Глава 4. Декабрь 2017. Лондон.

Из Сити мы со Зверем вышли выжатыми до последней капли. Страшный город. Страшные люди. Не зря его обходят местные, кому он не нужен по делу.

Кто-то может возразить, что так со всеми большими городами, но в другой части Лондона я не чувствовал себя настолько мелким и беспомощным. Может ещё и потому, что там не нужно было искать цель и под взглядами камер наблюдения.

Я понимал, что онлайн никто не смотрит, что они предназначены для поиска при каких-то спорных или критических ситуациях, что никому нет дела до мужчины, который периодически заходит в сувенирные и антикварные магазинчики в поисках вчерашнего дня.

Но чувство опасности билось птицей о прутья клетки.

Я нащупал всех троих. Беспечно треплясь в магазинчиках с продавцами, прицениваясь к великолепным вещицам, я отпускал своё подсознание, позволяя Зверю подняться туда, где размещался нужный кабинет. Давал ему посмотреть, услышать, запомнить запахи.

Он возвращался в ужасе. Нет, не так. В состоянии выбитости из реальности.

Происходящее наверху не имело ничего общего с человечностью, и если бы я не формулировал жёсткий приказ, формируя незримый поводок, если бы не обещал дать немногим позже сделать то, за чем пришли… Мы бы не дотянули до вынесения приговора.

Я думал, что нынешние апологеты финансового капитализма ошиблись, вышибив из знаменитой формулы Маркса товар. Они думали, что продают деньги за деньги, но не учли, что ничто не рождается из ничего.

Или же спрятали от непосвящённых то, что встало на его место. Души…

И миллионы людей рванули меняться. А квинтэссенция обмена располагалась здесь на верхних этажах Сити. Города, который никто не наестся. Слова Марины не выглядели теперь жестокостью или избыточностью решения. По крайней мере здесь и сейчас.

Я шёл к гостинице, а меня по-прежнему трясло. Зверь понуро семенил рядом. Кто-то с противоположной стороны улицы поднял кепку в приветствии, наверное, спутав меня с кем-то из знакомых. Я повернулся, чуть кивнул, приподнял шляпу, и ко мне потеряли интерес.

Душу грела только ёлочная игрушка, купленная в одной из антикварных лавок. Я не сомневался, что это новодел, а не «тридцатые годы, сталинский ампир, время надежд советских людей». Рисовка же, однако, очень напоминала советские послевоенные мультфильмы.

На шарике были мальчик, девочка и собака, наряжающие ёлку. Ушлый лавочник, заметив мой интерес, заломил несусветную цену под стать моему образу. На ходу придумал историю. Но мне было уже настолько плохо здесь, что, он успел прочитать что-то в моих глазах, спешно сбросив до двадцати фунтов и кинув в спину «Счастливого Рождества, сэр!».

Прошёл мимо паба. Жаль, не ирландец, такой анекдот мог бы получиться. В гостинице отдал портье ещё пару фунтов, забрав пакеты и заказав ужин в номер. Деньги исчезли моментально, но подобострастия в лице не появилось. Как, впрочем, не было и презрения.

«Работа такая…» — снова вспыхнуло в подсознании.

Номер после сегодняшнего выхода «в свет» показался танковой бронёй. Ещё одна стена, выросшая между мной и этим. Доставили ужин. Ещё один фунт исчез в чужих руках.

— Закончите трапезу, сэр, выставьте, пожалуйста, в коридор.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи, сэр. — Два пальца у маленькой красной шапочки. Закрытая дверь.

Упал на кровать, набросав под спину подушек. Зверь лёг рядом.

— Скучаешь?

Тонкий, едва слышный скулёж был мне ответом.

Утро подарило неяркий рассвет и отсутствие дождя. Для разнообразия облачился в журналистские одежды, взяв как верхнюю одежду куртейку из повседневной утилитарщины. Достал купленный вчера берет небесного цвета. Спустился на завтрак. Портье изобразил заинтересованность в моём образе, но после вопроса, где поближе можно приобрести блокнот для зарисовок мелко закивал и предложил свой, извлечённый из недр стойки.

Блокнот был покрыт пылью и содержал пару-тройку десятков карандашных набросков на первых страницах. Чем дальше, тем больше на мой взгляд росло мастерство рисовальщика. Но также падала его терпеливость. Первые линии были тверды, чувствовалась решимость, но они не могли удержать оборону перед быстрым разумом и желанием завершить поскорей.

Парень застеснялся, а на мои слова о том, что талант надо развивать, откровенно загрустил. Хотел было о чём-то мне сказать, но решил не раскрывать душу.

От денег за блокнот он отказался, и, уважая его достоинство, я бережно положил его в широкий карман пиджака.

После завтрака я вышел на улицу. Погода была не по-зимнему благосклонной, и, вспомнив о Гольфстриме, я пошагал к остановке такси. Уставший водитель не обращал никакого внимания на моё облачение, но мне предстояла ещё одна проверка.

Сегодня путь лежал к злачным местам Уайтхолла. Резиденция премьер-министра, Адмиралтейство, казначейство, Форин-офис. Не самый короткий маршрут для моих ног, но иначе было нельзя.

Рамка безопасности провизжала, реагируя на металл. Два констебля, помахивая переносными сканерами, тут же нарисовались рядом.

— Выложите, пожалуйста, все металлические предметы и электронику.

Демонстрируя законопослушность, я отставил трость, задрал штанину, обнажая крепления костей, просвечивающие под кожей. Один из них потерял самообладание, отодвинувшись с явными позывами, второй, помладше, был не таким чувствительным и только спросил:

— Война, сэр?

— Пьяный таксист. — С постным выражением лица человека, по пять раз на дню рассказывающего эту историю, начал я. — Шесть лет назад…

— Не нужно, сэр. Добро пожаловать. — Он протянул мне трость и с жалостливой усмешкой посмотрел на напарника.

Дальше — по накатанной. Пока я изображал из себя художника, Зверь входил в здания, искал цели, возвращался. Шёл со мной дальше. Я не пытался обратить на него внимание, не поддерживал его ничем, кроме взгляда, когда он выбирался и отряхивался. А руки в это время чёркали карандашом по бумаге.

Казначейство и Форин-офис мы обработали относительно быстро. Я едва успевал нанести несколько линий, обозначающих границы рисунка и рамки зданий. Нарисованное можно было бы узнать, но нужно было понимать, что именно ложилось на бумагу.

— Скажите, а почему вы так быстро уходите? — Я засмотрелся на Зверя, который смешно протискивался между ног чиновников, выходящих из парадных дверей министерства иностранных дел, и пропустил вопрос со стороны.

Ко мне подходила женщина моих лет, одетая в пару.

«Художница!» — Рявкнул внутренний голос. — «Нашёл, на свою голову, маскировку».

У неё в руках был аналогичный блокнот. Один карандаш за ухом, чуть прикрытый волнистыми тёмными волосами, второй — механический — она зажимом на ходу крепила в кармане куртки-разлетайки.

— Дана! — Женщина протянула руку.

Переложив трость в левую руку, я пожал её маленькую кисть с очень длинными тонкими пальцами.

— Мне нужно сделать несколько десятков шагов. — Она вскинула голову в непонимающем жесте. — Стоять гораздо тяжелее, чем двигаться.

— О, понятно. А можно посмотреть? — Дана бесцеремонно потянулась за блокнотом, Зверь непонимающе проводил её движение взглядом. Я было испугался, но другой реакции он не проявил.

— Неплохо, неплохо… — бубнила художница под нос, — хорошо, напоминает… а, плевать… — ох… — она на какое-то время затихла, перелистывая страницы, затем подняла взгляд, упёрлась в трость и через несколько шагов прервала молчание. — Это… тогда произошло?

Я помолчал, чтобы не быть поспешным.

— Да. Пытался восстановиться, думал заняться любимым делом.

— Сильно болело?

— Ну… как вам сказать…

— Я помимо вот этого вот — практикующий психолог. И в том, как вы работали и… работаете, я явно вижу океан боли.

Меня пробрала дрожь.

Найдя в моём жесте подтверждение своим словам, Дана продолжила непрошенный психоанализ.

— То, как вы перечёркивали линии, вот, смотрите, — она перелистнула на страницу с деревом, — явственно говорит о желании уничтожения, отнятия жизни. Вы явно пытались тогда свести счёты с…

Я тяжело вздохнул. Прислали же вороны.

Увлечённая женщина восприняла это как подтверждение своих теорий и стала развивать их дальше.

— А здесь мы явно видим, что несмотря на множественные линии, которые перекрывают основное рабочее поле, главная последовательность ведёт слева-снизу вправо-вверх, что свидетельствует об отсутствии деструктивных эмоций…

Я почти не слушал, позволяя ей построить теорию, чтобы не ломать шаблоны. Неожиданно она остановилась.

— Какой интересный подход…

— Что вы имеете в виду?

— Я про наброски. Здания. Вы же не сможете ни за один и ни за два раза сделать скетч.

— Верно. — Я пристукнул тростью.

— А значит, вы будете возвращаться несколько раз. Но в то же место вы не встанете, у вас будет чуть другой угол зрения.

— К чему вы клоните, Дана?

У неё горели глаза.

— То есть обратив внимание на место, которое вы выберете для создания наброска, и на то, что вы успеете нарисовать по памяти, мы сможем посмотреть на вас в динамике, отследить прогресс и восстановление…

Зверь посмотрел жалостливым взглядом снизу-вверх. Он звал меня уйти, пока нам с ним не выели мозг ложечкой.

— Дана, вы чрезмерно много сил вкладываете в анализ души по ничего не знача…

— Это вы просто не понимаете и прячетесь за слова, когда ваша душа ищет выхода через рисунок.

Она как будто выросла в размере. Мне казалось, что несмотря на то, что психо-художница ниже на голову, сейчас она смотрит сверху вниз. Это продолжалось несколько мгновений, затем она шмыгнула носом, протянула закрытый блокнот и прошептала.

— Простите. За это меня, наверное, и лишили лицензии.

Дана развернулась и с нарастающим шагом двинулась прочь.

Догонять её я не стал, но понял, что повторный визит на эту территорию придётся выполнять в этой же маскировке.

Довёл работу до конца, Адмиралтейство и десятый дом на Даунинг-стрит осматривал чуть искоса. Жалостливый бобби постоял рядом со мной, подпустив поближе и косясь в блокнот. Когда подъехал лимузин с высокопоставленным пассажиром, он мягко, но безапелляционно отодвинул меня обратно, извиняясь за правила безопасности.

Я мелко покивал, поднёс ладонь к берету, признавая его правоту. Он отсалютовал тем же и переключился на основную работу.

Общая картина выходила весьма своеобразная. В отличие от Сити, где три человека находились в разных зданиях, здесь трое работали вообще в одном большом кабинете, а ещё пятеро были разбросаны по всей территории.

И выходило, что последних придётся отработать так быстро, чтобы успеть покинуть прилегающую местность, пока не хватятся первых. Идущий впереди Зверь помотылял головой.

Да, не успеем. Нужно разносить события по времени.

Я вышел из закрытой зоны. Шёл, куда глаза глядят, мысли, по меткому выражению, одного из героев старой книги, пачкали мозги.

Но задача выглядела нерешаемой.

Купив букетик нарциссов, я зашёл в небольшой ресторан. Хотелось есть, согреться и подумать. Пожилая хостесс провела поглубже. Кося взглядом на букетик, она спросила, когда я ожидаю свою гостью.

— Не знаю, она обещала освободиться вот-вот. Можно заказать пока какого-нибудь чаю и десерт на ваш вкус?

Старая леди потрепала меня по плечу.

— Конечно, сейчас сделаем.

Чай был неплох, а вот десерт по-английски безвкусен. Никогда не любил пудинги. Но пришлось изобразить мгновенный восторг, а потом снова удариться в тоску и меланхолию «ожидания».

Периодически поглядывая на мерцающий экран смартфона, лежащего на столе и потягивая чай, я ковырялся в пудинге. Пару раз под сочувственный взгляд проходящих официантов щёлкнул по лепесткам нарцисса.

Голова при этом лихорадочно вытаскивала и сопоставляла всю фактуру о тех, кого через пару дней должны были признать виновными.

Восемь человек. Четыре здания. Даже не друг напротив друга. Разные кабинеты. Камеры на столбах и стенах. Зверь не сможет бегать туда-сюда. Я чувствовал, что сил даже просто посмотреть расположение целей, ушло больше, чем хотелось.

То, что в одной тесной БМП произошло само собой в горячке боя, сейчас становилось невозможным. Далёкая точка приложения сил. Смещение фокуса.

Попробовать с равноудалённой точки? Зверю пройти через стену.

Нет. Раз-другой, и либо он выдохнется, либо меня засекут на однотипных движениях. Продолжение моей воли нуждается в фокусе. Образы, причины, наказания. Сегодня Зверь был воплощением любопытства и ему было интересно ходить по кабинетам, принюхиваясь к тому, что там происходит, снимая карту местности.

Потом мне придётся работать. Жёстко, грязно, безжалостно. Ломая себя и Его. И мы не успеем. Никак не успеем.

Я погрузился в мысли, когда рычание, но какое-то жалкое, что ли, заставило зашарить глазами по сторонам.

— Она не придёт? Я дала вам половину часа.

Боги, за что караете…

— А если я скажу, что ждал вас?

— Мне будет лестно, но мне не шестнадцать. — Дана — воплощение бесцеремонности — уселась напротив. — Нарциссы. Подсознательное желание разлуки, боязнь отношений.

— Мне их вручил флорист.

— Ещё более жутко. Вы — не управляете своей жизнью. — Я вздрогнул. — Боитесь собственных эмоций. — Со мной вздрогнул Зверь. — Боитесь проявить себя как человека. — Захотелось завыть дуэтом. — Давите в себе личность, прорываясь только в несмелых набросках. — Вдох. Выдох.

— Это всё по нескольким картинкам в блокноте человека, которого вы видите первый раз?

— По вашему лицу, по поведению, по речи и реакциям. — Она заказала себе чаю, на миг прекратив трепать моё подсознание. — И даже по тому, что вы так и не сказали, как вас зовут. — Она пожала плечами. — Избегающий тип личности, явный уход в суб-я, доминирующая жажда разрушения.

— Алекс.

— Шаг на путь искупления никогда не бывает демонстративным. Вот и сейчас вы это сказали не искренне.

— Дана, вы меня простите, но сейчас совершенно потерян.

— Алекс, вы были потеряны ещё тогда, когда я вас увидела. — Она отпила свой чай. Тихо, почти бесшумно поставила чашку. — Дайте блокнот.

Не знаю, почему, я подчинился. Было понятно, что отвязаться без потерь от неё не выйдет.

Художница пролистала до последних набросков.

— Смотрите, Алекс. Вы пытаетесь втиснуть все здания в одно. Превратить четыре разных объекта во что-то одно.

— Угу, — буркнул я, наплевав на этикет. Но ей было всё равно.

— А если вы подойдёте с другой стороны. — Её голос креп. — И перестанете думать о них, как об одном, но перевернёте и превратите в ансамбль…

Карандаш почти сам собой вынырнул из-за уха, запорхал над бумагой. Повторяя мои рамки, она умудрялась создавать общую композицию. Здесь не было отдельных зданий. Здесь был ансамбль. Не такой, каким его задумывали архитекторы. Таким, каким можно было увидеть.

— Не нужно упаковывать всё в одно. Всему своё время. И место.

«Время… и место…» — кирпичики тетриса ложились, заполняя ряд.

— …беда начинающих художников, что они хотят уместить в композицию всё, что видят… часть обязательно должна остаться за рамками… нужно предисловие и эпилог… авторская недомолвка…

— Дана, — мой голос дрожал, — вы даже не представляете, насколько вы правы. — Пальцы с лёгким тремором тянулись к блокноту.

Она чуть самодовольно убрала карандаш и снова сделала глоток чая, глядя, как я смотрю на дом на Даунинг-стрит, вокруг которого размещены обрубки, буквально кусочки крыльев домов всего ансамбля.

— Вы — самоучка. Вас не учили такому видению. — Она говорила об одном, а я слышал другое. Совсем другое.

Машинально кивал, немного поддакивал. А в голове уже складывались детали реализации плана и последовательность исполнения.

— Алекс, вы меня слышите? — видимо, я сильно ушёл в себя.

Чтобы сорвать неловкость, я нелепо дёрнул скатерть, как будто зацепив её одеждой, и едва поймал падающую вазочку с нарциссами.

— Вы такой занятный. Как будто не от мира сего. Даже более странный чем я. — Она улыбалась, тоже думая о чём-то своём.

— Скажите, Дана, я могу вам чем-то отплатить за сегодняшнюю помощь?

— Ужином в хорошей компании. Только нарциссы не забирайте, не люблю цветы, — она допила чай в полтора глотка, чашка звякнула о блюдце, чуть сильней чем нужно по сценарию, — с художественной школы.

Я оставил деньги на столике, мы вышли на улицу, и под недоумённый взгляд Зверя я позволил взять себя под руку.

Это было ошибкой.

К завершению прогулки к ресторану я проклинал всё на свете. Она не замолкала ни на минуту, придумывая какие-то сумасшедшие конструкции и радуясь свободным ушам. При этом она не понимала намёков.

Попытка робко заявить, что мир немного приземлённей, чем ей кажется, вернулась пятнадцатиминутной лекцией с пятого на десятое, где суеверия, псевдофрейдизм… точнее взгляды обывателей на психоанализ, астрология и прочее были замешаны в крутой даже не коктейль, а пенобетон. С примесью гудрона.

Эта липкая дрянь опутывала сознание, не давая связно мыслить. Я честно проверялся по дороге, дважды, пытаясь дать ей возможность к атаке. Весь мой опыт взаимодействия с пси-оператором базировался на одном столкновении, но, думаю, будь она мозголомом, она бы не преминула слить наши создания.

«Кролик был очень вежливым, поэтому, что подумал он, никто так и не узнал», — ехидно прокомментировало моё джентльменство подсознание.

Хотелось проорать: «Заткнись!», но оно было право. И этого хотелось в разы сильнее.

Ресторан был не из простых, но, Дану здесь знали — мне достался сочувствующий взгляд от швейцара.

Мы ещё не успели раздеться, как она переключилась на историю своей семьи, на наследство, запертое в каком-то фонде до взросления её брата, на скромное содержание, не позволяющее открыть свою психологическую школу, на её картины, ждущие выставки в Вене, в Альбертине.

Не открывая меню, она попросила мартини и заказала стейк.

Обводя рукой зал, она, даже не приглушив голоса, стала вещать о том, какая прекрасная здесь обстановка, как чудесно в этих древних стенах отпускать сознание, позволяя ему раскрываться.

Мартини прибыл первым.

— Алекс, вы — куколка. — Она не была пьяна, но и назвать её городской сумасшедшей было невозможно. — Вы боитесь… да, боитесь, стать бабочкой.

Я дрогнул, невольно проводя параллель с памятником.

Считав дрожь, Дана чуть не поперхнулась, и быстрее, пока вдохновение не покинуло её, погнала лошадей дальше.

— Вы не знаете, чего вы хотите, — я покачал головой, но получил только насмешку, — не знаете. Если бы знали, не рисовали бы так. Те наброски. В них крик нерождённого «Я». Творец, вы застили глаза расчётом.

— Дана, вы перегибаете. — Она мела абсолютную чушь.

На мгновение мне показалось, что изящная форма абсурдисткого постмодерна, но, поразмыслив, я отказался от этой мысли. Даже в постмодерне нужно думать. А здесь критического мышления не наблюдалось абсолютно.

— Дана, вы меня простите, но я не готов к такого рода беседам. И, если вы не сможете остановиться, то я буду вынужден прервать наш ужин.

— Трус. Давай, беги к мамочке. — Она в экзальтации махнула бокалом, плеснув небольшую часть на пол.

На наш столик смотрел весь зал. К счастью, без съёмок.

— Вы все трусы, вам правда глаза колет. Эти рисунки, в которых я распознала ваши эскапистские наклонности…

— Эти рисунки сделал девятнадцатилетний парень, вынужденный идти на монотонную работу. Парень, который не ждёт, пока повзрослеет его брат, чтобы как стервятник накинуться на наследство.

— Этот стиль, он…

— Этот стиль — в твоей голове. Ты такая же художница, как и психолог. Самозванка. — Я достал блокнот. Это — чужая рука. Это — моя. Это…

— Да. Ты видишь ансамбль. Он как трагедия — ядро и обломки спутников…

— Этот ансамбль нарисовала ты полтора часа назад.

Люди в зале хихикали. Официанты старались просочиться между столиками так, чтобы не закрывать сцену.

Театр «Глобус»…

«…мать… мать… мать…» — привычно откликнулось эхо.

Я усугублял раскол. Зверь сидел под столом и ждал завершения, уложив морду на мои ботинки. И хотя ступни были много выше, я ощущал биение его сознания и брезгливость. «Вляпались».

— Но ты сам говорил, что я права.

— Да. Идущие назад часы могут показать точное время несколько раз в день. — Я помедлил. — Или никогда. Не нужно искать порядок в танцующих в торнадо листьях.

— Это нонсенс! Абсурд! — Она рванула к блокноту, но я остановил её. Жёстче, чем следовало. — В тех штрихах, которые я видела. Там биение разорванного сердца. Я бы не пошла за тобой…

— Ты придумала себе красивую историю. Или некрасивую. Ты придумала в неё себя — спасительницу и фею. А теперь ты не понимаешь, куда деть объективную реальность, для которой у тебя не предусмотрено понятий.

За соседним столиком захлопал мужчина, чем-то смахивающий на Марлона Брандо в знаменитой роли. Получив ногой под столом от своей спутницы, он резко одёрнулся, но не перестал, сделав ещё пару хлопков.

— Но ты не понимаешь, — голос Даны стал тонок. У меня заныли зубы как от зудящего комара. — Душа — это не почерк. Я почувствовала…

— Dixi. — Почему-то именно латынь показалась уместной.

— Если у вас и была лицензия, то лишили её не за правду, а за то, что вы — опасная дура. Вам не нужны люди, личности. — Зверь подвывал в пространство, подхватив моё состояние. — Вам нужны декорации для вашего спектакля. Спектакля одного актёра. Вы плюетесь болью, выдавая её за диагноз, навязывая её другим. Тем, кто не успел увернуться.

Она перевернула лампу на столе, к счастью, не разбив её. Свет упал на румянец её щёк, превратив на контрасте кожу в подгнивающий апельсин. Пахнуло чем-то жутким.

Я вспомнил, когда-то под небрежно поставленной пломбой развился некроз, и открытый канал так же сифонил трупным запахом.

Здесь был некроз души.

— Как ты смеешь… я хочу помочь! Я учу вас видеть…

— Да, ты научила… что даже хаос может принять форму. Но не потому, что стал порядком, а потому что он может всё.

— Ты… ты говоришь — актёр. Но актёру нужны зрители!

— Это проблема антрепренёра. В моём театре для тебя ролей нет.

— Но душа… ей же нужна теплота и ласка… — мне показалось, что Зверь закашлялся.

— Заведи для этих целей морскую свинку. Они недорогие, и менять легко. Потренируешься.

Я положил под меню две двадцатки. Накинул куртку.

— Ты покупаешь меня? Как дешёвую шлюху?

— Я покупаю свободу.

— Ты… ты — монстр! Ты всё равно вернёшься рисовать. Я встречу тебя там. И ты поймёшь!.. — Каждое слово вылетало сквозь зубы.

— Обязательно. До встречи в следующей жизни. — Её глаза загорелись. — В виде улиток.

На этот раз аплодировал весь зал.

Бокал в спину мне не попал.

На улице я постоял пару минут рядом со швейцаром, который предложил было мне закурить, но всё понял и убрал сигареты. Недешёвые, надо сказать.

— Тоже попались, сэр?

— Часто она так? — вопросом на вопрос ответил я.

— За декабрь вы — третий. — Он пожал плечами. — Так-то она неплохая девушка, но избалованная. А когда оказалось, что дед решил переписать завещание в последний момент — её и накрыло.

— Да уж. — Я не знал, что и сказать.

— Вы не переживайте, сэр. Приедут её родители, заберут, успокоят. Через пару дней ещё кого-нибудь приведёт. Она безвредна.

Я достал десятку. Отдал швейцару.

— Купите ей за столик нарциссов.