Глава 26. Декабрь 2017. Москва.

— …Восьмой… я Шестой… — Голос Ярослава едва пробивался через помехи. Он был первым, что я услышал, вернув связь.

Впереди кадавры с невероятным грохотом доломали Никольские ворота и вломились в пространство Кремля.

— Шестой, я Восьмой. Големы лишены части поддержки. Вторая часть не была инициирована. Повторяю: не была инициирована.

— Восьмой, мы уничтожили двоих. Маги вымотались.

— Одного я добил. Как обстановка?

— Хреново! На Ивановской три гада окружили людей. Вломились через Спасскую напрямик, даже не отвлекались. Никольские — пришлось отступить. Боеприпасы доставить не можем. А малый калибр только рикошетит и стёкла бьёт.

Я посмотрел на огоньки светодиодов. Последний дважды моргнул бледно-зелёным и тоже загорелся жёлтым.

— У меня магазин и три барабана.

— Лёш, нужно подключать Дарью. Николай — пуст, Марина выключилась.

Приказ Первого прозвучал устало-цинично.

— Продержитесь полчаса. Будет помощь с тяжёлым вооружением.

— Первый, какое тяжёлое? Техника? Вертолёты?

— Сейчас по реке везут спецназ.

— Чем они нам помогут? Засунь его куда поглубже… Алексей, ты где? Без сигнала твои… — он явно сжал губы, чтобы не ляпнуть что-то крепкое, — не хотят использовать Дашу.

Я уже заходил в пролом, около которого валялась бессильно раскинувшая руки туша с выгоревшей головой. На теле красовались несколько проломов там, где глиняный торс не был закрыт металлическими пластинами. Металл в паре мест был примят, но в целом, пробития не было.

«Минус два»

Тяжёлые крашеные чёрной краской ворота с целой группой вмятин, оставленных бессмысленной яростью, были выбиты внутрь. С учётом того, что они открываются наружу — это говорило о многом. Стальные засовы, согнутые невероятной силой, вырвали наваренные крепления. Одна створка ещё качалась с тихим скрипом.

— Центр, я Восьмой. У Никольских четверо контуженных. Направьте медиков.

— Восьмой, займись делом. Выходы под контролем.

— Третий, падла! Через окна. — Голос Ярослава прервался глухим выстрелом из револьвера.

— Шестой, соблюдай субординацию. У нас нет свободных медиков.

— Насоблюдались, мать. Уроды штабные. Сам иди, если даже это не предусмотрели! Лёша, не тяни! Мы уже бегать от них не можем!

Я двигался между стеной и Сенатским дворцом. Тот казался совсем вымершим. Свет не горел не только на первом этаже, но и выше. Впереди меня гулко топала тёмная фигура. Здесь её не подсвечивали прожектора, и я поостерёгся стрелять.

Со стены разом застрекотали несколько автоматов. За снежной стеной я скорее достроил на слух, чем увидел, как по стене с небольшим интервалом ударили двумя руками. Необычно яркая вспышка полыхнула дальше.

Хлопок сопроводил её на четверть секунды позже. Шипящий звук реактивной гранаты заставил искать укрытие, которого не было. Голем или не смог уклониться, или неудачно отмахнулся, потому что его контур резко высветился, как в театре теней. Его правая рука была поднята вертикально вверх, а попадание пришлось в середину тела.

Вторая вспышка. Второй хлопок. И ещё один взрыв. На этот раз заметно ниже.

В метании теней я увидел, что попадание пришлось в правое бедро. Снова, но уже невпопад, застучали автоматы.

Под шум я прибавил шаг, надеясь, что мой шум будет скрыт огнём засевших на стене. Коса вспыхнула, источая едва заметный свет. Задрав лезвие повыше, я приблизился к стучащему по стене кадавру. Каждый удар вышибал не только крошку, но и заметные куски кладки. Гранатомётчики не стреляли.

Удар пришёлся в районе левого плеча. Не надеясь снести голову, я попытался сначала лишить врага возможности достать меня. Коса неожиданно легко прошла сквозь материал его руки, которая как бы попыталась на полсекунды сообразить, что ей сейчас делать, но отдалась на волю притяжения, по инерции ещё ударив по стене.

Голем повернулся к своему обрубку, и я сделал шаг вправо-назад, заводя руки для следующего удара. Пули зазвенели по металлической голове, рикошетя с противным свистом и уходя в стены дворца. Парочка стукнула по моей броне.

Привлечённый огнём голем задрал голову и пропустил удар по правой ноге. Я, конечно, надеялся подрубить их обе, но отвлёкся и слишком резко дёрнул косу на себя, не дотянувшись до левой.

Срез был слишком чистым и горизонтальным, и монстр не обратил на меня внимания.

Только на второй удар до меня дошло, что и у этого кадавра нет щитов, и меня не накрывает откат от ранений или гибели людей. Взбодрившись, я рубанул от души по левой ноге восходящим ударом

Острый угол среза заставил тушу посунуться и рухнуть, прислонившись головой к Кремлёвской стене. Всё ещё не соображающее чудовище стало разворачиваться, но конструкция была слабо для этого приспособлена, а моя ярость была слишком сильной, поэтому прежде чем разнести ему голову, я обрубил вторую руку.

С уничтожением кристаллов наверху охнули и выматерились.

«Не осуждаю вас, ребята.»

Тело голема замерло пустой безжизненной конструкцией. Сейчас, оставаясь огромным, оно не внушало ужаса и напоминало увеличенную пластилиновую фигурку человечка, смятую капризным ребёнком.

«Минус три».

«Остальных бы так.»

— Алексей, блин! Ты где?! Не молчи!

— Здесь я. Между стеной и дворцом. Голема пришлось прибить.

— Таня тоже одного у Никольских сделала, и Родион умудрился одного у Спасских «разжижить». Ребята внутрь гранату вложили, любо-дорого. — Голос Ярослава приобрёл мечтательный оттенок, но он быстро взял себя в руки. — Будешь по Чудовской идти — смотри в оба. И я не понимаю, что происходит, но големы людей на площади в кучу сбили, как собаки стадо. Хрень будет, Лёш. Помяни моё слово.

Я попытался вызвать Татьяну или Николая по закрытому контуру, что был зашит в наших бронекостюмах, но его мощностей не хватало, чтобы пробиться через РЭБ, которая шумела помехами непонятно откуда.

Повернув на углу Дворца, я попытался вспомнить внутреннее расположение лестниц и комнат. Как ни противно было, но без поддержки одним ближним боем мы големов не сделаем. А если хотя бы у кого-то остались невыявленные щиты, то это верный путь к могиле.

Разбив окно, чтобы не наткнуться на патрулирующего впереди голема, я кое-как залез в комнату, и тонкий писк, сопровождающий появление первого красного сигнала на датчиках энергии, противно ввинтился в уши.

— Второй! Третий! Помогите Даше одеться.

— Уже одетая, ждёт тебя. — Прозвучало неприятно. Как будто знали, что никуда мы не денемся.

Отбросив рефлексии — ну, конечно, знали: боеприпасов нет, подмоги нет, маги пригодны бегать в панике — я поднимался по лестнице. Изчезло внутри фоновое постукивание автоматов, которое задавало ритм. Тишина, создаваемая наушниками, которые отсекали шум, заставила понять, насколько я устал.

«На Снега посмотри, уставший», — зло рявкнуло подсознание.

Сил это не придало, но по крайней мере не свалился в нытьё. Показалась Даша в дверях затемнённой комнаты. Она стояла как маленький памятник самой себе. В слабом свете, исходящем от мониторов, она отбрасывала тень на мои ноги, что сейчас было мне на руку — не увидит кровь до колен.

Я протянул руку, когда ко мне подошла Марина. Размётанные волосы, мешки под глазами, заметные даже через забрало моего шлема. Она качала головой и что-то шептала.

Я поднял забрало и услышал: «Не надо. Пожалуйста.»

— Марина! Мы — быстро! — Даша явно уговаривала её не первый раз.

Но ни одна, ни вторая так и не поменяли своего мнения.

Мы пошли. Мужчина в броне и девочка в перешитом армейском. А за нами в дверях стоял тёмный силуэт, с правой рукой, замершей в таком тоскливом жесте: «Не уходи!»

— Она боится. — Ровным тоном донесла мне Даша. — Говорит, что ты был прав. Нельзя. Что я — не батарейка. А я не пойму, зачем тогда меня с собой взяли? Неприкосновенный запас? Последняя обойма? — Её тон был много хуже, чем если бы она ругала нас или требовала обратного. Слова как прожектор подсвечивали наше лицемерие.

— Прости. — Я приобнял её, и она тоже уткнулась в серую холодную броню.

— Пойдём уже. Им без нас там совсем…

— Шестой, я Восьмой. Я на Чудовской. Сейчас выйдем через окно.

— Восьмой. Где конкретно?

— Где-то треть до Ивановской площади ещё.

— Отлично, там на острие угла Таня и Борис. Николай с Родионом были у Царь-Пушки.

— А со Спасской кто? — Я выбрался из окна. Изнутри это было сделать проще, подтащив какой-то низенький комод.

— Никого, там два голема. Мы тут тоже ждём погоды, укрываемся.

— Что они делают? — Принял Дашу, осторожно перелезшую через окно.

— Не понимаю. Как будто ждут кого-то. Или чего-то.

— Мага так и не нашли? — Мы осторожно двинулись, стараясь держаться стены дворца.

— Нет. Я даже не понимаю, здесь он где-то или свалил.

— Держи карман… Нам так повезти не может.

— О, зашевелились что-то, но у меня три патрона в револьвере, мои пацаны — пустые. Может, у кого граната осталась и всё.

— Противотанковая?

— Щас, как же.

— Шестой, Восьмой, не засоряйте эфир. — Голос Аллана с его формализмом в этот момент был противен.

Ярослав отключился, но успел что-то прошипеть. Или это были помехи?..

Продвинулись ещё на несколько шагов вперёд. Где-то по левую руку гулко топотал голем. Даша покрутила головой, но так ни за что и не зацепилась взглядом. Прошли ещё мимо нескольких разбитых окон. Прожектора на башнях сквозь снег пытались нащупать и подсветить монструозные фигуры.

— Слава, сколько там народу?

— Кого? Гражданских? Сотни три, наверное. Не считал. Некогда было. Как эти твари Колин щит у Спасской проломили, — на этот раз Карасёва никто не перебивал, — так мы сюда чуть не бегом откатились. Они даже не задерживались, чтобы нам свечку вставить.

— И вы с таким раскладом…

— Да, блин. Не все — как ты. И этой хтони вообще на нас плевать было.

— Я видел, Слава. Я был там…

— Прости. Я не нарочно. — Он замолчал, как будто обдумывал что-то. — Лёша, шевели копытами. Тут всё в движение пришло. Они людей сбивают, сходятся в кучу. Делай-то хоть что-то! — Голос принял панический окрас.

За углом, вглядываясь сквозь снег, пытался контролировать обстановку Борис. Татьяна сидела, прислонившись к стене, берегла энергию аккумуляторов. Маг, ранее бывший в отряде «Буки», нервно покуривал, спрятав сигарету между ладоней.

— Много было? — вместо приветствия выпалила Таня, вскакивая на ноги.

Я жестом указал на ноги. Она всматривалась несколько секунд, затем отшатнулась, но на короткий миг прильнула ко мне. Заскрипела керамопластовая броня.

— Дарёнка. — Девушка встала на одно колено. — Я прошу тебя помочь нам сейчас избавиться…

— Идёмте. Я всё пони…

— Нет! Ты ни черта не понимаешь, — со злостью на саму себя перебила её Таня. — Мне не нужно твоё понимание. Я могла бы и необходимостью оправдаться. — Она успокоилась. — Я — прошу. Не формально. Не потому, что ты иначе не можешь.

— Я действительно понимаю. И я хочу, — Даша почти прокричала, — хочу, чтобы вся эта дрянь — сдохла!

— Идём. Прячься за спины. Боря — Щит. Андерс — качай его, хоть тушкой, хоть чучелком. Дашу — не трогай. Ей ещё работы выше крыши. — Мы двинулись к центру Ивановской площади. — Людей отогревать, медиков качать…

— Я понимаю, — мужчина отбросил бычок в снег. — Свинство, конечно, но урны никто не предусмотрел.

Рядом со мной проявился Зверь. Отстал на несколько шагов, дождался Дашу. Дал ей опереться на себя. Таня увидела, отвернулась, вглядываясь в мечущиеся полосы прожекторов.

Прожектор нащупал тяжелую грузную фигуру. Белое яркое пятно сконцентрировалось на кадавре, который медленно отступал к площади, шагая задом наперёд. Он отличался от других, руки заканчивались подобиями кистей, как варежки у сварщиков или огнеборцев. Тяжёлые, массивные. Но, при случае могут и дубину взять и какой-нибудь крупный инструмент.

— Ты что-то понимаешь, Топорков? — Татьяна неожиданно назвала меня по фамилии.

— Нет, Ершова, — почти не специально, вернул я ей.

— Жахнем?

— Обязательно жахнем. Весь мир — в труху. — Я помолчал. — Но потом. Нужно понять, что за фигня. Может, он взрывчаткой напичкан.

— Ненавижу тебя. Начерта ты сказал?!

— Мне плохо, — раздался сзади детский голосок, и Даша, зашатавшись, навалилась на Зверя. — Больно… крутит… — не удержавшись, она упала на заснеженную землю.

Татьяна, резко задрав забрало шлема, наклонилась над девочкой. Не знаю, чем она хотела ей помочь, но расстегнула куртку, чтобы облегчить дыхание.

— Кто её тянет?! — Таня готова была сжечь взглядом и Андерса, и Бориса.

— Я. — Высокий мужчина средних лет в роскошной дохе вошёл в круг света рядом с големом. Он провёл рукой по невидимой стене, как будто протирал окно, и рядом с ним замерцали искры тающих снежинок.

— Кто ты?!

Мужчина, казалось, не слышал Татьяну, которая пыталась усадить Дашу. Та только моргала и хрипела.

— Вы всё-таки не выдержали. Привели её. — Он наклонил голову к плечу, с уверенной улыбкой вглядываясь в происходящее. — Это правильно. Ребёнку пора домой.

Я сделал шаг вперёд, и мужчина покачал указательным пальцем, затянутым в тонкую кожу. Повинуясь его движению, голем выступил мне навстречу.

— Не надо. Ты, конечно, можешь многое. Я впечатлён. Но там, — он нарочито грубо ткнул большим пальцем через плечо, — три с половиной сотни. И она, — небрежный жест подбородком на Дашу, — дала мне возможность повторно привязать моих мальчиков. Хотя, если вас это утешит, скажу, что я почти решил отказаться. — Он бросил на меня взгляд, проверяя реакцию. — В общем, отдавайте девчонку, и я пойду. — Големансер пожал плечами, продолжая театр одного актёра. — Не один, конечно.

Маг ткнул пальцем по воображаемым часам и засмеялся.

— Цигель-цигель, ай-лю-лю. Так у вас говорится? Михаило Светлово — ту-ту? — Мне очень хотелось врезать по этой наглой роже, скалящейся в развязной улыбке. — Мужчина сделался серьёзным, а его лицо резко приобрело властный вид. — Ну?

Голем вышел из-под щита и загрохотал в нашу сторону. Я поднял косу, чтобы маг её увидел, но кадавр уже практически нависал над нами своими двумя с половиной метрами роста. Подняв ручищу, чтобы сдвинуть меня со своего пути, он на секунду замешкался. Даша вскрикнула, и я непроизвольно обернулся, чтобы увидеть, как изо рта вытекает тонкая струйка крови.

Борис и Андерс зажгли в четыре руки небольшой голубой шар, плюющийся протуберанцами молний.

— Кретины, — рявкнул мужчина, отступая на пару шагов в глубину купола.

Рукотворная звезда выплюнула яркий луч в голема, который на какой-то миг замешкался, будучи забыт испугавшимся хозяином. Невозможно яркая до белизны голубая нить связала бьющееся энергетическое сердце с металлической головой. Раздалось густое трансформаторное гудение, отдаваясь наводками в моих костях и стальных креплениях.

Было противно, но терпимо.

Куда хуже была боль отката от смертей связанных с големом людей. Первый переданный импульс энергии сжёг кого-то совсем рядом с нами. Я непроизвольно опустил руки, отпустив исчезнувшую косу. Казалось, что этот импульс проходит и сквозь меня.

Следующая чужая смерть пришла через доли секунды, заставив сжаться сердце.

Я не знал, сколько джоулей, ватт, вольт или ампер нужно было влить в монстра, чтобы передать человеку приказ умереть, но чувствовал их все. Череда вспышек слилась в поток. Они уже не ощущались одиночными. Никаких «колосков»… просто комбайн…

Голему, конечно, тоже пришлось несладко. Парализованный импульсом или брошенный хозяином, он просто стоял, застыв в незаконченном движении. Не способная сбросить все излишки энергии его голова медленно нагревалась, приобретая красноватый оттенок. Слишком медленно.

Я упал на колени, не способный дышать. Не знаю, сколько прошло времени, в голове всё слилось в один момент торжества смерти.

Через миг голем упал, едва не похоронив меня под собой. Его голова взорвалась, охлаждённая бегущей к нам Мариной, которая даже не надела броню.

Татьяна оторвалась от Даши, рывком приблизилась к магам и со всей силы вломила кулаками в челюсть одному и второму. Борис обмяк и завалился в снег. Андерс, получивший с левой, устоял, только дёрнул головой, сплюнув кровь.

— С-с-с… — она заикалась и не могла выдавить из себя и слова.

Затем Таня повернулась. В неровном пятне света от сходящихся прожекторов на Ивановской площади стояли люди. Те, кого столкновение на Красной площади заставило искать убежища в Кремле. Те, кто пытался им помогать, кто защищал от големов с оружием в руках. Сейчас они пытались расступиться, отодвинуться от людей с сожжёнными без огня головами.

Я почти наяву видел их. Всех и каждого. Своим ли взором или через восприятие Зверя — не важно. Они смотрели на меня пустыми глазами, сливаясь в одно ненавидящее лицо. Лицо, которое становилось моим.

Найти. Покарать.

Сильная рука взяла меня за шею. Погладила по голове. Знакомые губы поцеловали в лоб.

«Там!»

Чей-то голос шептал на грани слышимости: «Нет! Не надо!», но эти слова бились в сознание, сконцентировавшееся в задаче «Достать».

Не нужно было говорить и показывать. Несмотря на смешивающиеся запахи кровавого и раскалённого железа, тающего горячего снега, страха и рвоты я знал, где.

Мой рывок пришёлся в разлетевшийся купол, который перед этим мелко дрожал несколько мгновений. В сознание попал образ лоскутного человечка.

Жизнь за жизнь.

Воняющая ненавистью и болью темнота, ведомая чёрными ниточками, сделала шаг наперерез. Слишком медленно. Слишком? Я радовался — она ненавидит Того сильнее, чем меня, и не будет спешить.

Вот он. Руки с печатями, которые сильнее, чем воля. Пальцы непрерывно вяжут узлы, нанизывая яркие бусины на черные нити. Не перекусить. Порвётся нить — рассыплются бусины. Не поймать.

Рёв, вой, стон…

Он поднимает глаза. Понимает, что я пришёл не за темнотой. Стягивает нити перед собой, кутаясь в них.

«Кретин.»

Чужое слово, вспыхнувшее в сознании, подгоняет чёрную волну за мной. Челюсти смыкаются на щиколотке, прокусывая и вырывая мышцы. Он орёт, опускает руки.

Отступить. Рвануть. Удар. Толчок.

Он падает на спину. Руки дёргают пучки нитей, заставляя темноту двигаться быстрее. Бусины-жемчужины вспыхивают разными оттенками. Звенят друг о друга.

Зубы рвут предплечье. Отвратительно-смрадное истекает из ран. Вторая рука пытается схватить мою морду. Отодвинуть. Оттолкнуть. Перехватываю пальцы. Кисть повисает, отпуская нити. Темнота останавливается.

Бусины не соскальзывают, они закреплены узлами. Навсегда.

Чёрная горячая волна такой знакомой ненависти накрывает, поит горько-сладким. Следом накатывает вторая, холодная. Льдисто-белая.

Пытается выстудить, остановить.

Не успевает. Погружаюсь в вязкую жижу. Месть. Она забирается под кожу. Горит, понуждая к действию.

Не совладать. Не хочу.

Вижу глаза. Они остекленели в ужасе и понимании. Правильно. Закрываю свои.

Здесь не будет места жалости.

Жалость? Какое смешное слово.

Чьё оно?