Глава 12. Декабрь 2017. Москва.

Пока мы поднимались на третий этаж, благо, нас никто не гнал, я удержал Михаила за рукав. Он, чуть отстав на полшага от поднимающейся первой Мари-Хелен, повернул голову.

— Михаил, я вас очень попрошу. — Офицер обратился в слух, чтобы не пропустить мой шёпот. — Не акцентируйте внимание на ограничении передвижения. И попросите кого-то, чтобы нашли хотя бы одну еловую лапу.

— Зачем? Вы же…

— Неважно, мы же или мыши. Надо!..

Михаил неуверенно кивнул и громко добавил, уже по-английски.

— А что на завтрак будет дама?

— Скажите, там овсяная крупа найдётся?

Офицеру потребовалось несколько секунд, чтобы «въехать» в запрос. Пришлось помочь, послужив переводчиком.

— Да, конечно. Там и шкаф с крупами, и полный холодильник. — Он зачастил, загибая пальцы. — Ванна чистая, туалет продезинфицирован, пыль убрали, всё чисто. Постель — новая, правда кровати одиночные, — зачем-то добавил он, смущаясь.

Мари-Хелен бросила на меня быстрый насмешливый взгляд.

— Это, Миша, мы как-нибудь переживём.

Почувствовав интонационно сарказм в моих словах, девушка улыбнулась, как будто признавая, — что-то ещё стоит нерушимо. Можно «быть».

За нами щёлкнула дверь. Не замок, обычный язычок. Никакого «запирания»…

Но Мари-Хелен сама задвинула щеколду и только после этого позволила себе снять шапку, встряхнув волосами, которые за время перелётов несколько сбились, потеряв свежесть. Хорошо, что она достаточно вежлива, чтобы не оценивать мой вид.

— У меня есть время принять душ? — без страха, без осуждения, но уже с выражением глаз загнанного зверя.

— Да, не бойся.

— Алексей. Пожалуйста. Не говори ничего… Не сейчас… Я не глупая, я понимаю, что мы под замком. Просто поводок нам удлинили.

Я развёл руками, поражённый её проницательностью и откровенностью.

— И я благодарна тебе, что ты стараешься. Но я прошу тебя — будь собой. Не притворяйся, я не хочу, чтобы накопилось и…

— Я понял.

— И прости, что я назвала тебя злым. Ты не злой, ты — слишком правильный. Слишком.

Она сняла бушлат, передала, не глядя мне, чтобы я его повесил. Затем быстро разулась. Стащила тёплые штаны, под которыми были тонкие лосины.

— D’evochki подарили, — мягко улыбнулась она.

Я не мог не поддержать улыбку. Глупо, но я так и стоял на придверном коврике и просто смотрел на Мари-Хелен.

Она ушла в ванную комнату. Зверь подошёл к двери и уселся.

— Охраняешь? От меня? Или меня?

Морда не выражала ничего. Только ухо дёрнулось один раз, да глаза медленно закрылись, как занавес в небольшом театре.

Переодеваться было не во что. Однако, были два больших банных халата. В один облачился я, второй, сев в кресло, положил на колени, чтобы не тянуться, когда у меня его попросят.

Квартира, несмотря на ограничения, формировала ощущение уюта и домашнего. Она даже не выглядела гостиничным номером.

Последняя мысль перед тем как уснул, была: «Могут же, когда захотят».

Я проснулся, когда Мари-Хелен с невысушенными волосами сидела в своём кресле в тщательно запахнутом халате и перебирала документы, вынутые из сумочки. Ёлочный шарик, переживший перелёты, в зубах держал Зверь, сидящий перед ней.

— Привет. Пойдёшь в душ?

— Пойду. Если постучат — открывай смело, Он, — я кивнул на Зверя, который и ухом не повёл, — в обиду не даст.

— Даже если там будут… ваши?

— Даже если это буду я.

Мари-Хелен непонимающе повернула голову.

— Видишь вот эти отметины? — я показал ладонь. — Вот этот вот «поборник справедливости» оставил, когда я, по его мнению, перегнул палку.

— Ого. Он и так умеет? И в реальном мире?.. — Она смутилась, вспоминая Лондон.

— Кстати, ты как халат взяла? Он же у меня… — я понял, что могу быть понят превратно. — Я хотел подать, когда ты… ну, в общем.

— Ты такой смешной, когда краснеешь. — Мари-Хелен смеялась, поглядывая то на меня, то на Зверя. — Ты храпел, и я попросила его принести халат.

— По-русски? — я понял, что сморозил и прикрыл глаза от стыда ладонью.

— По-немецки, — парировала она, как ни в чём не бывало. — Он же часть тебя? А ты понимаешь…

— Мне нужно обдумать. Я никогда в таком ключе… — я спрятался в ванной от других вопросов. Хотя в голове стучал главный, а с чего я решил, что Зверь — часть меня. Может быть, это я — часть него?

В ванной было ещё немного напарено, и я понял, что, либо я спал очень мало, либо кто-то долго смывал с себя ужасы прошедшей ночи.

Второй вариант казался более правильным, светлым.

Но время шло, и, наверняка самолёт в Москву уже в воздухе, а то и садится на расчищенной для него полосе. Ещё какой-то миг, и нас препарируют в попытке найти отсутствующее, и отсутствие признаков присутствия не будет считаться за аргумент.

Выходя после душа, я подумал, что очень жду, когда привезут повседневную одежду, потому что в халате даже так, один на один… или тем более так, чувствую себя беззащитным.

Глядя, как я подпрыгиваю даже с тростью, Мари-Хелен покачала головой.

— Ты и дома так?

— Дома мне специальные сандалии для бытовых нужд сделали. А для боя — экзоскелет.

У неё загорелись глаза.

— Покажешь?

Я перехватил инициативу и, пока к ней не вернулось ощущение оторванности от мира, ответил, заинтересовывая.

— Да, конечно. И даже, думаю, это обязательно нужно сделать, потому что ты как никто другой можешь показать, где мы сделали неправильно.

— Неправильно? Тебе неудобно, больно? — проснувшийся доктор в её душе взял верх над испуганной девушкой.

— Там сложно всё. С одной стороны, это — лучшее подспорье, которое я мог получить от механиков и мага, который может менять структуру материала. — Я задумался. По-настоящему. — С другой — не все анатомические особенности учтены. Но переделывать без понимания, к чему мы идём — глупо.

Она сидела, не в силах поверить, что в ней действительно нуждаются. Что её знания будут востребованы. Не просто «лишь бы не страдала от безделья», а настоящая работа. На будущее.

— Подожди. А питание?

— А тут как раз магия. Но не в части «непонятное чудо», а «мы не должны ждать милости от природы, взять их у неё — наша задача.» — Я как смог, перевёл ей высказывание Тимирязева.

— И ты — испытатель?

— И подопытный. — Пошутил я.

Мари-Хелен шутку не оценила, и замахнулась кулачком. Не по-настоящему, притворно, но отведённая рука заставила халат немного распахнуться.

Мы оба отвернулись в неловкости, а затем, повернувшись, смеялись как заведённые, тыча пальцами в покрасневшие уши друг друга.

Зверь вертел головой, пытаясь понять, что мы делаем, но устал, и лёг, положив морду на лапы.

В дверь тихо постучали. Два раза и три.

Я встретился глазами с Мари-Хелен, которая моментом посмурнела, понимая, что «потом» уже наступило.

Я открыл. За дверью, стараясь не попадаться на глаза, стоял Михаил, держащий в руке маленькую, но отчаянно пахнущую хвоей ветку.

— Ваши просили передать, что сели нормально, по прогнозам минут через сорок будут. И просили не волноваться.

— Спасибо большое.

— Да я-то что, задачу поставил, работу принял. — Ему явно было внове получать простую человеческую благодарность. Как и многим из нас.

Прохладный ветер из коридора холодил ноги, поэтому, когда Михаил посмотрел на них, он буркнул что-то вроде «Всего хорошего» и исчез, позволяя мне закрыть дверь самому.

Мари-Хелен, подобрав ноги, сидела в кресле и смотрела в окно, стараясь не касаться взглядом двери. Но всё же среагировала на щёлчки и повернулась.

— Alex!

— Вставай, пора рождественское дерево наряжать.

— Но как? Почему?

Я доковылял до окна и втиснул лапу между окном и оконной ручкой. Вроде бы, крепко.

Девушка, осторожно забрав шарик у подбежавшего Зверя, повесила его на длинную тонкую ветку.

Зверь втиснулся между нами и стал смотреть на блестящую игрушку, покачивающуюся на закрученной нитке.

Рисунок на шарике стал отражением комнаты. У меня перехватило дыхание.

Судя по тишине, у кого-то рядом со мной — тоже.

— Ты знал?

Не вопрос. Обвинение.

— Нет. — Я качал головой.

— А если бы знал?

— Сказал сразу. Такие вещи нужно знать «на берегу».

— Я не знаю, во что хочу верить.

Я пожал плечами.

— Спроси Его.

Зверь потёрся головой о ноги, выглядывающие из-под халата.

— На вас двоих невозможно сердиться.

— И не нужно. Я ещё что хотел сказать. Кавалерия через полчаса прибудет. Ты поесть хочешь?

Всё ещё завороженно глядя на шарик, она кивнула, машинально опустив руку на голову Зверя.

«Ещё одна», — ревниво вспыхнуло в подсознании.

Её пальцы неуверенно шевелились, перебирая шерсть, а меня пробирало. Насквозь.

— Хочу, но кашу сварить уже не успею.

— Я пожарю яичницу. Тут в холодильнике и сосиски есть.

— Куда ты в таком виде к плите собрался.

— Мари-Хел…

— Можно, я буду L’ienochka?

— Можно, но только наедине. Это уменьшительно-ласкательная форма. Или… признак сарказма…

— Да. Прости. Я чуть не забыла про Tat’yana. — Волшебство испарилось. Она убрала руку от головы Зверя и пошла на кухню мимо меня, машинально вытирая руку, которую «испачкала» об Него.

— Остановись. — Я не повышал голос, просто обострил его. Этого хватило привлечь её внимания. —Ты права. Есть Татьяна, есть наша с ней общая память.

Мари-Хелен вскинула голову. Я решил, что это знак продолжать.

— Ты вошла в мою жизнь. Не так, как это должно происходить. Через боль, через страх. И, будь возможность отмотать эти дни обратно, я бы отмотал.

— А я — нет.

Она включила газовую конфорку, наклонилась к шкафчику с посудой и достала сковороду. Чуть сильней, чем стоило бы, плюхнула на плиту и открыла холодильник.

— Тебе сколько яиц?

— Четыре.

Сковорода шипела и плевалась, девушка переворачивала яичницу, а я сидел на стуле и пытался собрать реальность по кусочкам.

Вилки и ножи стучали о тарелки. Резче, чем следовало, чаще, чем возможно. То у меня, то у неё рука вздрагивала, рисуя ритмичный танец стали о фаянс.

Молчали. Обоим было, что сказать. Резервуар с невысказанным постоянно пополнялся, и вопрос был только в том, кто станет первым. Не сегодня, нет. И не завтра. Но тогда, когда ни я, ни она не будем этого ждать.

Зверь лежал у её ног, как будто выпрашивая прощения. Искоса поглядывал на меня, намекая, мол ты же всё понимаешь правильно. Сделай как нужно.

А как нужно — я не хотел.

И без того боли будет выше крыши. Collateral damage, как сказали бы соотечественники Мари-Хелен. Леночки…

В голове имя почему-то не обкатывалось. А на языке я так и не попробовал.

С другой стороны, я и «Танечка» никогда не говорил.

И думать об этом было тяжелее всего. Неужели мы действительно были друг для друга всего лишь маяками в темноте, якорями на разных полюсах.

Но… маяк маяку только высветит что-то в темноте. Якорь с якорем не сцепляют — это не нужно.

Я жевал, а в памяти толклись воспоминания. Верины рисунки, удар в спину, зажёгший ткань одежды, ревнивый взгляд Насти, который я тогда так и не понял, считая, что это просто блажь родного человечка.

Зацепился за слово. Подумал, что они мне все стали родными. Не по крови — по духу. По тому, что каждый готов был отдать часть себя — не просто снять рубаху — чтобы вытащить Родиона. Неужели Таня тоже — просто родня?

Почему мы никогда не… Нам же никто не мешал, были моменты… Да что там моменты, была уйма времени.

Но что-то постоянно было незримо между нами. Или кто-то.

Не было даже поцелуя. Только объятия. Как с бесконечно родным человеком.

Родным. Не «любимым».

Упавшая вилка скатилась под стол, рассыпая собранные по тарелке обрывки яичницы.

— Ты чего?

— Прости. Задумался.

— Я, наверное…

— Нет. Не ты. Никто. Мы спрессовали всё, что можно и нельзя в пару дней и ночей и теперь ищем, где что. Дай ему принять нормальную форму и тогда будем смотреть на жизнь трезво.

— Тем более нас сейчас ещё продолжат прессовать. — Тихо дополнила она, и, встав из-за стола наклонилась собрать рассыпанное.

Не успела, Зверь подобрал ошмётки яичницы и теперь сидел, делая вид, что всегда так было.

Мари-Хелен только развела руками. Но не произнесла ни слова, потому что в дверь забарабанили. Где-то в нижней половине. А детский голос прогорланил так, что моё альтер-эго метнулось из кухни.

— Медведь, открывай, совы прилетели!

Я не стал говорить: «Потом объясню», не стал говорить: «Ты поймёшь». Это нужно было пережить.

Щеколду на двери чуть заело, поэтому пришлось окрикнуть Веру, чтобы не дёргала ручку, пока я не отодвину. Когда дверь открылась, её придержала Алия, иначе маленький ураган сбил бы меня с ног.

— Лё-ё-ёшка! — Она растопырила руки. — А мы Кремль видели. Представляешь! Он здесь, совсем рядом!

В синем пуховике она напоминала сумасшедшего колобка. Не отряхнув ещё ноги от снега, она плюхнулась на коленки, чтобы обнять Зверя, который прибежал на голос, но в дверь не выходил.

Алия держалась позади Веры, но её взгляд после того, как мы обменялись кивками, был направлен в сторону кухни. Туда, куда я дёрнул головой.

Пока ураган семилетней выдержки боролся с пуховиком, девушка вошла в квартиру, и, приглушив голос, прошептала.

— Не чувствую ничего такого. Много боли, тоски, стремлений, но грязи я не вижу.

Подслушивающая нас Вера задрала голову.

— Царапины дюже глубокие. Усю душу покровянылы. — Она ещё раз посмотрела на кухню. — И корочки посдиралы. Дурни.

Я закрыл глаза. Где-то за кадыком горчил комок.

— Располагайтесь, я позову сейчас. Кто ещё с вами?

— Сергей Степанович, Лена, на случай, если помощь потребуется, и Боря, прикрыть нас, если что. — Последние слова Алия говорила, отводя взгляд.

Я понимал её, но также понимал, что вряд ли бы Борис выстоял против меня, если…

Комок стал жёстче. Оброс иголками.

Ещё чуть-чуть и будет ёжик.

Я зашёл на кухню. Мари-Хелен была напряжена, она стояла у столика, инстинктивно удерживая его между собой и дверью.

— Всё хорошо. Это наши. Ты им понравишься.

— А они? — правильный вопрос. Сейчас самый нужный.

— Сама решишь.

Шаг, второй.

— Алекс. А не слишком ли много халатов будет в одной комнате?

— Ничего. Гости пришли слишком рано, но хозяева были столь радушны, что не заставили их ждать, пока переоденутся.

— Смешной. — Она провела рукой по моему лицу. На этот раз не вытерла её. — Пойдём.

Выход в мир произошёл почти незаметно.

Лена раскладывала вещи на кресле, иногда бросая взгляд на еловую лапу. Алия придерживала Веру, которая расшалилась не в меру, заставляя Зверя крутиться через спину. За открытой дверью, не входя, стоял Сергей, наблюдая за балаганом.

— Mein Gott. — Только и смогла произнести Мари-Хелен и сделала попытку вернуться на кухню. Впрочем, не слишком серьёзную.

— Алексей, представь нас, пожалуйста. — На правах старшего по званию по-немецки попросил Сергей.

Именно его слова остановили девушку, потому что мне показалось неправильным проявлять любое насилие.

— Мари-Хелен, я хочу представить тебе моих соратников и коллег. И просто близких людей.

Она молчала, насторожено глядя на полковника, инстинктивно чувствуя власть.

— За дверью, любезно предоставив право первого поцелуя дамам, — Сергей улыбнулся и провёл большим пальцем по губам. — Мой руководитель, хороший и добрый человек. Полковник. — Девушка чуть заметно вздрогнула, но держала себя в руках. — Сергей. Для близких — Серёжа.

— Рад вас видеть. Простите, вам какой язык ближе? — Коливошко перешёл на английский.

— English. — Глаза полковника после «Mein Gott» выражали лёгкое сомнение, но он благоразумно не заострил на этом внимание. — Взаимно.

— Вот этот маленький клубок сумасшествия и задора — Вера. Для близких можно — Верочка.

Девочке было почти всё равно, она была слишком занята, но, понимая, что мы так просто не отвяжемся, она подбежала и протянула руку.

— Привет.

Мари-Хелен осторожно пожала её, повторив на английский лад «Priv’et» и проводив егозу взглядом к Зверю, радостно вернувшемуся к дурацкому занятию.

— На коврике стесняется не меньше твоего Алия. А чуть в глубине коридора ты сможешь увидеть пунцовые уши нашего математического гения Бориса.

Рядом с полковником образовался Боря, очевидно, привлеченный жестом Сергея Степановича. Он помахал рукой, спрятавшись за дверным косяком. Алия была не в пример более открытой и тоже протянула руку.

— Велком.

Мари-Хелен пришлось сделать пару шагов, чтобы не заставлять Алию разуваться. Я оценил женское коварство, но промолчал, чтобы не ломать тонкий мостик доверия.

— Spasibo.

— Ну и раскладывает нам с тобой одежду твоя Namensvetterin — Лена.

Наша фельдшер, которая теперь заботилась о теле не только как медик, но и как мать, раскрыла объятия и улыбнулась. Вероятно, что-то в её улыбке было магическое, в хорошем смысле этого слова, потому что моя спутница как заворожённая пошла навстречу, шепча:

— Privet, L’ienochka.

Они обнялись и стояли посредине комнаты. Две незнакомые между собой Лены.

Сергей одними глазами показал: «Одевайтесь», и забрал Алию и Веру в коридор. Дверь закрылась, будто поролоновая.

Неожиданно раздался ещё один стук. На этот раз осторожный, извиняющийся.

Дверь открыла выходящая Лена, смахивая с глаза мусоринку.

— Ты чего?

— Лёш? — Борис громким шёпотом мог бы разбудить весь дом, если бы не был уже почти рабочий полдень. — Забери «копыта».

— Да ладно? Привезли? — Я готов был прыгать за ними на одной ноге.

— Ага. Я зажмурюсь, — сказал он, отвернувшись куда-то за дверь и распахнув её чуть шире, протянул конструкцию, по которой я скучал всё это время.

— Принял. Спасибо. — Не успел я сказать, как дверь захлопнулась.

— Алекс, это и есть твой экзоскелет? — Мари-Хелен двигалась совершенно без напряжения.

— Да. Он самый.

— Ты покажешь, как он… — она зажала рот ладонью, успев выдавить смешок после понимания, что он крепится к голым ногам.

— Покажу. Ты же врач. — Я намеренно добавил лёгкую провокацию.

— Только врач? — теперь провокация была и в её голосе.

— Нет. — Твёрдо ответил я. — Поэтому, если можно, переоденься в спальне, мне эту махину таскать не сильно удобно.

— Мне придётся вернуться — вы столько всего привезли.

— Я подожду. Не страшно.

— Но твои коллеги?

— Они тоже подождут. Всё равно быстро не будет.

Управились мы быстро. Руки помнили все ремешки и датчики, и, когда загорелись зелёные огоньки сервисных светодиодов, я даже встряхнулся, как Зверь, стряхивая мурашки со спины.

— Aleksey! — Мари-Хелен вышла из спальни одетой, но возмущённой. — Я знаю марку того белья и одежды, что вы привезли мне. Оно же стоит денег.

Я пожал плечами. Выглядело это, конечно, комично.

— И что?

— Ты просил их?

— Нет.

— Alles?

— Alles.

— Вы невозможные.

— Не идеализируй нас. Нам предстоит тяжёлый разговор с Сергеем, а потом с его командиром. Хотя, возможно, там буду только я.

— Неважно. Они меня не знают, а делают такие подарки.

— Нам там всё равно деньги некуда особенно тратить. А зарплата ежемесячно приходит. Ты — не особенная. Просто как по-другому в семье.

— Но я же чужая!

— Тебя Зверь признал. Своя. — Она не нашлась, что сказать. Только шмыгала носом, когда возилась с экзоскелетом и моими ногами.

Осмотр она провела бегло, хотя я видел, что дай волю, осталась бы здесь на весь день. Пальцы бегали вдоль направляющих, касаясь мест крепления, шарниров, моих травм. На этот раз без пиитета, просто один умный человек смотрит, что сделали другие умные люди.

— Ну что? — только и смог спросить я, когда она в задумчивости поднялась.

Мари-Хелен покачала головой.

— Вы, русские, сумасшедшие.

— Здесь больше половины — работа туарега.

— Господи. Туареги, персы, китайцы — неважно. Вы, русские — сумасшедшие. — Кажется, она стала проникаться идеей. — Я хочу пожать руку творцам, а потом посадить за учебники анатомии и не выпускать, пока не сдадут на отлично!

— Я не буду их предупреждать ради такого зрелища.

— The Joker. — Глаза её горели. — Мы ещё вернёмся? Или насовсем?

— Не знаю, но ты можешь спросить Сергея, а я пока оденусь.

К моему удивлению, Мари-Хелен восприняла это всерьёз и вышла в коридор. Из-за неплотно прикрытой двери послышался негромкий разговор, после чего девушка приоткрыла её посильнее и заявила, что вернёмся, поэтому документы можно не собирать. Затем её взгляд упал на шарик, и она добавила его в список того, что нужно не забыть.

Я подтвердил, что запомнил и обязательно проконтролирую.

— Серёж, а сейчас куда? На Лубянку, наверное, да?

— А зачем тебе туда? Мы тебе доверяем. — Он сделал акцент на этом слове. — Если уж Алия и Вера ничего не видят, то кого ты ещё послушать хочешь?

— Так и всё же?

— Ну девочки очень на Красную Площадь хотели. Там, конечно, перекрыто всё, но, думаю, нам, — он усмехнулся, — при большом желании и Ленина вынесут.

Лена, Борис и я захохотали, вспоминая старый анекдот.

— Ленина не надо, а вот с Кремлём обещание исполнить я бы хотел.

— Ну так и в чём вопрос. А на Лубянку, если хочешь, можешь по дороге заглянуть. Афанасьевич рад обняться будет.