова на единицу времени достигла сверхкритического значения, а значит, сейчас будет что-то…

Женщина пустила стакан по стойке. Показала два пальца, сложенные вместе.

Георг поймал и послушно кивнул, налил ещё и поставил рядом с ней.

— Не предлагаю. Тебе понадобится чистая голова.

— А тебе?

— А я буду здесь, координировать. — Женщина наклонила голову к левому плечу и, не дождавшись от меня вопроса, ухмыльнулась и добавила. — Мы возьмём ещё двоих на себя.

— Не много ли? — вопрос повис испуганной бабочкой.

— В самый раз. Тебе не достать. Твой — третий. Он скоро и так сдохнет, но Ordnung ist Ordnung, не так ли… герр? — если бы сарказм был хлебом, мы бы накормили всю Галилею.

— А ты хороша. Но я бы…

— Я видела. Увози её. — Женщина взяла орешки из пододвинутого блюдца. Со вкусом захрустела.

— Итак?

— Двое из вашего списка сейчас закрыты на военной базе. Ты не пройдёшь. — Она усмехнулась и развела руки в знаменитом жесте. — Я не знаю, что ты, но там ты не дотянешься.

— А вы?

— А мы — да.

— Там ваши люди?

— Много будешь знать, до смерти не доживёшь.

— И что я буду должен?

— Ничего. Выжить и убраться.

— А третий?

— Адрес мы дадим. Он не будет скрываться. — Она поморщилась, признавая достоинство противника. — Ему осталось немного, он знает это.

— Кто вы? — женщина уже приготовилась дать отповедь, но я не дал вставить слова. — Не по именам или по названию… Я по стишку уже понял, что ваша родня носила плакаты «witch is gone». Шахтёры, докеры, судостроители?

Женщина потянулась ко мне и впилась поцелуем. Это не было пьяным порывом. Это шло откуда-то из глубины. Это… это как Брежнев и Хонекер…

Когда она оторвалась, на глазах были слёзы.

— Ты будешь нас помнить?

— Да. Я обещал.

— Я верю тебе, Алекс. — Она потянулась в карман, достала листок с адресом. — А теперь уходи. Уходи, пока я не передумала.

Наверху щёлкнул механизм замка.

Я поднялся на две ступеньки. Окинул паб последний раз. Георг погрозил мне кулаком, пока женщина, наклонившаяся над стойкой, уронив голову на руки, не повернулась.

Закрыл дверь за собой.

День на улице, казалось, не прибавил и шагу.

Телефон казался умершим. Ни сообщения, ни звонка. Где-то в груди разгоралось горячим. Простуда или нервы?

Адрес ничего не говорил. Ну разве только отсутствие номера квартиры позволяло сделать вывод, что это не многоэтажка, а что-то более подобающее человеку, стоявшему третьим в списке.

Такси, кружившее по городу больше получаса, отпустил за полтора квартала. Тихий, пасторальный район. По правую руку тянулся английский парк.

Хмыкнул про себя, довелось-таки увидеть оригинал с тщательно рассчитанным хаосом внутри. По левую — небольшие дома. Не особняки по акру площадью, но и не безликие «шесть на шесть» в два этажа. Мой костюм, трость и плащ смотрелись здесь органично. Естественно.

«В плепорцию», — вспомнилось слово из русской классики.

Искомый дом стоял в середине квартала. Почти прямо напротив входа в парк, превращавшегося в каменную дорожку, отторгавшую от себя тонкие тропки по обе стороны. Внутри уже горели фонари, стояли лавочки. Видны были спины людей.

Я сверил адрес.

Да, здесь. Ошибки нет. Но тёмные окна совершенно беззаботно смеялись надо мной.

«Пришёл, увидел и ушёл…»

Может быть, ушёл куда. Из досье я знал, что объекту уже семьдесят три года, овдовел пятнадцать лет назад, больше не женился. Сын. Внук. Живут раздельно.

За закрытыми глазами как на экране в кинотеатре представало лицо эдакого доброго дедушки, чем-то смахивающего на покойного сэра Терри. Узнать несложно. Спутать — и того проще. Но за ним — острый ум, десятилетия службы и бессменное руководство аппаратом премьера.

Министры менялись, он — оставался.

Это Враг. Достойный. Требующий уважения.

Тот, о ком говорят: «друг предаст, враг — никогда».

И мне нужно было не дать ему «уйти». Не coup de grace, а именно наказание.

«Щоб зналы…» — прорезались в подсознании кубанские корни, которые сейчас были убийственно точны.

Дожидаться у моря погоды я смысла не видел, а потому пошёл в парк, стараясь не терять пустые глазницы окон из виду. Загорится свет — будет заметно.

Облетевшие деревья, вечнозелёная зелёная изгородь, влажная брусчатка. Здесь, наверное, никто не гоняет на роликах, скейтах или велосипедах. Это парк для подумать, погулять, помолчать. Наверное, кто-то когда-то разбил его для своей семьи.

Может быть, даже предки сегодняшнего фигуранта.

Я задумался, считая тростью булыжники брусчатки и едва не пропустил большой перекрёсток, в правую ветку которого Зверь сделал стойку.

В смешанном свете фонарей, закатного солнца — в кои-то веки разогнавшего тучи — и полутени, образованной деревьями, с мячом бегал мальчишка. Маленький. Едва ли старше десяти лет, если я отсюда правильно видел.

Вжавшийся в лавочку меж двух фонарей, тёмный силуэт присматривал за ним. Или просто наслаждался обществом.

Наверное, когда судьба за тебя выбрасывает дубли шестёрок, нужно наслаждаться. Но я так не умел, всё время ожидая «глаза бога». Но сейчас не стоило напоминать Леди Удаче о её непостоянстве.

«Вот и не напоминай», — прошелестел в подсознании чей-то голос и передо мной на миг моргнул образ девушки с зелёными глазами.

Стряхнув наваждение, я повернул направо. Чуть больше полусотни шагов. Не бог весть какая дистанция, но каждый последующий прибавлял по фунту на ногу.

Уже отчётливо была видна старческая фигура с белыми волосами из-под кепки, и белой же бородой, контрастом высветлявшей лицо над тёмным, почти чёрным пальто. Уже он повернул голову, чтобы сквозь очки разглядеть приближающуюся фигуру.

Уже стучит в голове кровь, оценивая обстановку вокруг. Уже мальчишка бьёт по мячу, который вращаясь, должен облететь был вокруг меня, заставляя проследить взглядом. Такой нелепый дядька, такой удачный удар.

Я действительно вращаю головой, но успеваю тростью стукнуть мяч, который меняет траекторию и отскакивает к лавочке, оставшейся позади.

Хохот, топот по брусчатке.

Рычание Зверя, который раньше меня понимает, что я не могу оставить мальчика рядом с пустой оболочкой. Он становится передо мной и машет головой слева направо. Медленно, я успеваю посчитать до трёх. Затем обратно… До пяти.

Я смотрю в его глаза, неслышно выговаривая, что не офигел ли он — из меня монстра делать. Он чуть пятится, виновато пряча глаза, но тут же резко вскакивает и как пойнтер, смотрит куда-то на восток.

А меня захватывает ощущение смертельной стужи.

Едва шевеля ногами, я добредаю до лавочки и падаю в её гостеприимные объятия. Холодное влажное дерево заставляет тело сильнее ощутить леденящее чужеродное дыхание.

Руки, пронизанные чёрными стигматами, наполняются льдисто-белым. Медленно. От основания пальцев. Как будто кто-то превратил их в анти-нагреватель, заставляя отнимать тепло.

Сердце стучит, пока ещё в ритме фокстрота, пытаясь ускориться, изгнать белых захватчиков, но кровь, касаясь чёрно-белого рисунка, остывает, замедляется и вступает в ряды врага, предавая себя.

Зверь запрыгивает на колени. Откуда-то, как из-под воды доносится голос:

— Дедушка, смотри…

Я ощущаю льдинки, вернее, их тени… но много ли надо, уже выше локтей, когда Зверь начинает врастать в меня. Или это у меня прорастает шерсть…

Звериное борется с чуждым, затем челюсти разжимаются чьей-то злой… доброй… чужой волей, и в рот плещет глоток коньяка, обжигая гортань и корень языка.

Мой утробный кашель вместо спасибо выталкивает меня из чуждого состояния. Я ещё ощущаю происходящее, но оно где-то там, а я где-то здесь. Где?

Скамейка. Трость в руке. Лицо. Не услужливое, не отстранённое. В нём забота и страх. Почти поровну. Ещё… благодарность?..

Мальчик теряет интерес, бежит за мячом. Ему наперерез бросается серая тень с него ростом. Толкает мяч, катящийся к ногам. Смех. Запах счастья поверх мокрого камня.

— Что с вами было? — тихий голос, чуть скрипучий, чуть тяжёлый. Видимо, у собеседника что-то с сердцем.

— Откат. — Как будто это что-то должно объяснить.

— Вы применяли магию? — мужчина понял всё мгновенно.

Я медленно качаю головой. Мне невозможно объяснить ему на пальцах сгорающую девушку, которая давит абсолютным ничто моего брата, пришедшего украсть её у меня. Не мою девушку. Но ту, что мне доверяла. Доверяет.

— Не я, очень близкий человек. С таким же, — я показываю контуры на руках, которые ещё хранят воспоминания об атаке, — рисунком.

— Она ваша избранница?

— Нет. Судьба. Её шутка. Или насмешка. Или всё вместе… и ничего.

Старик смотрит вперёд. Его тело облокотилось на колени. Он смотрит за мальчиком. За Зверем.

— Это он?

— Что он?

— Сегодня.

— Он. И я.

Он поворачивается, смотрит в глаза, не отводя взгляда.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я бы не смог — так.

— Я не о себе. Я о машине.

— Вы знаете?

— Понял. — Он пошамкал губами. Выглядело смешно, если не знать, кто перед тобой. — Я очень долго живу на свете.

Мы молчали. Одно молчание на двоих. Такое настоящее. Которым можно молчать только с тем, кого ты провожаешь.

— Вы дождётесь? Скоро должен подъехать сын, забрать Тимоти.

— Вы живёте не вместе?

— Он меня не понимает. Не принимает моей работы. — Старик вздохнул. — Мы почти не разговариваем. Иногда смс с просьбой взять внука на несколько часов. Пока Дайана была жива… — он откинулся на спинку скамейки, — она гасила конфликт, старалась сгладить углы.

— Сын непохож на вас?

— Патрик всегда был нонконформистом. Он заставил меня отказаться от идеи частной школы, поступил на какую-то, прости господи, специальность, которую я и не выговорю. Но мы вовремя поняли, что это его жизнь.

— А почему…

— Когда Дайана… ушла, он замкнулся. А я работал. Помните, может, кризис пятнадцатилетней давности. Я был в работе. С головой. А у Патрика был развод. Я дал ему лучшего адвоката, а он отказался и отдал ей всё.

— Месть?

— Нет, просто не мог иначе. Я его понял. А он меня — нет.

Очередной виток молчания, который прервался криком мальчика.

— Папа!

Тимоти подбежал к деду, быстро поцеловал его в щёку. Схватил мяч и рванул к фигуре, стоявшей меж двух фонарей. Мне было плохо видно, но казалось, что я поймал ревность, сквозившую в позе незнакомца.

— Он не подойдёт. Не бойтесь. А Тимоти… мальчик наверняка запомнит вашего фамильяра. И ему никто не поверит.

Я соглашался со словами старика, который смирился с тем, что уйдёт не в окружении родных, а по воле чужого человека.

— Вы спешите?

— Наверное, нет.

— Вы побудете ещё немного рядом? Мне, если честно, ужасно не хватает умного независимого собеседника.

— А работа?

Он задумался, а потом махнул рукой.

— Скажите, а вы никогда не задумывались, что ваша работа — она, по большому счёту, и не нужна?

— Где вы были раньше, молодой человек?

— Тогда почему? Зачем?

— Инерция. Британия — это курица, или, я бы сказал — страус, которому срубили голову. Он ещё не понял этого, но бежит, заливая кровью всё, до чего дотянется. Ноги ещё сильные, пинок может убить мелкую зверушку. Упадёт — придавит не одного обитателя саванны.

— И?..

— И мы, кто поумнее, стараемся сделать так, чтобы страус успел добежать туда, где упав, он не наворотит дел. Где за тушку не будут драться шакалы. Где вылившаяся кровь не затопит какие-нибудь муравейники.

— Благородно. Но ведь можно это делать менее жёстко.

— Можно. Но тогда все поймут, что страус уже без головы.

Он заставил меня задуматься. Большая Игра его словами представлялась гораздо более сложной смесью всего, чего угодно, где правила рисуются на ходу, у каждого в рукавах запасные ферзи и джокеры, а при необходимости джентльмены не гнушаются надеть доску на голову.

— Тут ещё такая вещь, молодой человек. Империя — это не просто слова, границы, права и обязанности. Империя — это образ мысли. И то, что ты — в Империи означает то, что Империя — тоже в тебе.

Он радовался как ребёнок, что ему есть с кем поделиться теми вещами, которые говорят раз в жизни.

— Сначала нам вбивают Империю. Вколачивают имперское мышление. Изо всех сил. А затем показывают разницу. Нет, конечно, разницу показывают не на Советском Союзе эпохи Сталина, а, например, на каких-нибудь африканских странах времён постколониализма.

Я хмыкнул.

— Не смейтесь. Вы хоть Либерию возьмите. Отличный пример. И антипример. — Старик замолчал. Он снял кепку, зачем-то выбил её об колено и снова надел. — И тогда мы работаем. Мы очень хорошо работаем. Кто-то начинает понимать годам к шестидесяти. Кто-то позже. Кто-то не успевает.

— Рельсы сняли, а паровоз летит?

— А вы поэт, юноша. — Он рассмеялся. — Именно так. Но никто из нас не может выйти из вагона. Империя — в нас. Страус вынужден бежать. Пока ему не поставят подножку.

— Как сегодня…

— Как сегодня. Я не знаю, молодой человек, к добру или к худу то, что вы делаете. Но скажу вам одно. Вы — делаете. А это само по себе стоит очень многого. Кстати, почему именно вы? Мне казалось, должен быть снайпер. Ну или яд на банкете. Не знаю.

— Вы не будете смеяться?

— Обещаю, что максимум улыбнусь. — Он был заинтересован.

— Я обещал помнить.

— Даже это ничтожество, которое было расстреляно собственным охранником?

— Даже того молодого да раннего, торговавшегося со Смертью.

— А ведь вы не лжёте. — Старик смотрел на меня с удивлением. — Вы, русские, всегда меня поражали. Наверное, к лучшему. Вы позволите мне уйти самому?

— Простите, сэр. При всём уважении.

— Тогда, давайте немного обманем систему. Вы дадите мне таблетку из отделения «Утро», а я её запью коньяком.

— Только из уважения к вашему самообладанию, сэр.

— И, если вам не сложно… подержите меня за руку. Я, наверное, всё-таки боюсь…

— Если вам так будет спокойнее.

— Какое хорошее слово. Спасибо, молодой человек.

— Прощайте.

Минуты полторы ничего не происходило, затем я почувствовал, как его пульс резко участился, остановился, снова рванул на короткие несколько секунд только чтобы оборваться на пике.

Голова старика откинулась назад, он успел только прохрипеть:

— Дайа…

Зверь завыл.

Я не стал закрывать глаза деду мальчика по имени Тимоти. Его невидящий взгляд уже считал первые звёзды на небе.

Вибрацию телефона я почувствовал раньше, чем услышал звонок.

На экране в предательском мареве неуместных слёз танцевали два слова «Мари-Хелен»