Глава 21. Сентябрь 2017. Нижегородская область.

Костя постучал в дверь.

Я пришёл к нему 10 минут назад, после того, как согласовал визит к полковнику Коливошко. Зуб уже был готов, успев каким-то образом позавтракать перед всеми. Видимо, всё ещё опасался косых взглядов в больших группах.

Я стоял рядом, но не совсем — на шаг позади, намеренно. Это должен быть его разговор. Его слова. Мысли. Он, конечно, попросил меня идти с ним, и я пошёл, но это должен быть его бой.

Сергей Степанович сидел за столом с бумагами: пара блокнотов, открытая папка, мерцающий коммуникатор — поднял голову, увидел нас обоих, что-то про себя оценил и кивнул на стулья. Мол, берите, садитесь.

Я уступил Косте возможность сесть напротив, сел чуть сбоку.

Сергей убрал бумаги. Знак — не «подождите, закончу», а приглашение к диалогу.

Костя сел ровно. Держал спину. Правую руку положил на колено — не спрятал, не сжал. Просто положил. Я отметил: два пальца уже почти не дрожат.

Почти.

Два.

— Товарищ полковник, — начал он. — Я понимаю, что могу ошибаться. Что моя идея может быть смешной и наивной. Что меня могут высмеять. Но я считаю, что, если промолчу, и окажется, что я был прав — будет хуже.

Костя очень стеснялся. Чуть глотал слова, частил. Пальцы снова подрагивали.

Сергей смотрел на него без выражения. Снова маска нопэрапона. Рабочее лицо — не равнодушие, внимание без реакции, чистый лист — пиши, что хочешь. Ждал.

Зверь заглядывал в глаза. Скучал.

— Мы с Алексеем разговорились про голема. Про бой в особняке, когда… — Костя смутился, но продолжил. Набрал воздуха, успокоился. — Про то, что он был запитан от людей. Но не разовая инициация меня поразила.

Полковник продолжал молчать, я поразился его спокойствию и самоконтролю.

Костя концентрировался на своей идее и говорил уже уверенно, настоящий доклад.

— Меня зацепила трансляция боли и повреждений в другие структуры, в людей и нулей. И я подумал — если развернуть и масштабировать эту логику... То мы, точнее, они получат очень серьёзные возможности…

Он изложил. Чётко, по пунктам — не потому что готовился, а потому что мысль была простая и прямая, и с военной точки зрения эффективна донельзя: большие города, какой-нибудь логистический или складской центр, стандартные двадцатифутовые контейнеры с големами в спящем состоянии, заранее выстроенная симпатическая связь на несколько десятков или даже сотен нулей, одна команда — и хаос одновременно в нескольких точках. Инфраструктура, люди, принимающие решения. Подавить такую атаку без жертв будет очень сложно, если вообще возможно.

Других Михалычей у нас нет.

Когда закончил, в кабинете воцарилась тишина.

Сергей не ответил сразу. Выражение лица не изменилось. Он вращал карандаш между пальцев. Туда. Обратно.

— Откуда нули? — спросил он наконец. Спокойно. Не отказ. Не возражение — уточнение, расчёт.

— Из полученной от Петра информации следует, — взял слово я. — что производство не быстрое, но оно конвейерное, по сути скотофабрика. Наш перебежчик был один из группы, десяток ликвидирован, но их было шестеро выживших в группе. Плюс перехваченные Изобелью.

— Я считал, — сказал Сергей. — Не сходится.

Мы молчали. Костя начал было нервничать, но подавил тремор, сжав кулак.

Я посмотрел на полковника. Он наблюдал за карандашом. Пауза была чуть длиннее, чем нужна для обдумывания новой идеи. Это было сравнение и подсчёт.

— Расход большой, — пояснил он наконец.

— Смотрите: На входе полтора десятка человек, при этом их явно ещё отбирали, отсеивали. Как минимум нужна совместимость по группам крови, причём тотальная, иначе сразу в распыл.

Костя не присутствовал при допросе Петра, поэтому навострил уши, стараясь услышать максимум информации. Сергей обратил внимание, стал говорить чуточку чётче и медленней.

В комнате потеплело.

— Выход, — продолжил полковник, — максимум дюжина. Фактически не больше восьми в среднем. При этом мы сталкивались с группами по пять. Но не исключаю более ранних потерь.

Я параллельно пытался понять к чему клонит Сергей.

— Устраивать хаос, — подытожил он, — слишком накладно. Загрузить мало — мы, уже понимаем, что к чему, и оперативно задавим. Загрузить много — отойдём, перегруппируемся, задавим всё равно, но общая цель не будет достигнута.

— А если цель не хаос? — спросил Костя.

Сергей пристально посмотрел на него. На лице начали проступать контуры интереса.

— Если цель — конкретные люди, лица принимающие решения, — продолжил Костя. — Или конкретный момент — пресс-конференция президента, бизнес-форум. Хаос как прикрытие, а не как самоцель.

— Или демонстрация силы, — сказал я. — Вторым или третьим слоем.

Зверь ощерился.

Полковник взял блокнот.

— Разверни.

— Вспомните июнь две тысячи шестнадцатого. М? Семь городов. Тотальное истребление. От стариков до младенцев. Как Содом и Гоморра. За что?! Вариант сумасшествия высших должностных лиц — не предлагать

— Применение големов, атака на города, многочисленные жертвы… — начал было Костя. Сергей скривился.

— За это настолько непропорциональный ответ? — Алексей прав. — За дюжину глиняных уродцев, которых подавила армия, причем не регуляры и не корпус стражей — басинджи-оплоченцы, просто перестреляв? Пусть и легкой артиллерией.

— Именно. Големы же особо даже инфраструктуры не накрошили. Вспомните — там не города, едва посёлки по нашим меркам. И военные поняли, как с этим бороться.

— Согласен. Ломать там было нечего. — Добавил полковник.

— Именно. Отсюда вопрос: «За что?».

— Потому что смогли? — Присматриваясь ко мне, спросил Сергей, уже, видимо знавший ответ.

— Отличная идея, но — нет!

— Почему? Ведь они же экзистенциальные враги? — Костя попытался подогнать задачу под ответ. Сергей на секунду скривился одной стороной рта.

— Любимые враги! Надёжные враги! — Я поймал лёгкий кураж. — Таких врагов беречь надо. Хороший враг лучше хорошего друга. Друг предаст, а враг — никогда.

— И?..

— И вывод такой. В ходе ликвидации последствий персы наткнулись на то же, на что наткнулись и мы. А владельцы этой дряни пообещали — вы же помните — что так будет с каждым.

— И оснований не верить — не было, — произнёс Сергей, аккуратно поставив карандаш вертикально и затем уронив его.

— Геноцид…

— Мне возмездие — и Аз воздам. — Полковник с тяжёлым взглядом сидел почти неподвижно. — Иронично, что это применилось к авторам фразы…

— Потому что големы - только фасад, они были только верхушкой айсберга — добавил Костя медленно. — Если, а скорее «поскольку», за ними стояло то же, что было в особняке…

— Тогда ответ был пропорционален, — сказал Сергей тихо.

— Тогда ответ был единственным, — поправил я. — Когда ты стремишься остановить не армию, а конвейер смерти — нужно уничтожать конвейер целиком. Не солдат. Не командиров. Всё производство.

— С женщинами, — сказал Костя. — С детьми.

— Да, ребята… Да. Только так, чтобы некому было поднять меч. Чтобы каждый выживший боялся посмотреть в ту сторону. Иначе…

Слово упало в тишину и осталось там лежать. Тяжёлое, как свинец. Думать о том, что «иначе» не хотелось.

Мысли всё равно одолевали.

Сергей снова взял карандаш. Выровнял его параллельно краю стола — аккуратно, без необходимости. Посмотрел на него, переложил на другой край.

Я знал этот жест. Это когда думаешь о том, чего не говоришь. Не хочешь думать даже.

— Выжившие на Каспии, — сказал он наконец.

Мы оба поняли. Кукловоды, ушедшие через подземный, пока горели симпатические связи и рассыпались в пыль их марионетки. И как минимум один из них — големансер.

— Если они выжили, — сказал Сергей, — и если у них есть мотив продолжать, и если то, о чём вы говорите, технически возможно... А сомнений в этом у меня почти не осталось…

Зверь тревожно завыл.

Полковник не закончил. Не потому что не знал конец фразы. Он видел, что мы понимаем.

— Я передам, — сказал он. — Сегодня же. Спасибо.

Посмотрел на свои руки, как будто проверяя чистоту.

— Мы хотели замять вопрос с големом: опасались того, что нам предпишут искать подобные решения. Руки хотели в чистоте сохранить, чистоплюи. — Последнее слово он выпалил с презрением к себе. — Лучше бы — он дёрнул губой, не желая похабничать, — мяли. — И всё же выругался.

Я не видел его таким никогда. Видимо, размышления завели его гораздо дальше. Следовать за ними было страшно.

Сергей Степанович посмотрел на Костю.

— Ты правильно сделал, что пришёл.

Костя кивнул. Коротко. Пальцы правой руки чуть дёрнулись — привычка сжимать кулак, которую он ещё не до конца контролировал. Но я видел — отпускало.

— Усиление проверок на железнодорожных узлах, — продолжил Сергей. — Портовые досмотровые группы. Рентген на таможне. Склады долгосрочного хранения — выборочные проверки. — Он говорил сам с собой, скорее. Фиксировал. — Перепломбировка транзитных грузов.

— Это же вой до небес поднимется?! — Сказал я, понимая, какие стандарты накроются медным тазом.

— Заодно поглядим, кто выть будет вторым-третьим по громкости.

Мы посмотрели на Костю с откровенной гордостью.

— И протоколы реагирования на заявления о пропавших людях. А то очень много в серой зоне остаётся. На местах мышей не ловят.

— Таких протоколов нет, — возразил я.

— Будут.

Сергей взял авторучку. Щёлкнул кнопкой, как будто ставил восклицательный знак, как это делаю испанцы. Пошарил глазами по столу и наклонив голову, вытащил из ящика стола — тот противно скрипнул — блокнот. Начал что-то быстро писать, останавливаясь на секунду, как бы согласовывая слова в предложении.

Мы поднялись. Костя поднимался аккуратно — явно рёбра ещё напоминали о себе, но виду не подал. Держался.

У дверей нас догнала фраза Сергея, не поднимавшего голову от блокнота:

— Старлей.

Костя обернулся. Чуть задрожала губа — не списан!

— Аналитический отдел набирает людей. — Ручка проскрипела по листу бумаги, легла на стол. — Не спеши с ответом.

Дверь за нами закрылась.

В коридоре Костя шёл рядом молча. Внутреннюю тишину — а всё-таки шикарная звукоизоляция получилась — разбавлял скрип моих экзокопыт. Потом сказал — без особой интонации, как бы размышляя:

— А ведь он уже думал об этом.

— Да, Кость. — Он покосился на меня, но понял, что это не попытка обидеть

— Давно?

— Не знаю. Но думал. И не раз.

Костя кивнул. Он понял, что не стал откровением, но его роль — муза для контрразведчика — была неоценима. Он нужен.

Снова.

На развилке, уже попрощавшись, перед тем как идти на терапию он воровато придержался за косяк — на секунду. Думал, я не замечу.

Я сделал вид, что не заметил

Татьяна перехватила меня в коридоре.

— На ловца и зверь… — начал было я, но она только придержала открытую дверь, где уже размещались несколько человек, склонившихся над столом. Лёгкий гул свидетельствовал о напряжённом обсуждении, не исчезнувшем при моём появлении.

— Привет-привет. — Послышались голоса.

Внутри было довольно тесновато. Явно троица изначально из скромности выбрала небольшой кабинет. Сейчас же здесь было людно. Татьяна, Борис и Родион у стола, оба взлохмаченные, помятые. Яков у стола сидит, как человек, который не уверен, остаётся или уходит, перед ним куча бумаг, явно пересмотрены не по одному разу.

Бумаги испещрены как научными записями, так и какими-то изображениями. Пару я узнал — схемы электронных орбиталей для атомов. Ещё пару — догадался, что это то же самое для молекул. Кристаллические структуры. Много стрелочек.

Голова кругом.

Марат появился через минуту — без стука, просто вошёл, кивнул мне. За ним — Вера.

Я вопросительно посмотрел на Татьяну. Она ответила неожиданно жёстким, но усталым взглядом.

— Родион начнёт. Ты помнишь сцену ареста?

Конечно, я помнил. Прошло сколько? Неделя, полторы?

Торговый центр. Ограбляемый ювелирный. Он тогда не ударил как это делают наши — сделал что-то другое, без видимого проявления. Я не понял, что именно.

Кивнул.

— Покажи, — сказала Татьяна Родиону.

Он посмотрел на меня со смешанным чувством вины и облегчения, взял со стола небольшой металлический стержень — кусок арматуры сантиметров десять-двенадцать. Положил на ладонь. Закрыл глаза на секунду.

Арматура начала темнеть. Не от огня — без огня. Изнутри. Металл становился тусклым, матовым, как будто из него уходило что-то, что делало его металлом. Но он не выглядел нагревающимся, просто… «вынули душу»…

Потом стержень лопнул. Лёгкий тихий шелест, не звон, как можно было бы подумать.

Не взорвался. Просто — треснул по длине, очень тихо. Пыхнул небольшим серым пылевым облачком, осел в ладони.

— У нас есть понимание?

— Лучше бы не было, — мрачно выдавил Яков.

— Ускорение энтропийных процессов, — перехватил слово Борис. Не разговор среди равных, доклад на церемонии вручения Нобелевской премии. — Деградация внутрикристаллических межатомных связей. Не рвём их — усиливаем естественный распад. То, что время делает за годы и декады — мы делаем за секунды.

— Без демаскировки, — добавила Татьяна. — Без видимых спецэффектов. Никаких фаерболов, огненных стрел, никаких молний, жестов. Просто — предмет перестаёт работать. Перестаёт быть.

Я смотрел на серый порошок в ладони Родиона. Холодный. Мёртвый. Он довольно быстро побурел, превратившись в мелкую грязную ржавчину.

В голове ещё жил разговор с Сергеем. Иран. Города. Каспий. Люди, перерабатываемые в нулей. Конвейер. Террор.

Вспоминал свои и генеральские слова о балаганных фокусах и шулерах. Вот она твоя магия. Получил? Доволен? Всё теперь не как в кино и играх. Всё теперь по-настоящему. Нравится?

Хотелось завыть вместо Зверя.

А в комнате как будто выключили звук. Я со стороны видел себя и ребят, которые подключили второй обрубок к невесть откуда взявшемуся мультиметру и показывали, как можно возбудить электрический ток.

Затем на подставку на столе воздвигли кусок деревяшки, которую Татьяна зажгла, отвернувшись от стола. Просто запомнив объект.

А теперь — вот это.

Я продышался. Реальность возвращалась в нормальный ритм.

На диване Марат сидел с ошарашенной Верой и гладил её по голове. У девочки на лице были слёзы.

Я сделал пару шагов и протянул ей руку. Она дёрнулась как от удара током.

— Они за ручки держались. — Её ассоциативное мышление для описания того, что видит внутренним взором иногда смешило, но чаще пугало. — А Родя сказал им бросить. Они старались, но не могли не послушаться.

В тишине было слышно как отвисают челюсти.

На Якова было больно смотреть. Этот результат настолько противоречил его работам, что был не просто вызовом, а антагонизмом его существования как мага.

— Вера, — вкрадчиво попробовал Борис перевести тему. — А как ты видишь дядю Лёшу с косой и с его тёмным пламенем?

Девочка чуть оживилась.

— Дядя Лёша, а включи косу?!

Меньше всего мне хотелось это делать, но куда денешься. Я попросил всех освободить пространство. И всё равно чуток не угадал, срезав кончиком лезвия уголок стола.

— Дядя Лёша как ножом делит! У него ручки сами бросают и снова сцепляются с другими…

— Связи, — сказал Марат. — Ты на части режешь и новые формируются на освободившемся месте. А там – окончательное разрушение.

— Да. — Она подумала. — А когда чёрная перчатка у дяди Лёши — огонь их в прозрачный дым превращает. Они не умирают, а превращаются.

— В энергию? — Как-то на автопилоте спросил я.

— Не совсем, похоже, что чёрное пламя — катализатор протонного распада. — Заметил Яков. — Ты возгоняешь барионы в кварк-глюонную плазму. И она конденсируется затем в другие виды материи и энергии. — Я понял едва четверть сказанного и решил, что приду к нему с пивом и судаком, как только удастся вырваться из этого судьбокрута. За объяснением… И не только.

Марат извиняющимся жестом пожал плечами.

— Мне больно смотреть на твои руки. Вокруг них сам воздух сгорает, когда ты из себя выходишь.

Я кивнул. Идея была понятна, как и отличия.

И главное — я это нёс на себе, а не транслировал в мир.

Я упал на свободный стул.

— Ребят. Я так понимаю, что вы исследовали возможности Родиона, и смогли понять, как работают ваши?

Таня среагировала первой, отводя от ассоциаций, навеянных Верой.

— Угу. И, если ты помнишь, у меня тоже были «проблески».

— Их не забудешь.

— Не грузи. Так вот, когда Родион показал, что происходит, я поняла, что это очень похоже на мои прорывы, позвала Борю, хотела ещё Артёма, но он в твою племяшку вцепился — не оторвёшь. — Почему-то я почувствовал какой-то укол ревности. — И мы поэкспериментировали, покрутили что и как, и добились промежуточных результатов. Слабеньких, но воспроизводимых.

— А потом притащили меня. — Мрачности Якова мог бы позавидовать какой-нибудь Бэтмен. — И всё, что я делаю, извратили в один день. Развернули на сто восемьдесят.

Я вспомнил его слова про «убеждаю, показываю, как будет лучше». И наложил на «приказы и требования». Да. Не позавидуешь.

Таня, однако, пессимизма не разделяла.

— Мы установили, что моя способность поджечь объект целиком или частично — это нечто вроде передачи атомам энергии, в виде проекции воли. — Она получала удовольствие от понимания процесса. — Только теперь можно концентрироваться не в виде зримых образов, а без посреднических механизмов.

— По сути, Лёш, — у геммолога было научное объяснение, — коллеги либо увеличивают амплитуду колебательных процессов, либо упорядочивают движение электронов, если это возможно, увеличивая разность потенциалов между участками объекта.

— Или уменьшая, — вмешался Борис, довольный тем, что может на равных спорить.

Яков устало вздохнул.

— Или уменьшая…

— …даже в разрыв.

— Даже так? — Напрягся Яков.

— Да, я думал о разных вариантах. Таня тоже сможет пламя погасить.

Я слушал их и понимал, что мы подошли к какому-то порогу. И если его можно переступить, то…

— Масштабируется? — Вопрос сам собой возник в голове.

— Теоретически — да, —Таня напомнила о сгоревших мишенях.

— Сильно зависит от объёма и плотности структуры. — Бориса было не остановить. — Эмоциональной накачки. Структуры объекта. Кристалл проще аморфной. Органика...

Он замолчал на полуслове.

Осознание навалилось оползнем. В комнате что-то изменилось. Не звук — температура разговора. Стало зябко. Как будто в доме выбили окна, а за окном — вьюга.

— Живая ткань, — повторил Родион тихо. — Да. — И тут же встрепенулся. Но я никогда… — Осёкся. С благоговейным страхом посмотрел на меня. — Прости…

Татьяна смотрела в окно. Борис — в свои записи. Яков раскачивался на стуле из стороны в сторону, замирая на двух ножках.

Вера сидела как мышка. Слёзы высохли, но дорожки от них остались на лице.

Никто не продолжил.

Марат медленно сел на диван рядом с Верой. Посмотрел на меня. Потом на ребят.

— В спорте, —он тренер, он знает, как там, — есть одно правило. Негласное. Нельзя выигрывать так, чтобы противник не мог встать. — Его тон был ровным, но хотелось вобрать голову в плечи. — Не потому что жалко. Потому что, если сможешь — значит, ты перешёл черту, потерял человечность. И обратно уже не перейдёшь. Не все понимают.

— Это же спорт, — Борис. Не грубит, спорит, не может иначе. Факт, все понимают.

— Это принцип, — Марат настаивал. — Спорт его сформулировал, потому что там на глазах у всех. В жизни его не видно, размазано по людям. Но он есть… Должен быть.

— А если противник не встаёт в любом случае? — Родион. Молод. Ярок. Горяч. — Если нули и так мертвы внутри. Что меняет метод?

— Метод меняет тебя, — ударил наотмашь Марат.

Зверь подскочил, критически оглядел меня. Принюхался. Не заметил ничего на его взгляд интересного. Лёг.

— Одно дело его коса, — Яков смотрел на меня. — Алексей бьёт, враг падает. Это честно. Это видно. Это — сделал он. — Молчание в комнате можно было резать. — Другое дело — вскипятить кровь в жилах. Втихую. Невидимкой. — Таня закрыла лицо руками. — Человек умирает изнутри, и никто не знает почему, и ты стоишь рядом и смотришь. И нет шанса ответить или избежать. Это не kill. Это murder.

Разницу понял каждый, несмотря на родной русский. Словно Яков вкопал пограничные столбы и прибил к ним таблички.

Борис не хотел уступать.

— Вопрос не в том, что мы делаем, вопрос — как! Что коса, что энтропия — это всё оружие.

— Яд — тоже оружие. — Устало махнул рукой Яков.

— И пуля… — Поддержал Бориса Родион.

— …на дуэли, — сбил его на взлёте Марат. — Наёмный убийца, стрелявший в Тюрина. Как вам?

Я представил репортёра, задающего вопрос на пресс-конференции, а под камерами корчатся люди, которым заглушили активность нервной системы…

В руках замерцала коса.

Подавил эмоции. Вздохнул.

Борис тягостно молчал. Осознавал.

Вера слезла с дивана, подошла ко мне, ухватилась за армированный экзоскелет, и, подпрыгнув, уселась на колени — сама непосредственность. Я погладил её по голове, и она вжалась в плечо лицом. Шмыгнула носом.

— А вы дистанцию работы проверяли? — почему-то эта мысль никому не пришла в голову.

— Проверяли. Может быть, нужны тренировки, может быть нужно больше энергии — меня так никому и не получилось накачать, — Таня взяла на себя ответственность. — Но даже я не смогла повторить свой трюк с тем бойцом.

— Да, у неё до двадцати метров, у меня около пятнадцати. Родиону приходится вообще врукопашную подходить. — Борис вернулся к цифрам и показателям. — На самом деле — очень тяжело держать в голове эту заумь. Как будто всё, что мы знаем о физике микромира — ересь, а на деле всё не так.

Яков подтвердил.

— Тут не сила важна, а фокус, концентрация. Понимание и чёткое представление, что ты хочешь с чем сделать. Я — как вы знаете — очень слабый маг. И всё, что я добился — это именно усидчивость и глубокое понимание.

Я подумал о себе. Своей косе. Ведь, казалось бы — отцепи её от древка, раз это проекция психоэмоционального состояния. Но от одной мысли представить лезвие без «крепления» разнылись виски.

— Дядя Лёша, — Слова девочки приковали взгляды в комнате. — Ты не рви себя. Не надо.

Я похолодел. Вот, значит, как меня воспринимает Вера. Это не просто коса, это часть меня?

Объяснять смысл её фразы не хотелось. Да и как. Пришлось пожать плечами и сказать ей одними губами «Спасибо». Она кивнула с очень серьёзным видом.

— А если кто-то плохой узнает про это? — тут же переключилась неугомонная. Это было особенно страшно. Будто в ней живут несколько личностей и периодически вырываются на поверхность. — Про то, что можно так делать?

За меня ответил Яков.

— Уже знает. Не может не знать.

Все посмотрели на него.

— Или вот-вот узнает, — перехватил я внимание, потому что магу стало прямо не по себе. — Это не вопрос. Если что-то возможно — кто-то это воплотит. Независимо от нас. Независимо от того, разрешим мы это использовать или нет. — Я помолчал. — Дело не в использовании.

— Кто первый и с какими правилами… — завершила за меня Татьяна. Я кивнул.

— А у нас есть правила? — спросила Вера.

Тихо… Громче выстрела…

Марат посмотрел на неё. Потом на меня.

— Хороший вопрос, — сказал он.

— Единственный вопрос, — поправил я.

Борис сгрёб бумаги на столе. Медленно, без лишних движений. Как убирают что-то, что нужно отложить и подумать, прежде чем достать снова. Потому что если не думать, то иначе зачем это всё?..

Татьяна встала, прошлась по кабинету. Девять шагов от окна до двери. Девять обратно.

— Мы не решим это сегодня.

Ровный голос звучал как звучит приговор.

— Но я хочу, чтобы вы понимали — это уже есть. Даже если только в нас троих. Родион сделал это по глупости. — Парень стушевался, опустил глаза. — Я — по службе и от желания спасти, защитить. — Она смотрела прямо, без вызова. — Борис — из научного любопытства и ради верификации. — Маг кивнул, сбивая бумаги в стопку. — Устрани нас — всплывёт ещё где-то. И хорошо, если под контролем.

Я шумно сглотнул, но меня перебил Марат.

— Вы... Мы открыли ящик Пандоры.

— Нет, Марат. — Мне не давала покоя одна мысль, и наконец я мог её выразить. — Ящик открылся давно. Сейчас мы смотрим в него, запускаем руки и берём то, что из него нам подают. А сколько ещё и чего там осталось…

Вера подтянула ноги к груди. Обхватила руками. Маленькая фигурка на коленях у калеки.

— Дядя Лёша.

— Что, Верунчик?

— У вас у всех сейчас страшно внутри, — она сидела неподвижно. — Я вижу. — Её слова заставили забиться сердце. — Когда страшно — значит, понимают.

Отвечать было нечего.

За окном заканчивался сентябрь. Дождь закончился ещё ночью, но ветер не утих и теперь тонко подвывал, затаскивая сквозняком влажность и промозглость.

Марат подошёл к нам, положил руку на плечо Веры — легко, на секунду. Она не отстранилась. Только подняла голову.

Я получил возможность — вот так вот рядом посмотреть на них обоих. Они были очень похоже. Оба видели что-то недостижимое. Она постоянно, он — когда старался. Сейчас они смотрели в одном направлении, как будто помогая друг дружке.

Я встал, передал девочку магу.

— Тюрин должен знать, не как угрозу. Как возможность, у которой нет правил. Это его уровень.

Татьяна кивнула.

— Я напишу подробный рапорт.

— Мы напишем, — поправил Родион. Он рос над собой. Ещё не принявший присягу, он принял правила не умом, душой.

Она посмотрела на него. Что-то коротко мелькнуло в её лице — не благодарность, что-то другое. Принятие, может быть.

— Мы напишем, — согласилась она.

Я вышел в коридор.

Зверь шёл рядом молча.

Сегодня был длинный день — и он только начался. Сергей, угрозы, масштабы. Серо-бурая ржа, кипящая кровь. Вера с её «когда страшно — значит, понимают».

Кто первый и какие правила установит?

Или правила не нужны?