Глава 8. Июль 2017. Нижегородская область.

Громкоговоритель прохрипел в четырнадцать тридцать пять.

— Всему личному составу. Общий сбор в пятнадцать ноль-ноль. Большой корпус, первый этаж. Повторяю...

Я поднялся с кровати. Вполне неплохая, вчера успел оценить. И спать хорошо, и думается в лёжку приятно.

Неожиданностью это не было — слухи ходили ещё вчера, заставляя думать разное. И всё равно что-то слегка сжалось где-то между рёбер. Рефлекс. Не страх — предчувствие, что мир сейчас скажет нечто важное, и это важное изменит всё, сделав привычное — чужим.

Умылся. Посмотрел на себя в зеркало. Как будто вчера не насмотрелся. Отметил обострившиеся скулы — больничная диета пошла на пользу. Оделся. Вышел.

Яков и Женя уже ждали у входа — как будто сговорились опекать меня. Про мои утренние упражнения — молчок. Следом подтянулись Настя с Толиком, потом Артём — на ходу дожёвывая что-то.

— Проводим, — сказал Яков. Просто. Без объяснений.

Я не стал возражать.

Мы шли по базе — и я смотрел на неё свежим взглядом. После трёх недель изолятора всё воспринималось иначе — острее, с деталями, которые раньше проскочили бы мимо.

— Трилистник, — сказал я, кивая на корпуса.

— Четыре штуки, — подтвердил Яков. — Большой под штаб — ты в общем и так знаешь, побывал уже. Три остальных — столовая с хозяйством и два жилых.

— Арктика?

— Для арктики делали. Здесь пригодились. Кондиционирование пришлось переделывать, ангары под технику тоже перерасшили — повозились. Но встало хорошо.

Я оглядел конструкцию — три лепестка вокруг центрального ядра, переходы крытые, всё близко. По обе стороны коридоров — помещения. Зимой не замёрзнешь, летом не сгоришь. И периметр держать удобно.

— Зачётная идея, — сказал я. — Нас в казармы загонять — тот ещё опыт был бы. Сильных и независимых.

— Угу, — усмехнулся Яков. — Первый же день — четыре драки и один пожар.

— Я не спрашивал.

— Я не отвечал.

Артём сзади тихо хмыкнул.

Большой корпус внутри оказался просторнее, чем можно было бы представить снаружи. Центральный зал — восьмиугольник, лестницы вдоль стен, широкий балкон по периметру второго этажа. Полукресла расставлены по первому и второму уровню. Народу было уже человек восемьдесят — разбились по кучкам, гудели, здоровались с вновь прибывшими. Поразило то, что подпогонных было раз-два и обчёлся, и они стояли как бы отгородившись от остальных.

У дальней стены — экран под проектор.

Мы нашли места чуть в стороне. Толик сходил, принёс воды — без слов, просто поставил рядом несколько бутылок.

В зале было слышно несколько споров одновременно. Один голос — взъерошенный, с горячечным напором — звучал громче остальных и явно не собирался убавлять.

— ...да говорю тебе, только против органики работает. Просто идейно не будет с неорганикой. Онтологически невозможно! — Парень, кажется, вчера его назвали Егором, стоял как средневековый схоласт на защите диссертации, вещая и заполняя голосом всё ближнее пространство.

— А одежда? — негромко спросила девушка рядом с парнем на костылях. Голос был смутно знакомым. Лёгкая хрипотца и особенные обертоны. Спросила без особого интереса — так спрашивают, когда уже знают ответ и просто ждут пока собеседник сам себя загонит в угол.

— Да и манекены тоже, — добавил парень на костылях — спокойно, взвешенно. — Егор, ты не прав.

— Ну одежда — там же тоже органика, пластик, ткань! Манекен что, цельнолитой из бетона? Там тоже органика есть! — голос Егора возвысился, пытаясь задавить спорщиков напором и апломбом, выдавая базовые истины.

— Забыл уже, как сотню отжиманий проспорил, когда Кирилл наковальню на воздушную подушку поймал? — девушка говорила всё так же ровно, почти скучающе. — Снова на те же грабли?

Егор покраснел.

Я слушал — и что-то во мне начинало раздражаться. Не апломб сам по себе. Нечто иное — знакомое неприятно. Этот тон человека, у которого истина в кармане и все вокруг просто не хотят её взять. Этот способ давить, когда аргументы заканчиваются.

Может потому что напоминает себя самого?

Неприятная мысль. Я её не додумывал.

— Об чём речь, господа? — поинтересовался Яков, подходя к спорщикам и пожимая руку парню с костылями. Тот, несмотря на явную боль, привстал, демонстрируя уважение.

— О Жнеце и его возможностях, — вместо приветствия выдал Егор. — Наши коллеги, — он намеренно выделил слово, — не понимают, что он не может работать с неорганикой.

Яков присвистнул.

— Серьёзный вопрос. — Егор победно посмотрел на противников. — Не Бэтмен против Карлсона. А спорите-то на что?

— На мороженое всем желающим, — ответил Игорь на костылях — уже не настолько уверенно как раньше. Девушка рядом что-то шепнула ему на ухо.

— Достойное пари. А судья кто?

— Жнеца ждём. Его и спросим.

— А узнаешь его?

— Ну я-то нет. А ты вот совсем кстати оказался. Ты ж с ним сколько времени на старой базе вместе проводил?

— А мне мороженое полагается? — Яков изобразил живой интерес.

— Проигравший на всех желающих проставляется, — заявил Егор — и вдруг осёкся. Что-то изменилось — не понял, что. Девушка вдруг стала чуть внимательнее к своим рукам. Слишком спокойная. Так бывает, когда человек очень старается не смотреть в одну сторону.

Яков повернулся ко мне. Поймал взгляд. Кивнул — как будто увидел заинтересовавшегося зверя — и бросил монету в мою сторону.

Зверь лениво, как бы нехотя метнулся за ней.

В руках соткалась коса — дымный высверк лезвия, тихий звон разрывающихся атомарных связей, стон воздуха. Монета развалилась на две половины. Я сел в кресло — успокаивая разом занывшие связки и мышцы. Зверь, довольно урча от того что перекусил блестяшку, нырнул в глубины кортекса. Напоследок — нечто вроде «пфф».

Половинки монеты упали на пол. Их уже никто не замечал.

Я чувствовал на себе взгляды практически всех присутствующих.

— Что здесь происходит? — с интересом спросил входящий Антон Афанасьевич.

— Егор только что заявил, что угощает мороженым всех желающих, — сказал тот же чуть хрипловатый женский голос. — Невзирая на цену и количество.

Я его уже слышал. Вчера. В столовой — за спиной, через чужие голоса. Тогда не повернулся.

Уставился сейчас.

Татьяна смотрела на меня в пол-оборота. Подмигнула — с тем видом человека, который получил именно то, что хотел и именно тогда, когда хотел.

Генерал подошёл к кафедре и положил две папки. В зале задвигали кресла — присутствующие располагались лицом к выступающему. Антон Афанасьевич нашёл взглядом Евгению, приветственно кивнул. Она вздрогнула — явно подавляя желание вскочить и бежать исполнять обязанности. Из прохода вышел молодой старлей и встал слева за спиной докладчика.

Тюрин обвёл глазами зал — задерживаясь иногда на лицах — и поздоровался. Зал ответил привычным вразнобоем «Здравия желаю, товарищ генерал». Только после этого он открыл папку и взял лист.

— Я уполномочен донести всему персоналу базы приказ о переводе на особое положение.

В зале послышались шепотки. Утихли сами — как только Антон Афанасьевич приподнял руку.

— Во-первых. Весь персонал — одарённые, вольнонаёмные, прикомандированные — принимается на действительную воинскую службу.

Кто-то шумно вдохнул воздух. Не решился прервать.

Я отметил про себя — не просто принимается. Принимается на службу. Это не трудовой договор и не контракт с работодателем. Это другое слово с другим весом. У начальника можно попросить отгул. Командир — отдаёт приказ.

— Формируется штатное расписание, распределяются должности согласно навыкам. Каждому сотруднику будет присвоено воинское звание. О своей должности и присвоенном звании вы узнаете в строевой части.

Речь была спокойной. Он перечислял пункты как сводку о погоде. Узнаете — не получите. Решение уже принято. Они идут не за званием — за информацией о том, что о них уже решили.

— Лица до шестнадцати лет получают звание кадета и старшего кадета, от шестнадцати до восемнадцати — курсанта. На них также распространяются все положения приказа.

— А это как? — наивный вопрос кого-то из детей подвис в воздухе. Кто-то шикнул. Вопрос умер.

— Документы для подписания будут направлены законным представителям.

— А если я не согласен?

Генерал поднял глаза и сфокусировался на оппоненте.

— В этом случае вы получите браслеты постоянного ношения и ограничение свободы передвижения.

Тон был острым как край свежего бумажного листа.

— А если родители ребёнка откажутся?

Провокация. Чистая. Кто-то пытался загнать генерала в угол — показать абсурд, вынудить сказать что-то что можно будет использовать. Тюрин это видел — я видел, что он видит.

— К сожалению, мы будем вынуждены прибегнуть к аналогичным мерам. — Пауза. Оппонент не вернул подачу. — Однако, я рассчитываю, что до этого не дойдёт. Третий пункт повестки даст вам понимание — почему.

Ровно. Без эмоций. Именно это было страшнее крика.

На мгновение он выглядел не как звание и не как функция — как человек который узнал что-то отменяющее все предыдущие договорённости. Потом — снова командир.

— Продолжим. Отменяются любые самостоятельные выходы за пределы комплекса и контакты с внешним миром минуя узлы связи.

— Это беспредел!

Ропот нарастал.

— Ограничения вводятся немедленно. По завершению брифинга необходимо сдать сотовые телефоны, к личной компьютерной технике предоставить доступы специалистам.

Дверь закрылась. Замок. Шпингалет. Цепочка. Швабра под ручку.

Что у нас вообще творится?

Генерал остановил шум коротким резким взглядом — который, казалось, достиг каждого в зале. Неповиновение было подавлено.

Надолго ли.

— Вторым приказом вводится общая трудовая повинность для обладателей дара.

— Мы же и так тренируемся и…

— Каждый маг помимо тренировок обязан по расписанию принимать участие в производственных процессах, требующих применения дара. Подробности расскажет Яков Сергеевич.

Заскрипели кресла — присутствующие оборачивались в нашу сторону.

— Но замечу — он не единственный кто будет руководить процессом. График будет скользящим, в максимально щадящем режиме позволяющем каждому восстановиться после работы.

— Да я вижу, как он восстанавливается. Седина только растёт. — Артём выпалил со злостью — и я почувствовал, как Яков рядом вжался в кресло. — Вы и нас хотите выпить как его? Вам мало что вы одного человека состарили на десяток лет?

Со стороны кресла с Женей послышалось: «Падлюка».

Настя резко дёрнулась — попыталась вскочить. Я придержал. Она вцепилась в руку и осталась на месте.

— Молодой человек, встаньте.

Артём поднялся — нехотя, пытаясь держать браваду. Но мандраж был виден.

— Вам сколько лет?

— Двадцать семь.

— Если вы примените свой дар вкупе с другими коллегами два часа раз в три дня — не на полную силу — сколько это будет в абсолютных цифрах за год? За два?

Молчание.

— Двести сорок рабочих часов. В год.

— Но Яков—

— Яков Сергеевич, молодой человек, сознательно пожертвовал собой…

Температура в зале упала на добрый десяток градусов.

—…чтобы не утопить процесс в согласованиях…

Артём разом потерял всю браваду.

—…и к сожалению, пошёл на этот риск без уведомления кого бы то ни было, приняв всю ответственность на себя…

Настя — ещё секунду назад готовая обрушиться на генерала со всей юношеской горячностью — теперь пожирала глазами Артёма.

—…результатом его самопожертвования стало ускоренное вызревание двухнедельной партии материала которая была бы потеряна.

Я смотрел на это как аналитик — и восхищался конструкцией. Декорации расставлены заранее, выстрел был ожидаем — маги эмоциональны, кто-то бы выстрелил. Артём или кто другой — неважно. Важно, что Тюрин был готов.

Как человек — я молчал. Эмоции нашли своё место и легли на дно. Туда где хранят то что не нужно трогать прямо сейчас.

— Вам должно быть стыдно. — Голос генерала был ровным. — И я искренне желаю, чтобы ни вам, ни кому-либо другому не приходилось идти в дальнейшем на такие жертвы. Надеюсь, что в дальнейшем такие очевидные вещи мне объяснять не придётся.

Тембр голоса Антона Афанасьевича к концу тирады стал ощущаться как угроза — направленная на никого и на всех и каждого. Мне стоило усилий успокоить сердце, застучавшее как мотор мопеда — я снова начал ощущать мир через восприятие Зверя.

Наверное, это было связано с тем что последний и единственный раз в таком состоянии я встречал его в тот день — когда он выговаривал мне прописные истины, а я ослеплённый обидой, желчно и, как мне казалось, остро парировал. Господи, как же я был жалок в этот день. И насколько он был терпелив к моей глупости.

Зверь стряхнул с себя неловкое оцепенение и скрылся в подсознании.

Настя одними глазами спросила: ты чего?

Я успокаивающе сжал её ладонь: всё в порядке.

На Артёма речь тоже возымела действие — бледность постепенно исчезала под проступающими розовеющими пятнами. Он повернулся было к Якову — и наткнулся на взгляд Евгении. Та выглядела истинной фурией. Стушевавшись, упал в кресло и сник.

Отчасти мне было его жалко. Пройдя аналогичный путь я мог с уверенностью сказать — очень больно, когда розовые очки исключительности бьются стёклами внутрь. В то же время культивация самолюбия способна отравить жизнь и близким тоже.

Генерал отпил из стакана воды — своевременно поставленного адъютантом — и продолжил.

— Я благодарен молодому человеку за то, что он взял на себя смелость высказать то, что у вас всех сейчас на уме. Прошу вас не думать, что за искренность и честность я собираюсь карать.

В зале кто-то начал было отвечать — и получил тычок в бок от соседа.

— В то же время прошу учитывать — распоряжения с нынешнего момента носят характер приказов. Их исполнение должно быть беспрекословным, даже если вы в какой-то момент не понимаете глобальных целей и задач.

Зал кивал. Принимая.

— И для того чтобы вам стали понятны причины вводимых изменений — мы несколько позже перейдём к третьей части собрания. А пока готовятся материалы к демонстрации — прошу Якова Сергеевича выступить и объяснить, чем важны те процессы, к которым мы хотим привлечь вас всех.

Геммолог несмело поднялся — и под нарастающие аплодисменты пошёл к кафедре. По мере нарастания оваций он постепенно выпрямлялся и расправлял плечи. К цели подошёл взрослый уверенный мужчина с волевым лицом и цепким взглядом.

Я мельком бросил взгляд на Настю — она что-то шептала Жене. Та прямо расцвела от гордости за своего Мужчину.

— Как вы все знаете, я занимаюсь проектом керамопласта, обладающего рядом свойств, недостижимых без применения дара. Несмотря на конечную стойкость материала, его производство требует приложения силы — чтобы обеспечить устойчивость на микроуровне в процессе формирования.

Яков прокашлялся.

— Вы, конечно, спросите — как манипулировать такими объектами? Проще, чем кажется. Я не занимаюсь тем, что цепляю пинцетом атомы и креплю их на клей.

В зале послышались смешки. Я представил процедуру и тоже улыбнулся.

— Моя задача — представить концепцию материала, его структуру, распределение внутренних нагрузок и спроецировать их на объект.

— То есть вы хотите сказать, что достаточно представить какую я хочу получить вещь — и силой воли я её получу? — спросил Толик.

— Практически. Но перед этим ты должен будешь изучить свойства материала — понять, как размещаются электронные орбитали в молекуле, как одна молекула будет взаимодействовать с другими, как в кристаллах распределяются нагрузки. Нарисовать схемы на компьютере, а лучше и на бумаге.

— Ого. И как нам быть если у меня даже химии в школе не было? А у младших и понимания не будет.

— Пока от обладающих силой нужно будет только подпитывать меня в процессе. Нам поставлена задача — выйти на производство двенадцати-пятнадцати килограммов керамопласта в сутки — чтобы начать перевод всего боевого крыла в новую броню.

— А сколько сейчас?

— До переезда меня хватало на три — три с половиной. В день. Минус отходы.

— Ну, если нас посчитать — четыре смены по два часа как раз и выходит. Дядь Яш, а ты сам выдержишь проводником восемь часов в сутки?

— Мы уже пробовали с коллегами, — с гордостью ответил Яков. — Анастасия, Павел Михайлович, Верочка с радостью откликнулись на стресс-тест. Несколько дней проверяли работу в условиях девятичасовой загрузки.

В зале зашумели — Михалыч был авторитетом.

— Три часа — вполне посильная ноша для здорового одарённого. А я... надеюсь, что кто-то из молодых людей сможет подхватить часть моей работы и вникнуть в процесс.

— Меня пишите на первую же смену, — с твёрдостью в голосе завершил племянник и сел в кресло.

Яков с достоинством кивнул — принимая подачу.

Я пожал руку парню. Тот почему-то засмущался.

В зале снова стали формироваться очаги общения — шум успел подняться серьёзно, когда Яков попросил тишины.

— Если позволите — чуть-чуть проясню, что мы делаем и зачем.

— Первое же применение экзосьюта в бою показало слабые места, но подтвердило возможность практически идеальной защиты от огнестрела и кинетических травм. От сильной направленной магии защититься сложно. Мы перераспределили аккумуляторы, разнесли их, защитили, сделали аварийный сброс.

— Спасибо нашим бойцам — которые в бою нашли наши ошибки по защите от пробоя и деформации элементов.

— Не за что! — Голос и акцент Ильяса трудно было не узнать. — Надеюсь, в следующий раз мы будем только по врагам стрелять.

Дружный хохот в зале подтвердил — историю все уже слышали не раз.

— Я только за экономию патронов, — дежурно ответил Яков.

Вторая волна смеха. Люди сбрасывали напряжение — это был лучший способ.

— Вес брони пришлось поднять, но мы включили в него модифицированный сервопривод — прототип которого носит Алексей.

Задвигались стулья. Повернулись головы. Я помахал рукой — давая выступающему перевести дух.

— А когда можно будет делать броню заменяемой?

— Наверное, никогда. Мы не в X-Com играем — мужскую броню на женщину не наденешь.

— Жаль, конечно.

— Мне тоже. Все элементы выполняются исключительно индивидуально. — Яков вздохнул. В зале разочарованно зашумели. — Но может быть вас порадует что мы подготовили проект полимера, который будет снижать урон от магии. О реальном эффекте говорить рано — но мы планируем насытить арамидные ткани имеющихся бронекостюмов. Это позволит противостоять магу с большими шансами.

— А плохая новость?

Татьяна поднялась с места — спокойно, как встают, когда уже знают, что скажут.

— Побочный эффект — негативная реакция с керамопластом. Экзосьют усилить не сможем.

— Ну и это результат, — сказала магичка. — С таким составом на бронежилете — может, и я смогла бы выйти против того кукольника. Яков — я с тобой даже без приказа.

Я был поражён с каким спокойствием в голосе она говорит о событиях трёхнедельной давности.

Наверное, после брифинга стоит подойти к ней и поговорить. Или нет? Или подождать — пока сама подойдёт?

Слушая голоса, тут и там выныривающие из фонового шума, — я понимал, что сейчас зарождается что-то. Организация. Братство — может быть. Люди получают реальную цель.

Антон Афанасьевич не сразу вернулся к кафедре — прислушивался к гомону. Оглядел зал. Задержался взглядом на втором этаже и чуть заметно кивнул — будто принимая внутреннее решение.

Или смиряясь с ним.

— А сейчас... — пауза повисла в воздухе, как топор в накуренной комнате. — Ещё один вопрос. Иван, Дмитрий, прошу вас.

Со второго этажа послышались резкие шаги. Потом голос Александра — которого я так и не увидел в основном зале — с надрывом заполнил тишину:

— Руки! Какого хрена?!

— Гражданин Сивоконь, вы арестованы по обвинению в измене Родине.

Я не верил своим ушам.

Саша. Арестован.

Быстрый взгляд на Таню — она сидела впереди и сбоку. Вид сжавшегося в комок воробья пробудил что-то нутряное. Зверь недовольно заурчал пока я обводил взглядом зал — пытаясь понять, что происходит.

Взгляд Тюрина был всё ещё устремлён на второй этаж — где под шум борьбы отчётливо щёлкнули наручники. Или всё же браслеты? Дикий вой Александра лишённого магических сил дал понять, что второе.

— Разблокируйте телефон, пожалуйста.

Голосом Антона Афанасьевича можно было резать масло.

— Тут отпечаток, — пробасил тот же голос что объявлял об аресте. — Сейчас.

— Суки, вы ответите. У вас прав нет!

— Уведите арестованного. Телефон разблокировать.

В зале что-то щёлкнуло — не наручники. Что-то в головах. Сдать телефоны. Немедленно. Разблокировать. Саша пользовался своим — пока они все были здесь, пока шёл брифинг, пока Яков рассказывал про керамопласт и броню. Может раньше. Может давно.

Два приказа которые казались отдельными — теперь были одним.

— Предвосхищая вопросы — отмечу. Отчитываться перед вами я не обязан. О результатах расследования будет отдельный приказ по части. Но ошибки, к сожалению, нет.

Зал молчал.

Тишина липким туманом обволакивала — забивалась в уши, становилась физически ощутимой. Хотелось закричать чтобы разбить её. Но я боялся, что звук завязнет — и я растворюсь в ней навсегда.

Предательство.

Мерзкое слово. Отрава, которая воздвигает стены между людьми. Превращает их в параноиков. Плюётся ложью. Заставляет считать и подозревать.

Семена брошены.

Зыбкое ощущение братства, которое только начало прорастать в этом зале — было сметено холодным ветром. Вновь выглянул Зверь. Принюхался. Заскулил.

Вот значит, как оно выглядит изнутри.

Лучше бы не знать.

— Я понимаю, что вам сейчас нелегко. И надеюсь, что следующий доклад поможет вам понять и принять те действия, которые мы предприняли. Юрий — начинайте.

Антон Афанасьевич кивнул и уступил место.

Свет в зале погас. Включился проектор.

На экране — мужчина лет двадцати восьми — тридцати пяти. Холёные черты лица. Что-то в них на подсознательном уровне вызывало отвращение — не сразу, не явно. Как запах который чувствуешь, но не можешь назвать.

— Как вы думаете — кто этот человек?

Адъютант не поздоровался. Сразу в работу.

Тишина отступила. Мысли о предательстве исчезли — во мне проснулся азарт аналитика. Чистый, как будто и не было трёх недель изолятора.

— Какой-нибудь Рокфеллер в молодости?

Перешёптывания по залу.

— Близко, но нет. А если так?

Изображение сменилось — мужчина подписывает кипу документов. Рядом стоящие напоминали нотариусов и управляющих.

— А так?

Рядом с молодым лицом возникло лицо старика — с полным набором возрастных изменений.

— Внебрачный сын Сороса?

— Это было бы неинтересно, — парировал Юрий.

— Сорос в молодости? Нет — фотография явно современная. Клон?

Голос явно принадлежал человеку, не праздно интересующемуся политикой. Балаган начинал просыпаться — адъютант его остановил.

— Сначала факты. За последние полтора месяца зафиксирован ввод в высшие эшелоны власти трастовых фондов и крупных транснациональных корпораций четырёх мужчин в возрасте приблизительно тридцать-сорок лет.

На экране замелькали лица — люди только входящие в возраст зрелости. Рядом с каждым — современная фотография старика и архивное фото того же старика в молодости.

— Все они введены на должности неприметные со стороны и не вызывающие интереса журналистов — которые вместе с тем позволяют блокировать принятие решений по процессам слияния, поглощения и продажи активов. При этом завещания этих стариков были переписаны — и мы думаем, что не только их. Оглашение привязано к неким событиям или срокам — что является нонсенсом для людей такого ранга.

— Эти люди полностью пропали из информационной повестки. А те кто ещё остался — при наличии таких вот заместителей — свели инфошум до минимума. Есть обоснованное подозрение что даже он является предметом манипуляций.

Мысли завертелись — быстро, одна за другой. Зачем клонировать таких людей? Когда начались программы клонирования? О каких-то успехах ничего слышно не было — может именно поэтому? Ускорить взросление невозможно. Или овечка Долли была утечкой — подготовкой общества к демонстрации вот этой программы?

И почему именно сейчас — всё одновременно? Что запускает процесс? Что должно произойти чтобы все эти завещания вскрылись разом?

Яков шикнул.

Я очнулся — оказывается бормотал вслух. Замолчал. Почти пропустил следующие кадры.

— Вводимые во владение люди являются Jack-from-shadow — о них ничего неизвестно, их истории и бэкграунд,, учёба и карьера с большой долей вероятности фальсифицированы.

— Зачем?

— Потому что эти люди, как мы предполагаем с большой долей вероятности, являются омоложенной версией своих оригиналов.

На экран вышли фотографии. Кроме Сороса из стариков я не знал никого — но сходство на первый взгляд выглядело притянутым за уши. При известной доле воображения...

Юрий вывел ещё несколько — рядом с современными фотографиями стояли сделанные лет сорок-пятьдесят назад. Практически идентичные лица. Только на современных глаза были значительно жёстче.

Выстроил в ряд.

Я почти потерял современные фото — так естественно они встали на своё место. В ряду была практически идеальная эволюция. Каждая фотография на своём месте — молодость, зрелость, старость, и снова молодость. Только глаза не менялись. Глаза старели вместе с опытом — и не молодели.

Это было жутко.

— С достаточной уверенностью можно констатировать — на Западе появилась возможность для людей, концентрирующих власть проводить омолаживающие процедуры, откатывающие возраст на пятьдесят и более лет.

— Они кровь пьют?

Детский голос дрожал. Казалось — ребёнок понял гораздо больше сидящих рядом взрослых.

— Пожалуйста, соблюдайте тишину. Рассадите детей так чтобы иметь возможность успокоить их при просмотре. Пожалуйста — не уходите из зала. Вам нужно понимать с чем нам всем придётся иметь дело.

Толик сидел от меня по правую руку.

С одной стороны — пыжился. Нос чуть задран, выражение лица изо всех сил сообщало что он не боится и вообще всё в порядке. С другой — напряжение тела, положение рук, подёргивание колена говорили совершенно другое.

Я не трогал его.

Когда он повернулся — почувствовав мой взгляд — я успокаивающе кивнул. Потом жестом указал на Настю.

Она тоже была как брат.

Лицо парня смягчилось. Стало чуть более естественным. Он понял — бояться не зазорно. Расслабился насколько смог.

Этого пока хватало.

На экране появились кадры — явно с камеры наблюдения. Зернистые, без звука.

В кадре была кушетка посередине комнаты. На ней — привязанный ремнями практически обнажённый молодой человек. Строка субтитров шла внизу ровным казённым шрифтом:

Евгений Ряпушкин, 22 года. Тверь. Пропал без вести 2 апреля 2017 года. Полиция провела оперативно-розыскные мероприятия, из которых следовало что субъект возможно вывезен на территорию Украины.

Две фигуры в халатах подключали капельницы — с каким-то тёмным содержимым. Когда трубки заполнились — в кадр вошли ещё четверо. Рваная походка. Нули. Они стали удерживать руки и ноги — больше касаясь чем фиксируя. Глаза парня закрылись. Рот обмяк.

Один из халатов приложил датчики кардиографа к груди — и покинул кадр.

Вместо него появилась женщина.

Высокая. Худощавая. Кричащая кожа. Лицо и открытые части рук и тела — в следах краски. Волосы собраны в высокую причёску, с которой не покажешься на улице. В руках — два ножа. Хищно выглядящих — но слишком лёгких. Слишком изогнутых. Слишком чистых.

Слишком.

Она мазнула взглядом по камере. Уголки губ вздрогнули.

Это действо было для неё ритуалом. И она знала, что её пишут.

Настя прижалась ко мне — обхватила левую руку двумя руками. Зал замер. Дети нутром понимали, что сейчас произойдёт — шмыгали носами.

Женщина приблизилась.

Ножи в её руках выглядели игрушками. Злыми игрушками.

Она остановилась — взяла паузу. Не для лежащего на кушетке. Для камеры.

Надрез. Не глубокий — кончиком ножа. Но кровь ждала этого стального поцелуя.

Второй. Симметрично. Мужчина не дёрнулся.

Третий. Четвёртый. Темп нарастал.

Каждый новый порез прокладывал новый путь. Рисунок на теле принимал оформленность. Женщина кружила вокруг — что-то шептала, губы шевелились не в фокусе. Шаг. Порез. Два шага — ещё один.

Мрачный танец завораживал. Звал с собой.

Мерзейшая мощь — пришло в голову когда-то прочитанное определение.

Рисунок завершился. Ломаные линии, проведённые кровью — симметричные порезы.

Она пробила кожу на тыльной стороне собственных ладоней. Брызги разлетелись по комнате. Быстро, без раздумий — стряхнула кровь на жертву. Жестом отогнала нулей.

Когда они ушли — мужчина вдохнул. Резко. Истово.

Тело выгнулось дугой. Рывок. Ещё один. Ремни удержали.

К нему пришла Боль.

Слишком поздно.

Рывки становились всё слабее. В какой-то момент он попытался последний раз сделать что-то осознанно — и затих.

Я осознал, что смотрю это не только своими глазами. Зверь видел то же, что и я — но не было ощущения понимания. Не было узнавания. Как будто то, что происходило на экране, находилось за пределами его категорий.

Женщина подошла к голове лежащего — зажала её в ладонях и впилась в губы жаждущим поцелуем. Когда отстранилась — у неё во рту был полупрозрачный чуть вытянутый кристалл. Она вынула его. Облизнула — с эпатажем, в котором проскальзывала настоящая жажда. Подошёл мужчина в халате — протянул открытый футляр. Она бережно уложила кристалл.

Обернулась к камере.

Послала воздушный поцелуй.

В зале заплакал ребёнок.

Я что-то сломал в себе.

Не сразу понял — что. Зверь внутри зарычал. В висках застучала кровь — тревожно, как барабан войны. Ноги онемели. Почему-то вернулось то ощущение неизбывной беззащитности — которое я испытал, когда их дробили.

Настя держала мою ладонь.

Если бы не держала — во мне снова проснулось бы чёрное пламя. Умница — она попыталась приободрить. Но Зверь учуял волнение Одной из Стаи и попытался перехватить контроль. Защищать. Защищать. Защищать — любой ценой, любыми средствами, прямо сейчас.

Чудом удержался на краю человечности.

Зверь не мыслил — он действовал. Для него не было потом. Только сейчас. И мне нужно было успокоиться — вернуть себя — раньше, чем он решит, что ждать больше незачем.

Наш. Свой. Пацан. Такой же как те что сидят в этом зале.

Они его выпили. Неважно как. Неважно кто.

Теперь мы для них не враг — скот. Это не похищение — жатва. И не бой — а наказание скоту, смеющему поднять голову к небу.

Проклятое сознание вернуло кадры омолодившихся. Дало Зверю возможность оценить — запомнить. Эти лица впечатались в подкорку. Все. До последнего. Не давая пощады. И пуще всех — глумливую магичку, которая исполняла данс макабр, зная, что её пишут. Издеваясь над человеком только для того, чтобы наблюдатели не поняли, что и как она сделала.

Тварь.

Зверь завыл. Демонов не бывает. Но бывают люди хуже демонов.

Теперь это личное.

Волна ярости сходила на нет — медленно, неохотно. Поселила где-то внутри ещё одну кляксу. Тёмную. Тяжёлую. Из тех что не рассасываются.

Я повернулся.

Несмотря на приглушённый свет — лица были видны. Искажённые. Задумчивые. Страха почти не было.

Была решимость.

Включили свет. Люди потихоньку расходились — негромко, без суеты. Никто не говорил. Молчание было лучшим помощником и утешителем. Иногда слова только мешают тому, что должно осесть и стать твёрдым.

К нам подошла Татьяна.

Посмотрела мне в глаза — внимательно, без спешки. Я понял, что она ищет. Те отголоски безумия, которые были в глазах омолодившихся упырей с экрана. Проверяла — есть ли. Нет ли.

Нашла.

Не то что искала. Но Зверя.

Узнавание накрыло её — губы мелко задрожали. Она смогла сказать только одно слово:

— Спасибо.

Развернулась. Пошла по коридору — ускоряя шаг. Неожиданно споткнулась.

Мне показалось — о собственную тень.