Глава 1. Май 2017. Ейск. Юг РФ.

Бам!

Шайба пролетела в нескольких сантиметрах над сеткой и ударила в деревянный щит. Я досадно чертыхнулся.

Руки подрагивали. Не сильно — просто тот противный мелкий тремор, который бывает после вчерашнего и который никуда не девается до второй половины дня, сколько ни тренируйся. Добавка была лишней. Впрочем, это всегда так. Впрочем, я всегда так думаю — после.

Майское утро лежало на дворе спокойно и без затей. Солнце уже поднялось достаточно, чтобы прогреть черепицу на сарае и вытащить из земли запах прошлогодней листвы из-под абрикоса. С моря тянул ветер — лёгкий, солёный, тот самый, который ейские старожилы не замечают, а приезжие первые три дня не могут надышаться. Мешок со скошенной вчера травой у стены качнулся и замер.

Хорошее утро. Ничем не примечательное. Таких у меня было несколько сотен подряд — и это было именно то, чего я хотел. Ничем не примечательных.

Бам! Следующий удар попал точно в створ. На табло высветилось: 145.3 км/ч.

Неплохо. Но я могу лучше. Руки бы только слушались.

Тренажёр обошёлся недёшево, но я почти не жалел. Летом шайбу не покатаешь, зато метать — пожалуйста. А зимой, при желании, можно было наморозить дорожку и отрабатывать скользящие. Руки помнили клюшку лучше, чем что-либо ещё. Лучше, чем клавиатуру. Лучше, чем пистолет. Лучше, чем костыли — хотя с костылями было дольше.

Бам! Снова мимо.

— Соседи будут довольны, да? — раздался ехидный голос из-за спины. — Чего не спится?

— А ты время видела? Одиннадцатый час.

Я не обернулся. Знал, что увижу: растрёпанная, в мятой футболке, с отпечатком подушки на щеке — и при этом уже с той интонацией, которая означала: я проснулась, я в порядке, а ты нет, и мы сейчас об этом поговорим.

— Да ладно, я ж не могла столько продрыхнуть, — Настя прервалась на короткую икоту, с достоинством её подавила. — Ой. Могла. Но это тебя не извиняет.

Я опёрся на клюшку и повернулся.

Она стояла у порога веранды — босая, щурясь от солнца, с кружкой в руке. Кофе, судя по запаху. Мой кофе, судя по всему.

— Соседи разъехались, — сказал я. — Так что можешь хоть Prodigy включить на полную, хоть Бабкину.

Она прыснула — против воли, это было видно — и подошла ближе.

— Как ноги? Вчера не спросила, как-то не к месту было.

Вот оно. Я зло усмехнулся и наклонился — задрал штанины до колена.

— По-прежнему две.

— Тебе не идёт, — она вернула мне подачу без паузы. — Я спрашиваю: есть прогресс, нет ухудшения?

— Ты на врача учишься. Какой прогресс? Новые семь сантиметров не нарастут, болты и спицы не рассосутся. Ухудшение одно — погоду предсказываю лучше метцентра. Но это не новость.

Она обиделась. Не показала — но я знал, как это выглядит: чуть поджатые губы, взгляд чуть в сторону, пауза в полсекунды дольше обычной.

— Я с тобой по-человечески, а ты в бочку. Вчера зачем Татьяне гадостей наговорил? Она мне на пьяную голову всё высказала, тошно стало.

— А на кой ты меня замуж пытаешься отдать, как девку перезревшую? — я почувствовал, что распаляюсь, и не стал останавливаться. — Который год с этой идеей носишься? Как будто я инвалид совсем и себя обслужить не могу. Как будто я просил меня осчастливить.

— Да, инвалид! — она не повысила голос — просто припечатала, тихо и точно. — Моральный. Ты со своим саможалением такого урода включаешь, что хочется на месте расстрелять.

— Давай-давай. — Я размахивал руками и слышал себя со стороны, и мне это не нравилось, но остановиться было сложнее, чем продолжать. — Это же я человека подставил. Это же я себе ноги дробил. И ждал, пока козлы спросят всё, что им надо, слушая мои вопли.

— Остынь. — Она демонстративно сплюнула. — Ноешь как баба. Ты себя позиционировал как циника и стоика — и что? Как только этот цинизм в твою сторону повернулся — всё, стоицизм трубочкой скрутил?

— Я простой аналитик был. Не оперативник, не спецназовец. Офисный планктон.

Она сплюнула ещё раз. Молча. Это было хуже слов.

— Не «аналитик». Офицер федеральной службы безопасности. Офицер. Присягу давал. Тебя вытащили. Вылечили.

— Вылечили. — Голос сорвался на фальцет, я не успел удержать. — Укоротили на девять сантиметров одну ногу и на два — другую. Это вылечили?

— Не отрезали. Собрали что могли. Дали пенсию. Оставили в штате.

Она говорила короткими фразами — как гвозди вбивала. Без злости, без жалости. Просто факты, один за другим, и каждый попадал точно туда, куда целился. Несмотря на двенадцать лет разницы в мою пользу — это были слова взрослого человека. В противовес моим.

Я должен был остановиться. Знал это. И не остановился.

— Да в задницу этот штат. Чтобы все ходили и жалели? Чтобы я начальству в глаза смотрел после всего? Чтобы постоянно зубы от боли сжимать у всех на виду?

Настя смотрела на меня. Холодно. Как смотрят на что-то, о чём уже всё решили, но ещё не произнесли вслух.

— Люди и хуже страдают, — сказала она наконец. — Только у них таких условий нет, как у тебя. Ты уже достал родителей, упиваясь страданиями. Тебе кажется — ты как герои Достоевского. Большое мрачное страдание. А на деле — как герои Чехова. Мелкие жалкие душонки, достойные презрения.

Пауза.

— Подумай об этом, Лёшенька.

Последнее слово прозвучало как выстрел. Как приговор. Никогда ещё собственное имя не внушало такое презрение к себе самому.

Лёшенька.

Она развернулась и ушла в дом. Не хлопнула дверью — просто закрыла её за собой. Это было хуже.

Я отвернулся и опустился на мешок с травой.

Ветер качнул листву на абрикосе. Где-то за забором проехал велосипед — звякнул звонком, удалился. Утро продолжалось, совершенно не интересуясь тем, что здесь только что произошло.

Настя была права. Это было противно признавать — но она была права.

Пять лет назад Контора разыграла меня втёмную. Подбросила информацию, которую я не мог не передать по инстанции — и утечка при «перебрасывании» позволила найти крота. Но вместе с тем привлекла внимание и к самому факту её обнаружения. Меня взяли на подходах к служебной квартире. Пытали там же — дробя ноги, выясняя каналы. Оперативники появились под занавес, когда поняли, что конкуренты задают вопросы, о которых наши не знали. Или знали, но хотели подтверждения. Я так и не узнал — не того полёта птица.

Меня подлатали. Дали цацку. Положили пенсию. Предложили продолжить с повышением.

Я плюнул в протянутую руку.

Это казалось правильным тогда. Сейчас я иногда думал: а что, собственно, я доказал? Кому? Злость и обида — плохие советчики, это я знал. Знал — и всё равно послушался.

Устроился в банк. Выучился тому, чего не умел. Деньги были, времени хватало. Растил Настю — финансово, в основном, но хоть что-то. Построил себе маленький правильный мир: двор, тренажёр, клюшка, шайба, прогноз погоды по ноющим костям.

Год назад Контора приходила снова. Предлагала место в новой структуре — по магии, по чертовщине, по всему тому, что лезло изо всех щелей последние месяцы. Я отказался.

Наверное, зря.

Магия стала слишком заметна, чтобы её игнорировать. Преступления с применением — в США, в Белуджистане, под Вологдой. Цейлонский экстремист, остановивший Ганг телекинезом и требовавший освободить своих. Подросток с огненным кольцом на складе боеприпасов, которого догнал и ранил часовой. События сыпались бессистемно, сумасшедше, без логики и контроля.

Как будто кто-то открыл ящик Пандоры — и его дары прилипают к тем, кому и без того плохо жить в этом мире.

Я жалел, что отказался. Попытки разобраться в теме самому натыкались на такой вал информации — достоверной, фальшивой, перемешанной — что в одиночку было не разгрести.

Взрослый мужик. Сижу на мешке с травой. Веду себя как тряпка.

Надо встать. Зайти домой. Помириться с Настей — как умею, криво, но попробовать.

Я опёрся на клюшку.

Скрипнула дверь веранды. Настя вышла — молча, с той же кружкой, встала у парапета боком ко мне. Не уходит. Но и не оборачивается. Мы оба знали эту позицию — ни мир, ни война, просто воздух между двумя людьми, которым надо остыть.

Свистнувший на миг ветер вытащил занавеску из форточки. Смешная деталь, подмеченная умным дураком. Где-то за забором звякнул велосипедный звонок — удалился, стих.

В калитку кто-то ломился.

— Кто там? — крикнула Настя, опередив меня.

И осеклась.

Я впервые в жизни увидел воплощение литературного штампа «она побледнела» — не метафору, а буквально: как будто кто-то убрал из лица весь цвет разом.

Через забор по очереди перепрыгнули три человека. Один белый, лет сорока, слегка пухловатый — из тех, кого в очереди в магазине принимаешь за уставшего отца семейства и не смотришь второй раз. Двое помоложе, похудее, с лицами, которые в другом контексте сошли бы за сезонных рабочих. Непохожие друг на друга.

Ветер стих.

Вот так — просто стих, как будто выключили. Листва на абрикосе перестала шелестеть. Мешок с травой больше не качался.

Что-то в них было не так. Не внешность — что-то другое, в том, как они двигались. Я смотрел и не мог сразу поймать, что именно. Через несколько секунд поймал.

Рваность. Как будто на плёнку записали цикл в два-три шага, но до конца не синхронизировали. Тело шло, но не совсем туда, куда должно было. Голова не поворачивалась, когда нога делала шаг. Руки не качались в такт.

Незваные гости молча, без единого слова двигались к Насте. Она застыла у порога веранды — как икеевская кукла, в неестественной позе, будто кто-то снаружи удерживал её на месте.

— Вы кто такие? — не нашёл я лучшего вопроса. — Что вам здесь нужно?

Мужчины не отзывались.

Настя взмахнула рукой. С едва слышным звоном от неё протянулась тонкая голубоватая полоса — прямо в пухляша.

«Ух ты, а чего это мы по дому с тазером ходим», — успел подумать я.

Мужчина дёрнулся. Остановился. На рубашке появилось пятнышко пламени, обугленная окружность расползалась от центра. Пахнуло горящей органикой — неприятно, сладковато, не так, как горит ткань.

Настя пятилась. Медленно, едва переставляя ноги — видимо, шокер перезаряжался. Потом завизжала — так, что что-то древнее в подкорке немедленно откликнулось: беги, прячься, это опасно.

Двадцать метров. Для меня — как до Москвы.

Я застыл в каком-то вязком сиропе и пытался соображать. Бежать невозможно — без ботинок с высокой подошвой каждый шаг это лотерея, упасть или не упасть. Калека. Что я вообще могу сделать.

Ненависть пришла сама — к себе, к ногам, к бессилию, к этому двору, к этому дню. Чёрная, без дна, без берегов. И не думая головой, я подхватил шайбу мыском клюшки и отправил её.

«Сдохни, сволочь», — неслось вслед чёрному куску резины.

С тихим хрустом шайба вошла слева между шеей и черепом. Голова дёрнулась под неестественным углом. Тело конвульсивно дёрнулось и завалилось.

Я стоял и смотрел.

Руки ещё держали клюшку. В ушах стоял тот хруст — тихий, почти деликатный для того, что он означал. Пятнадцать метров. Движущийся объект. Я никогда в жизни так не бил — ни на тренировке, ни в игре, ни в ярости.

«Охренеть», — сказало что-то внутри. — «Скажи кому — не поверят».

Я и сам не верил. Но времени на это не было.

Третий не отреагировал никак. Ни на упавшего напарника, ни на второго, который всё ещё стоял с обугленной рубашкой. Та же рваная походка, то же направление — к Насте, которая споткнулась и уселась пятой точкой на ступеньку веранды, и теперь смотрела на приближающегося мужчину с видом человека, который понимает всё и не может сделать ничего.

Я двинулся.

Путь через двор выглядел, наверное, как Паниковский за автомобилем — прыжки, ужимки, клюшка в роли третьей ноги. Не бег спасателя. Но двигался.

Настя что-то бормотала — я услышал уже рядом. На губах — кровавая слюна. Мужчина вцепился в её руки и пытался поднять.

Я попытался его оттолкнуть. Уткнулся в стальной канат — не мышцы, что-то плотнее, упругое, как железная бочка под давлением. Клюшкой в бок — тот же результат. Нападавший не повернул головы. Не почувствовал. Или почувствовал — и это ничего не изменило, что было хуже.

Настины руки обвисли.

Лицо стало пустым.

Что-то во мне щёлкнуло — не мысль, не решение. Просто — щёлкнуло.

С диким рёвом, которого я сам не ожидал от себя, я перехватил клюшку двумя руками и размахнулся по широкой дуге — сзади-сбоку, ребром, со всего размаху, чуть пониже груди. Не чтобы убить. Оттолкнуть. Хотя бы оттащить. Хотя бы на секунду.

Чёрная злость вела руки.

В какой-то момент — я не смог бы сказать в какой именно, это произошло между двумя ударами сердца — мне показалось, что перо клюшки изменилось. Удлинилось. Истончилось. Стало чем-то другим.

Косой.

Я успел подумать: бред. Галлюцинация. Адреналин.

А потом клюшка прошла насквозь.

Не через сопротивление — через воздух. Именно так: как будто там не было ничего, кроме воздуха. Инерция развернула меня на левой ноге — я не удержался, упал, выставив руку.

Из-под руки наблюдал, как на дорожку сползает верхняя часть туловища. Медленно, почти аккуратно. Нижняя упала через пару секунд.

Руки мужчины ещё тянулись к Насте. Рефлекс. Или то, что от него осталось.

Лицо не выражало ничего. Ни боли, ни страха, ни удивления. Преддверие смерти — и пустота. Как будто там, внутри, уже давно никого не было, и тело просто ещё не получило сообщение.

Через несколько долгих ударов сердца всё было кончено.

Ветер вернулся.

Тихо, почти виновато — как возвращается звук после выстрела. Качнул листву на абрикосе. Прошёлся по скошенной траве в мешке. Принёс запах соли и прогретой черепицы — тот самый, майский, ейский, совершенно не интересующийся тем, что здесь только что произошло.

Со смертью незваного гостя наваждение, державшее мою племянницу, отпустило её. Девушка открыла глаза.

Где-то за забором звякнул велосипедный звонок. Майский полдень продолжался — как ни в чём не бывало, с запахом скошенной травы из мешка, на котором я сидел полчаса назад, с гудением шмеля над клумбой у веранды, с далёким голосом соседки, зовущей кого-то обедать. Солнце стояло в зените и грело затылок честно, по-южному, без скидок.

А у моих ног кристаллизовалась лужа того, что не было кровью.

— Всё кончилось? — неуверенно спросила Настя.

Я попытался встать. Мышцы ответили холодцом — не болью, хуже: равнодушием, полным отсутствием намерения слушаться. Волна слабости прошла от кистей до плеч и обратно лёгким противным тремором. Я отбросил попытку.

На тыльной стороне правой руки вздулась вена — синяя, отчётливая, как будто тело решило напомнить: живой, между прочим. Сердце билось. Немного быстрее, чем следовало, но билось.

Клюшку я всё ещё держал. Не заметил, что держу.

— Что «всё»? — спросил я.

Её взгляд скользнул вниз — на бурую лужу, на обрубки — и девушку вырвало с жёлчью. Резко, без предупреждения. Я успел подняться на четвереньки и придержать ей голову — ноги не слушались, но руки уже вспомнили, что умеют.

Шмель над клумбой не остановился. Соседка снова позвала — громче.

Настя выпрямилась. Вытерла рот футболкой. На губе осталась тонкая тёмная корка — она не заметила. Я заметил, но промолчал.

— Прости, — сказала она. Смотрела в землю. — Это ты его так?

— Угу.

— Чем?

Тон был прокурорский. Я удивился бы — если бы не был занят попыткой понять, почему у меня не дрожат колени. По всем правилам должны были. По всем правилам я должен был сейчас сидеть и трястись. Но тело вело себя странно — как после хорошей тренировки. Гудит, но держит.

— Клюшкой. Лезвием.

— А второго?

— Шайбой.

Она подняла глаза. Округлила — нефигурально.

— С пятнадцати метров. По движущемуся объекту. — Пригляделась к телу у забора. Помолчала. — Ты ему черепушку оторвал от шеи.

Констатация. Как сверяла с внутренним списком и нашла совпадение.

— Угу.

— Как?

Я не знал. Это было хуже всего — не знать, и чувствовать, что ответ где-то внутри, но не там, где слова.

— Настя. — Дождался, пока посмотрит. — Почему бы тебе самой не сказать, кто они такие, почему вломились таким образом, куда делся твой шокер и почему кровь этого урода кристаллизуется вместо того, чтобы сворачиваться?

Она молчала. Раз. Два.

— Какой цвет? — спросила наконец.

— Не придуряйся. Я за свою жизнь десяток кабанов заколол и разделал. Знаю, как выглядит кровь млекопитающих.

Я услышал, что повышаю голос — только когда она поморщилась.

Пауза.

Где-то далеко, за несколькими кварталами, взвизгнули тормоза. Велосипедный звонок прозвенел ещё раз — удаляясь. Соседка замолчала. Обычный майский полдень продолжал идти своим ходом, совершенно не интересуясь тем, что здесь только что произошло.

— Ок, — сказала Настя.

Она так и сидела на земле — и, кажется, вставать не собиралась. Поправила волосы. Кашлянула. Собралась — я видел, как это происходит: вот она только что была девчонкой, которую вырвало от страха, а вот уже человек, у которого есть что сказать.

— Я — маг. Ты, судя по тому, каким образом завалил эту пару — тоже.

Я открыл рот.

— Молчи. Дай договорить.

Я закрыл.

— Моя инициация — чуть больше года назад. Контора заметила, взяла на карандаш. Так со всеми. — Лёгкая запинка. — Тебя тогда звали по моей просьбе. Но ты слишком упивался обидками, и я получила свою минуту позора, когда Антон Афанасьевич...

Я вздрогнул. Не смог не вздрогнуть.

— Именно. — В кивке не было злорадства. Только усталость. — Он объяснил, почему моя попытка была обречена. Описал тебя настолько точно, что мне было не по себе.

— А он не описал, что именно с его подачи проводили ту операцию?

— Описал. Но я сейчас не об этом.

Она потёрла висок. На виске — тонкая полоска пота, волосы чуть прилипли. Майское солнце работало честно, невзирая на обстоятельства.

— Контора собирает людей не только чтобы изучать. Ещё для защиты. У американцев с магами на службе хуже, чем у нас. Почему — отдельный разговор. Но механизм подавления и похищения у них хорошо отработан.

— М-м.

— Вот эти, — она кивнула в сторону тел, не глядя, — результат обработки. Магия плюс биохимия. Психика ломается как при вудуистском зомбировании — управляют ими именно они. Вудуисты умеют считывать слепок ауры. Не фио, не паспорт — именно ауру. Того, кто пройдёт инициацию.

— Из другого полушария?

— Нет. Катаются по стране, ловят эманации. Наши иногда перехватывают. Чаще нет.

— Но вудуисты же...

— Не будь расистом, — она отмахнулась. — Там сейчас кого только нет.

Она наконец посмотрела на тела. Прямо. Без брезгливости — с усилием, как смотрят на то, что обязан видеть.

— Мы называем их нулями. Для борьбы с магами. К магии малочувствительны — кожа, кости, биохимия изменены. Плюс подавляют на близком расстоянии.

Я слушал и смотрел на свои руки. Кожа, кости, биохимия. А помнил одно — как не было ничего. Совсем. Как будто махнул в воздух, а не в человека. Ни рёбер, ни мышц, ни того упругого сопротивления, которое бывает, когда бьёшь во что-то живое.

Живое.

Я посмотрел на обрубки.

— Они вообще были живыми? — спросил я. Не её. Себя.

Настя помолчала.

— Наполовину, — сказала она. — Примерно.

Наполовину. Я убил что-то живое наполовину. Это должно было звучать легче. Не звучало.

— Но ты же не новичок, — сказал я, возвращаясь. — И ты смогла убить одного.

— Не знаю, как хватило сил. — Тяжёлый выдох. — Наверное, слишком была взведена. Возможности мага — от эмоциональной накачки. Нашей перепалки хватило на один удар. — Она помолчала. — А потом эти двое из меня практически душу вынули.

Душу вынули.

Я посмотрел на неё — на серое лицо, на кровь на губе, которую так и не вытерла. Метафора. Наверное, метафора.

— Не сходится, — сказал я. — Почему я смог? Ладно шайба — издалека, на эмоциях. Но второй. Мне показалось — лезвие косы. И она прошла насквозь. Настоящей косой я бы по рёбрам треснул и получил рукояткой в лоб. — Кивнул на тело у забора. — Ему даже кожу не порвало шайбой. А там зубы, челюсть. Голову оторвало.

— Не знаю. — Серые глаза загорелись тем огнём, который я уже начинал узнавать. — Погоди. Ещё странное. Если ты инициат — они должны были идти к тебе. Твоя аура для них как маяк для мотылька. Во всех задокументированных случаях нули игнорировали магов, пока кукловод не давал команду. А они шли ко мне.

Она замолчала на полуслове.

— Нам так объясняли, — добавила тихо. — Я сама ещё в бою не была.

— То есть, — я начал складывать, — твоя аура перебивает мою. Или моя слишком слабая. И именно поэтому продолжает работать даже в пространстве подавления.

— Выглядит стройно. Но что-то теряем.

— Кукловод, — сказал я. — Их обычно сколько?

— Восемь-десять нулей. С разных сторон. Маг появляется когда всё кончено или нужно поддержать. — Она медленно подняла взгляд. — Их было трое.

— Да.

Тишина.

Не пауза в разговоре — другая тишина. Та, в которой понимание приходит раньше слов и просто стоит, дожидаясь, пока его произнесут.

Шмель над клумбой наконец улетел. Стало совсем тихо.

Настя смотрела на меня. Я смотрел на неё. Где-то между третьей и четвёртой секундой мы оба уже знали — без логики, без цепочки. Как чувствуешь, что за спиной кто-то стоит, ещё не услышав шагов.

— Твою мать, — сказал я тихо.

— Толик, — выдохнула она — и уже была на ногах.

— Телефон, где телефон?!

— Там, где оставила, — я опёрся на клюшку и начал подниматься. Ноги после всего этого гудели по-особенному — не та привычная тупая боль, которую я научился не замечать, а что-то новое, как будто кости знали, что только что произошло, и ещё не решили, как к этому относиться. — Звони кому надо. Я обуюсь, выкачу машину, возьму оружие.

— Ты всё-таки продлил разрешение? — Настя обернулась. Неодобрительно, но коротко — времени на полноценное осуждение не было. — Ты же обещал.

— Потом. Сейчас пригодится.

— Лучше бы не надо, — она как-то пожухла. — Оно такое...

Я не стал вникать и двинул в дом.

Ботинки стояли у порога — специальные, с подогнанной по толщине подошвой, зимой и летом, без вариантов. Одно из условий, на которых мне оставили возможность вождения. Никаких сандалий. Никаких босоножек. Только эти вот колодки, тяжёлые, правильные, ненавистные.

Я сел на табурет у входа и взял правый ботинок.

Девять сантиметров. Столько не хватает правой ноге, чтобы быть как все. Подошва компенсирует — технически. Но каждый раз, когда надеваешь, тело напоминает: вот оно. Вот что осталось. Вот твоя цена за чужую игру, в которую тебя не спрашивали, хочешь ли ты играть.

Я зашнуровал. Встал. Прошёлся до комнаты — ровно, почти без хромоты, как умею, когда никто не смотрит и не нужно ничего доказывать.

Двустволка висела в шкафу, за зимними куртками. Я снарядил пулевой и картечный, рассовал запасные по карманам — по паре в каждый, и ещё пару в бардачок, это уже потом. Как говорили оперативники, с которыми пересекался по старой жизни: никогда не знаешь, в каких условиях придётся перезаряжаться. Тогда это звучало как байка. Сейчас — как инструкция.

Ну и дела.

Клюшка стояла у веранды. Я взял её последней — и только тогда заметил: ни капли крови. Ни на пере, ни на рукоятке. Как будто ничего не было. Как будто я только что вышел с тренировки, а не разрубил человека надвое во дворе собственного дома.

Настя подошла, уже с телефоном в руке. Посмотрела на клюшку — вопросительно, почти с удивлением.

— Возьми, — сказала она, подумав. — Наверное, правильно. С ней тебе будет проще повторить, если придётся. Это как акцентуализатор.

— Что-что?

— Инструмент концентрации. Забей. Потом объясню — если выживем.

— Многообещающе.

Она уже тянула у меня брелок из руки — по-хозяйски, не спрашивая.

— Я за руль. Ты с ружьём на коленях. И учти — из огнестрела магу ты почти ничего не сделаешь.

— Это почему? Джедай?

— Хуже. — Она дождалась, пока откроются ворота, выехала, не останавливаясь. — Щит. Почти все маги умеют. Сил почти не тратит — только на постановку и откат при пробитии. Держит высокоэнергетические снаряды, разряды, в том числе магические.

За окном плыл Ейск — майский, сонный, совершенно не подозревающий. Палисадники с цветущими абрикосами. Старушка греется на скамейке у забора частного дома. Мужик с удочками и сеткой с чем-то блескучим, явно с утренней рыбалки — идёт, насвистывает. Обычный праздничный день, каких здесь каждое лето по три десятка.

Я смотрел в окно и думал: вот они. Вот эти люди. Они не знают. Им не нужно знать. И хорошо бы, чтобы так и оставалось.

— И что, совсем никак? — спросил я, не отрывая взгляда от улицы.

— Средний маг держит до килоджоуля разово. Крупный калибр берёт, или одновременный обстрел с синхронностью. Но это сложно в полевых условиях.

— Ты тоже можешь?

— Угу. Но против нулей не работает. И топором — тоже не поможет щит. Рукой держать надо.

— Шмагия. А дышать в щите можно?

— Пропускает то, что не вредит, чего не боишься. — Она притормозила, пропуская кошку. — Но я по этой теме мало знаю. Тут другое — актуальное. Дозвонилась в контору, тревогу подняла. Полицию подключат, но от них толку мало, только жертвы.

— У нас же учебка есть, аэродром. Армейских нельзя?

— Сказала. Но пока доберутся... — Она виновато посмотрела на меня — как будто лично была виновата в том, что мать и брат жили на другом конце города.

Настя ушла в жёлтый, который уже был красным. Я промолчал. Про себя молился, чтобы на этом участке не было ДПС — на майские они пасутся в засаде стабильно. Но сегодня, видимо, нашли место хлебнее. Проскочили.

Двор между пятиэтажками встретил тишиной.

Я поразился ей сразу — неправильная тишина для праздничного дня. Пустые лавочки. Ни одного ребёнка. Ни музыки из окон. Потом выдохнул — майские, народ разъехался, всё нормально. Наверное.

— Брату звонила?

— Не берёт. Или спит, или беззвук. — Настя выскочила из машины — и на секунду окуталась радужной плёнкой. Щит. Значит уже готовится.

Мне вылезать было дольше — с пассажирского места на правую ногу, аккуратно, чтобы не потерять равновесие. Ружьё на плечо, клюшку с заднего сиденья. Встал.

— Лёш, — она тронула меня за плечо и понизила голос. — Я что-то чувствую.

Двор был тих. Слишком тих.

Дверь подъезда — стальная, тяжёлая — стояла приоткрытой. Магнитный замок не работал. Доводчик снят — аккуратно, не сорван.

Кто-то заходил и не хотел, чтобы дверь закрылась за ним.

«Ну хоть не сорван», — подумал я. Профессиональная аккуратность. Это почему-то было хуже, чем если бы сорвали.

Я отдал Насте клюшку, снял ружьё с плеча и взвёл оба курка.

— Картечью, — тихо сказала она. — Пулей не остановишь.

Я кивнул.

Подъезд встретил запахом старого линолеума и чьего-то обеда — кто-то варил борщ, запах тянулся сверху вниз, совершенно домашний, совершенно неуместный. Мы поднимались молча. Настя сопела чуть сзади — ровно, без изменений. Держится.

— Можешь посканировать вокруг?

— Мы не в книжке, Лёш. Магия физике не противоречит. Нулей не чувствую.

— А брата?

Я спросил — и в тот же момент почувствовал сам. Половиной пролёта выше. Что-то — не звук, не запах, не мысль. Ощущение. Как будто над головой провис потолок, набрав в себя воду из протечки сверху, и вот-вот — но ещё держит.

Я остановился.

Прислушался к себе. Ощущение было там — реальное, не придуманное, и совершенно чужое. Не моё. Как будто кто-то оставил в голове свет включённым и ушёл.

Толик.

Я стряхнул это — не потому что прошло, а потому что не было времени разбираться — и двинул дальше.

Коридор на втором этаже был пуст. Нужная дверь — цела, не вскрыта. Настя достала ключи трясущимися руками, уронила клюшку — та загрохотала по бетону, и мы оба замерли на секунду.

Тишина.

Потом — шаги за дверью. Медленные, неторопливые. Металлическое дребезжание защёлки.

Дверь открылась — и Настя рванула через порог, не дожидаясь.

— Толик, родной.

— Фу, Наська, чем от тебя пахнет?

Четырнадцать лет, пубертат в полный рост — голос не сломался, а упал, приобрёл тональность взрослого мужика, и это сочеталось с общей угловатостью подростка так противоестественно, что я на секунду просто смотрел. Длинный, нескладный, в мятой футболке с каким-то аниме — он стоял в дверях и морщился от запаха сестры с искренним подростковым отвращением, совершенно не понимая, что происходит.

Хорошо ему.

— А почему вы с ружьём? — он заметил меня. — И чего клюшка валяется?

Клюшку Настя уронила ещё на лестнице. Я про неё забыл.

— Толя. — Настя взяла его за плечи — он был уже выше её на полголовы. — Времени объяснять нет. Закрывай двери. Где мама?

— Как обычно — по репортажам. В управе сегодня что-то снимает.

— Угу. — Она уже двигалась по квартире, проверяя окна. — Значит так: сидишь тихо, не отсвечиваешь, к окнам не подходишь.

Я переступил порог и прикрыл за собой дверь. Замок щёлкнул. Квартира была обычная — двушка, небогато, но аккуратно. Чьи-то рисунки на холодильнике магнитами. Школьный рюкзак у стены. На кухне — недоеденная тарелка, ложка рядом. Борщ, тот самый, что тянулся снизу по лестнице. Здесь его грели.

Живые люди. Живой дом.

Я покрепче перехватил ружьё.

— Вы во что ввязались? — Толик округлил глаза и не двигался с места — подросток, который чувствует: что-то не так, но ещё не понял, насколько.

С улицы донёсся вой сирен — две машины, близко.

— Это за нами, — сказала Настя, не оборачиваясь.

— Это из-за того, что я в сети... — начал он, сползая спиной по стене.

— Нет, — она отрезала коротко. — Всё гораздо хуже. Сядь на пол и не вставай.

Он сел. Молча. Хорошо, что без возражений.

Снаружи — мерзкий тонкий звон. Как комар размером с кулак, только противнее. Потом — дребезг разбитого стекла, несколько пистолетных выстрелов. Выстрелы оборвались протяжным воем, который перешёл в стоны.

Я посмотрел на Настю. Щит мерцал — не ровно, с перебоями, как лампочка на последнем издыхании. Значит, нули уже здесь. Значит, близко.

Балкон.

Я пошаркал туда — осторожно, вдоль стены, чтобы не маячить в проёме. Окно распахнуто настежь, москитной сетки нет — май, воздух, зачем сетка. Я присел, опёрся на колено. Кости в ногах немедленно напомнили о себе — тупо, привычно, не сейчас.

Подождите. Сейчас не время.

Руки ухватились за подоконник снизу. Я перехватил ружьё, задержал дыхание.

Над подоконником резким движением выросла голова — русая, молодая. Карие глаза. И в них — на долю секунды — что-то мелькнуло. Не страх. Что-то похожее на понимание. Как будто там, глубоко, ещё жил кто-то, кто знал, что сейчас будет.

Я упёр перемычку стволов в переносицу и мягко потянул оба спуска.

Дуплет отбросил тело. Я переломил ружьё, выдернул дымящиеся гильзы — пальцы привычно, без суеты — зарядил два новых. С улицы стрелял автомат. Пули визжали, одна ударила в жесть соседского балкона, пара — в стекло надо мной. Осколки сыпанули внутрь.

Новое тело над подоконником.

Этот был крупнее. Дёрнулся от попаданий в спину — снизу работали по нему — но не остановился. Делал выход силой — методично, без спешки. Я поднял ружьё, взвёл курки.

Удар по стволу — одной рукой, снизу — почти выбил оружие. Взвод сорвался. Пока я возился, мужчина перевалился через балкон и упал внутрь — тяжело, но сразу на ноги.

Из глубины квартиры — Настин стон.

Я попытался выстрелить. Нападавший поднимался — схватился за ствол, толкнул на противоходе. Я уступал ему в силе килограммов на тридцать, и это было сейчас очень конкретное, очень физическое знание. Приклад ударил в грудь.

Воздух ушёл весь. Сразу. Как будто выключили.

Я силился вдохнуть — и не мог. Руки опустились сами. В ушах — звон, в глазах — белое по краям. Противник навис сверху.

Из комнаты вылетел пламенный росчерк — ударил в лицо нулю.

«Настя», — успел подумать я.

Но это был не щит и не боевой выброс. Комок горящей ваты, пропитанной спиртом. Самодельный. Подростковый.

Толик.

Ноль смахнул комок, повернулся. Вперил невидящий взгляд — и ударил наобум, вслепую, кулаком в сторону звука.

В висок мне прилетело по касательной.

Мир качнулся. Не потемнел — именно качнулся, как палуба в шторм, и я обнаружил себя у стены, сползающим вниз, и не очень понимающим, как здесь оказался. Руки ещё держали ружьё — на автомате, без участия головы.

В тумане — картинки. Отдельные, без связи.

Настя с шваброй — бьёт, сильно, со злостью. Ноль даже не смотрит в её сторону — перехватывает, бросает к балкону. Она падает на четвереньки, смотрит на меня. Что-то решает.

Встаёт.

Берёт ружьё с пола.

Подходит к нулю, который навис над Толиком — тот лежит, руки разведены, ноль тянется к горлу. Настя подходит вплотную. Ствол — к уху.

Я хотел крикнуть — не делай этого, это близко, это —

Выстрел.

Картечь вошла в правое ухо. Жижа хлестнула из всех отверстий. Настя выронила ружьё и завыла — не от боли, от того, что сделала.

Два новых тела влетели на балкон — под звон стекла, одновременно с двух сторон. Прошли мимо меня не глядя. Взяли брата и сестру — молча, деловито, перебросили через плечи.

И тут Толик завыл.

Тонко. Почти ультразвук. Я почувствовал его зубами — именно зубами, не ушами. Стекло на балконе поплыло, оплавляясь по краям. Оба нуля застыли — как будто кто-то выключил их на полуходу.

Настя упала безвольной куклой.

Толик приземлился на ноги — я не видел как, просто вдруг стоял — и продолжал выть, без воздуха, без паузы, физически невозможно. Кожа нулей начала таять. Не гореть — именно таять, размываться, как воск у свечи с боку.

Я смотрел и не понимал. Не мог понять. Голова ещё не вернулась после виска — там жило своё отдельное звенящее существование, — но даже если бы вернулась: что здесь происходит, у меня не было категории. Не было слова. Не было ящика, куда это положить.

Мальчик выл — и двое взрослых мужчин просто... заканчивались.

Взрыв был без звука. Точнее — звук был, но не тот. Не грохот. Хлопок, почти мягкий — и мелкая дисперсная пыль осела на всём: на диване, на рисунках с холодильника, на недоеденном борще.

На мне.

Толик замолчал. Сел на пол. Посмотрел на свои руки — как будто они были чужие.

Тишина.

Потом снаружи — рёв мотора. Что-то армейское, гражданское так не рычит. И поверх него — отрывистый лай КПВТ, ни с чем не спутаешь.

Я подполз к балкону и выглянул.

Небольшая БРДМка стояла на въезде во двор. С брони скатывались двое парней в форме. Башенный пулемёт долбил по кустам — выметал оттуда окровавленную тушу последнего нуля. Пули мерзко взвизгивали при рикошетах.

«Мерзко?» — Ехидно прошептало подсознание. — «Это ваше спасение. Меняй эпитеты…»

Восьмой, посчитал я, как тот козлёнок из старого мультфильма. Настя говорила восемь-десять.

Стоп. Взгляд нащупал нелепость. Вернулся к точке сбоя.

Броня плавилась. Не горела — именно плавилась, медленно, по левому борту. Я повёл глазами: мужчина за машинами, злое лицо, рука вытянута в сторону башенки.

— Мужики! — я крикнул бойцам, не думая про магов и объяснения. — Красный опель — там стрелок!

Автоматчик кивнул в никуда, достал гранату, деловито, как на учениях, развёл усики чеки и бросил в сторону машины. Маг — видимо, щит не внушал ему уверенности — плюнул огнём в сторону солдат и перебежал к стене.

Громыхнул взрыв. Сигнализация завизжала. Огненная стрела добралась до дерева у подъезда и рассыпалась беззлобными искрами.

С соседского балкона выскочил мужик в трусах — огляделся, выдал тираду, от которой покраснели бы уши, и скрылся обратно. Правильное решение.

Я обернулся в комнату.

Толик лежал без сознания. Настя хлестала его по щекам — методично, с отчаянием, с той мрачной сосредоточенностью, которая бывает, когда человек делает что-то, потому что больше нечего делать.

Пыль от дезинтегрированных нулей оседала на рисунках с холодильника.

На недоеденном борще.

На всём.

На улице продолжался бой.

В голове сама собой родилась идиотская идея.

Я зашёл на кухню и открыл дверцу под мойкой. Там было то, что бывает под любой мойкой в любой квартире — тряпки, вёдра, случайные пакеты. И банка «Доместоса». Непочатая.

«А Галина Олеговна себе не изменяет», — подумал я.

Перелил содержимое в полиэтиленовый пакет, долил воды. Пакет держал — пока, на вид ненадёжно, но других вариантов не было. Завязал узлом, едва не задохнувшись от едкого запаха.

Руки делали всё сами, голова была занята другим.

Снаружи маг работал методично: левый борт БРДМ просел — покрышки догорали, машина завалилась набок, башня задралась вверх и в сторону. Наводчик бился с углом наведения, не мог прижать щит — отчаянно не хватало градусов. Автоматчик молотил в силуэт, но щит гасил удары равнодушно, едва мигая в точках контакта. Пулемётчик давил из «Печенега», но маг был не глуп и не подставлялся под тяжёлые пули, не чета автоматным. Двое нормальных солдат, которые делали всё правильно — просто никто не объяснил им правила новой игры.

Надо было объяснить. Хотя бы частично.

У дверей я прислушался, посмотрел в глазок. Коридор пуст. За соседскими дверями — возня, приглушённые голоса, детский вопрос и взрослое тихое: тсс.

Люди сидели и не высовывались. Правильно делали.

Я пошёл по сквозному коридору к торцу. Чужой линолеум, чужие коврики, чужие запахи у каждой двери. Никто не вышел. Никто не окликнул.

Окно в торце — закрыто. Шпингалеты выдвинулись легко.

Я выглянул.

Автоматчик перекатывался из-за горящих мусорных баков к фургону — работал грамотно, не высовывался лишний раз. Маг стоял на одном колене на углу дома, рука вытянута в сторону машины, тонкая светлая полоса тянулась к тому, что осталось от покрышек. Сосредоточен. Смотрит вниз и в сторону. Не вверх.

Пять с половиной — шесть метров.

Я поймал взгляд автоматчика — махнул рукой, показал на пакет, показал вниз, на мага. Тот прищурился. Помедлил секунду. Кивнул.

Вот значит, как теперь воюют, подумал я. Полиэтиленовым пакетом с хлоркой. Со второго этажа. В человека, который плавит броню взглядом.

Ну и ладно.

Я размахнулся и отпустил — пакет полетел, закрутился, и лопнул в воздухе прямо над головой мага — тонкий полиэтилен не выдержал, разошёлся по шву. Хлорка с водой окатила его сверху — в голову, в плечи, наверняка в глаза. Надеюсь, в нос.

Щит держит снаряды. Жидкость, падающую сверху — видимо, нет.

Едва я успел убрать голову — рама вспыхнула, горячие искры брызнули в лицо. Я отпрянул, зажмурился. Снаружи — перхающий кашель, сдавленный вой, и длинная очередь, в которую не вмешивались звенящие звуки отражённых ударов.

Щит упал.

Тишина навалилась неожиданно — после всего этого грохота она была почти физической. Я прислонился к стене под окном, сполз на корточки. Ноги гудели. В висок тихо пульсировало. Руки наконец начали дрожать — вот теперь, когда уже не надо было ими ничего делать.

Нормально. Это потом.

— Выходи! — донеслось с улицы.

Я выдохнул. Встал. Опёрся на стену — секунду, не больше. Потом оттолкнулся и пошёл.