Глава 20. Сентябрь 2017. Нижегородская область.

Сентябрь всерьёз вознамерился вылить всю воду с неба, не оставив её октябрю.

Третий день без солнца. Наверху не тучи — просто серятина, размазанная ровным слоем по небесам, без намерения меняться. Листья на тополях едва держались, теперь проглядывали голые ветки и мокрый асфальт на плацу, который никто не успевал подметать. Да и по такой погоде. Кто-то из бойцов притащил с хозяйственного склада деревянный щит с шахматами и поставил у входа в корпус. Повесили переключатель «белые-чёрные».

Кто проходил мимо — делал ход, между делом, чтобы руки не скучали и мозги не кисли. Тут же мелом был счёт. Чёрные вели 2:4. Зверь иногда выглядывал и принюхивался. Шахматы его не интересовали. Что-то другое.

Третий день какой-то тоски. Таня всё ещё мучила Бориса и Родиона, вместе с ними забегая к Якову. Меня они сторонились. Родион так и вовсе пугался. Получив «условно-досрочное», он вздрагивал, когда проходил рядом. Даже в столовой сторонился.

На мои попытки узнать, что происходит — отмахивались и просили закрыть дверь. Волшебное слово «потом» поселилось в их лексиконе для общения за пределами тройки. Я спросил было Яшку, но он улыбнулся и сказал, что пока рано, но если получится, то «ого-го», и потряс кулаком.

У него самого ком керамопласта приобрел устрашающие размеры. Ещё чуть-чуть и он выселит всех из лаборатории. Но геммолог ходил вокруг него и смотрел влюблённым взглядом. Неожиданно взрослый Толик на вопросы, что к чему, грустно улыбался и говорил, что это не его секрет. Последние дни он нашел себя в подгонке брони под наших бойцов — Яков решил делать заготовки чуть грубее, а мой племянник со своими деструктивными наклонностями как Микеланджело отсекал всё лишнее.

Я спросил, а как же преднапряжённое состояние материала, и выслушал пространную лекцию, из которой понял почти ничего, но запомнил, что всё посчитано, и брака не будет.

В тоске я попросился было к аналитикам, которые считали результаты взаимодействия со спецназом в рамках подавления условного бунта.

Там было тесно.

Без меня.

Даже с Петром работали мимо. Вера при взгляде на кукловода обмолвилась, что внутри бабочки летают. Потом поправилась. Как будто ночные бабочки. Тени от них.

Я отвернулся. Промолчал.

Я сидел в коридоре медблока на подоконнике с кружкой и слушал, что происходит за дверью кабинета.

Слушать снаружи — отдельное занятие. Слов не слышно, только тон. Тон бывает рабочий, бывает напряжённый, бывает тот, слыша который надо входить немедленно. Сейчас — рабочий, сосредоточенный, без провалов. Значит, пока держатся. Значит, можно не входить. Не мешать.

Пока.

За дверью работали третий час подряд. Артём и Настя. Костя — внутри, на кушетке, куда же без него. Горячев пришёл в половине девятого, просидел сорок минут молча, как сова на жёрдочке — через матовое окошко было видно силуэт, вышел, ничего не сказав. Это само по себе было диагнозом.

В пятницу Настя и Артём принесли свои соображения преподавателю. Он внимательно изучил их наброски. Обвёл некоторые вещи в их тетрадях, уверенно почёркал что-то и сказал:

— Дерзайте.

Решение было простое, быстрое, чёткое. И, очевидно, неправильное.

Артём — боевой маг, огонь, контроль, мощь — он даже притащил с собой идею контактной сварки. Инвертировал гулявшие у него мысли по срезанию петель на дверях. Силы — навалом. Точки приложения нет. Настя умеет доносить клеткам организма цель и задачи, понимает куда и как. Но… не хватает генератора. Свои силы весьма ограничены, восстановление тяжёлое.

Несколько дней назад у нас была эйфория — сложили два и два. Генератор и трансформатор. Логично же. Поставили задачу — проработать, представить соображения. Представили. Поставили задачу — решайте задачу. У вас есть всё необходимое.

На первый день было тихо. Пробовали. «Нащупывали» друг друга.

В субботу в столовой повздорили. Сидели наособицу, что-то говорили между едой, когда Артём бросил на стол зазвеневшую ложку.

— Насть! Я же тебе говорил — я не могу тоньше. Это не кран, чтобы вентиль крутить...

— Да я что, не понимаю? Но мне не нужно «сколько могу», мне нужно «сколько надо».

— И большая разница?

Я развесил уши, не донеся вилку ко рту и получил в бок локотком Веры. Стало стыдно.

— Огромная, — успел услышать.

Они тогда больше не говорили.

Сегодня воскресенье, можно было бы и отдохнуть. Но нельзя. Костя.

Всё понимающий Костя. Иногда мне кажется, что он смирился и только желание быть нужным держит его с нами. То желание, которое выжигается чужой жалостью и бессилием что-то изменить.

Рабочее молчание в кабинете перемежается короткими репликами. Уже без злости — просто без результата. Это хуже злости. Злость означает, что ещё есть огонь. А сейчас — усталость от правильного. Того правильного, что хуже ошибки.

Зачем я сидел? Наверное, надеялся, что меня позовут. Не позвали.

Я допил чуть водянистый кофе. Кружка была уже третья, делал послабее. Поморщился. Зря.

Я постучал и вошёл.

Костя на кушетке — сидит, не лежит, спина прямая, стремится удержать себя, придать себе какой-то цели. Правая рука на колене, пальцы сжаты — сейчас не трясутся, но именно потому что держит, отпустит — снова задрожат. Левая лежит вдоль тела. Тремор заметен даже от двери.

Настя рядом, руки опущены, лицо чуть бледное — опять потерялась в себе. Работа не ладится. Артём у окна, спиной к нам. Напряжён, виноватая поза. Смотрит на мокрый двор и явно не видит его.

Команда. Слово само всплыло в голове. Закрепилось.

— Ну что? — спросил я.

Настя задержалась с ответом.

— Не то.

— Что именно?

— Всё.

Артём обернулся. Я поймал его взгляд — не злой, не обиженный, просто устало-упрямый. Как у человека, который старается изо всех сил и знает, что старается, и именно поэтому не понимает, где затык. Знакомо. Я видел его в зеркале. И довольно недавно.

— Я отдаю, — сказал он. — Она берёт. Передаёт. Я чувствую! Костя принимает. Тридцать секунд — обрыв, откат.

— Откат какой?

— Слабость, боль. Не в руке, в голове, — сказал Костя негромко. — Потом отходняк. Три часа занятий — и как после марш-броска… Только без финиша.

Шутит. Сравнивает. Не сдался. Хорошо.

Я подошёл к столу. Сел.

— Перегружаете?

— Нет, мы совершенно точно не перегружаем, — сказал Артём. В голосе не было ни обиды, ни агрессии. Тон математика, которому профан предложил некорректное решение. Пытается не сорваться. — Я слежу. Я режу до минимума. Настя — пропускает через себя, ничего лишнего.

— Может, неровно подаёшь?

В воздухе повисло невысказанное.

Настя открыла рот. Закрыла. Потом взяла себя в руки и максимально спокойно, концентрируясь на каждом слове, чтобы не сорваться, сказала:

— Лёш... Неровно — это слишком деликатно. Это не неровность. Это отсутствие всякой ровности. В принципе! — Она всё же не удержалась, — я понимаю, что сила есть. Я понимаю, что намерение правильное. Я чувствую, как он старается не переборщить. Но ритм...

— Да нет у меня ритма, — сказал Артём. Без обиды. Констатация, не первый раз говорит — пережил. — Я же боевой маг. Причем с неровным профилем.

Я помолчал.

— А Яков? — сказал я.

Оба посмотрели на меня.

— Яков же от вас всех принимает энергию и затем использует в росте кристаллов. Сильные, слабые, с предсказуемым профилем и как у тебя. Поговорите с ним, может быть, что-то предложит, подскажет?

Настя посмотрела на меня с опаской. Мол, где ты был такой умный?

— Яков — это Яков, — начала она осторожно.

— У него же под рукой не нервная ткань, а пластик. Не человек, а бездушный кусок материала, — поддержал Артём.

— Этот «кусок материала» принимает нужную форму как живое существо. И превращается в идеальную защиту. Поэтому можно думать, что модель сопоставимая. Его ошибка — запоротая заготовка. И кто-то не прикрытый в бою.

Я не хотел давить, но мне казалось, что ребята упёрлись в стену, но боялись сделать шаг в сторону, чтобы не потерять хотя бы такой ориентир.

— Хорошо, — наконец сказала Настя.

— Я попрошу его прийти. Думаю, мне он не откажет.

В коридоре было тихо. Зверь покосился на закрытую дверь медкабинета и заглянул мне в глаза, прежде чем скрыться. Не его дело.

Задача сформулирована. Пойдём за тем, кто сможет направить студентов к правильному решению.

У Якова пришлось задержаться. Заканчивался очередной цикл работы. Заодно я ещё раз понаблюдал со стороны как он держится, принимая поток энергии. Сейчас «работал» Лёлек. Пару месяцев назад он бы ёрзал, косился по сторонам, комментировал. Сейчас — просто стоял. Держался.

Я обратил внимание, что его сосредоточенность не напряжённая, естественная. Спрятал в себе. При этом он тоже отдавал себя как волна, накатывающая на берег. Вдох — выыдох, вдох — выыдох. Каждый четвёртый длился чуть дольше. Сохранил, посмотрим на тренировках.

Яков сидел и будто даже не обращал внимание, что руки парня лежат на его плечах. Он сверялся с 3D моделями на экране компьютера и в виде распечатки объемным принтером и формовал из керамопласта кирасу.

Материал под его руками растворялся в стенках брони, выпучиваясь в чуть ином месте. Как живой. Уже скоро его текучесть и мягкость застынет в виде монокристалла со скрытым перенапряжением. Станет чьей-то надеждой на выживание в бою.

Закончили. С Лёни градом тёк пот. Ровно или нет, а выкладывался он по-настоящему. Не филонил.

— Кому это? — задал он вопрос с затаённой надеждой в голосе.

Яков повернулся, посмотрел в глаза парня. Тот смутился, перевёл взгляд на кирасу.

— Кириллу. У него со щитом не очень получается. Кинетику вообще не держит.

— Да, я знаю, мы с ним тренировались, — как-то чересчур поспешно сказал Лёлек. — У него зато он магию поглощает — только в путь.

Я думал, дать ли объяснения, но геммолог сам догадался.

— Ты не думай, что вас обходим. Просто затраты — сумасшедшие, а вы ещё растёте. Ты же уже через полгода перестанешь в него пролазить.

— Да я понимаю. — Грусть и тоска. Лёгкая зависть к тем, кто наденет броню. — Но без него ни автомат взять, ни своих прикрыть на передке.

— Навоюешься ещё. Ты давай учись, тренируйся сдерживаться. А то опять полчаса потратили на сонастройку.

— Да я старался. — Парень выглядел несправедливо обиженным. — И мы потом наверстали. Сами говорили.

— Да. Но только потому, что я могу принять больше, чем ты выдашь в пике.

Яков повернулся в кресле, показывая, что разговор закончен. Мягкий и спокойный, он мог быть и авторитарным, и давить обычными в общем-то словами.

Леонид попрощался, к его чести, без каких-то эмоций. Понимал, что недорабатывает и есть где расти.

— Ты-то чего прибежал? Сидишь, ушами как лошадь прядаешь?

Маг отметил мой особенный интерес к словам.

— Как Зверь. — Рассмеялся я. — Как раз по поводу твоей последней фразы. Пойдём, тебя ребята хотят чаем напоить.

В медкабинет мы зашли, когда Артём и Настя снова уткнулись в пустоту.

Слушать Яков умел.

Когда ребята наговорились, он перешёл из состояния «внемлю» в «созерцаю». Затем вынес вердикт.

— Дело не в Артёме. И не в Насте. Дело в совместимости.

Они хором попытались возразить, каждый по-своему, но он не дал им вернуться на тупиковый путь.

— Ребят, у вас в одной упряжке – конь и трепетная лань. Один — сильный импульсник, который даже на минималке продавливает так, что трансформатор не работает, у другой малый буфер. — Яков жестом остановил протестующую Настю. — Не спорь. Я обозначаю позиции. Тебе не нужен большой буфер, ты работаешь тонко...

— Почему маленький?! — Не выдержала моя племянница. — Я же нуля смогла завалить!

— Да. Смогла. Но мы о природе магии знаем почти ничего. И я предполагаю, что тот импульс, который ты тогда смогла выдать — был разовый, ситуативный. Ты же даже со мной работать не можешь нормально.

— Я не слабая! — На Настиных глазах проступили слёзы.

— Не слабая. Ты — ланцет. Ты и не должна быть сильной. Ты на Лёшу посмотри. Легко ему выступать в единственной ипостаси? Думаешь, он бы не хотел творить, участвовать в вашей работе? Думаешь, мне бы не хотелось в бой пойти, понять, что и как?

Глаза Якова горели. Он практически заполнил собой всю комнату, напомнив Гендальфа из знаменитой сцены с искушением кольцом.

— Настя. Не разочаровывай меня. Соберись и пойми…

— …Пожалуйста. — добавил он тише.

Мы со Зверем смотрели на давно знакомого человека и не узнавали его. Как будто в нём ожила какая-то ипостась, которая ждала своего часа.

Настя замерла с открытым ртом. Артём остановился, поднимая руку в каком-то жесте.

У меня в голове крутилась мысль, которую я не мог ухватить за хвост.

— Так может быть, мы тебя возьмём как промежуточное звено? Я прокачаю, а ты передашь Насте вровень?

Яков развёл руками.

— Мы упрёмся в ту же ситуацию. Я отдаю столько, что Настя не примет.

— И к тому же, кто за него будет с керамопластом работать? — Я помолчал. — Нужно стабильное, долгосрочное решение. Нужна постоянная команда, а не костыли на велосипеде.

Артём хмыкнул. Он программист, математик. Он представил и понял.

— А если Насте хранилище прокачать?

— Это идея, но, думаю, что у нас нет столько времени…

Настя перебила его.

— А как ты вообще прокачался? Или это сразу так получилось?

— Не знаю. Но, думаю, это потому, что я изначально такой — медленный, спокойный, нацеленный на длительную кропотливую работу. И… — Яков помедлил. — Вы Жене не говорите только… Потому что она часть системы. Я не один и мне легче принимать всё, потому что мой мир не сконцентрирован в себе. Не знаю. Мне сложно говорить о таком. — Он стушевался и замолчал, закрывшись.

С такой стороны я его не видел и не знал, как относиться к этой вспышке. Но какое-то чувство узнавания не покидало душу.

— А если не Яков, а кто-то другой. У кого более…

Меня перебил Артём.

— Нам нужен конденсатор!

Настя посмотрела на него как на восторженного идиота.

— Нет. Нам нужен маг с небоевым профилем. Кто будет не просто лить в меня сплошным потоком, а отдавать по требованию…

Она покрутила рукой, подгоняя свои мысли.

— …чтобы не я просила, а он чувствовал, когда надо и отдавал дозированно. У меня не будет возможности регулировать приём.

— Лена?

Мне стало стыдно, что это сказал не я, а Артём.

— Лена!

Она пришла спустя полчаса. Яков уже убежал на обед, чтобы перехватить несколько минут с Женей и вернуться к броне. Я сидел с ребятами, негромко переговариваясь с Костей. Мы обсуждали бой с големом и то, как предотвращать подобные ситуации.

— Смотри, Лёш. Основная проблема у нас была в том, что эта сволочь была «запитана» от других людей. — Костя горячился и помогал словам руками. Жесты были неуклюжими, но он этого не замечал. — Если экстраполировать на прошлогодние события, когда атаковали персов, то единственный вывод, что и тогда, — ему было сложно подобрать слово, — големансеры…

Зверь дёрнул ушами, принюхался, уложил морду на лапы.

— …применяли аналогичную тактику.

— И если персы нашли убитых, то два и два сложить им не составило труда.

— Да. Лёш…

— Тогда те города. Это не просто вспышка гнева. Это — Возмездие.

Мысль отчаянно нуждалась в свободе. Я взял коммуникатор, которыми заменили рации на территории базы и написал Сергею:

«Прошу аудиенции, по возможности.»

«Вечером свободен. Приходи.»

Я пожал руку Косте. Он непонимающе смотрел на меня. Пришлось пояснить:

— Вечером сходим к Степанычу, твои мысли очень хорошо ложатся на некоторые мои подозрения.

Он кивнул. Посветлел.

Снова стал нужным. Даже пальцы перестали дрожать.

Ненадолго…

Лена очень быстро вникла в суть вопроса, только пришлось дать один небольшой комментарий за отсутствующего Якова.

Артём несмело взял её за руку, объясняя, что важен телесный контакт для передачи энергии, на что она широко улыбнулась и заявила, что если он с каждой девушкой так будет себя вести, то взаимности не добьётся.

Костя всхохотнул, а Настя неожиданно покраснела.

Первое «переливание» попробовали на двоих, без нагрузки. Артём стоял в напряжённой позе, пытаясь «протолкнуть» поток, преодолеть естественное сопротивление.

Лена откровенно забавлялась его неуклюжести. Но вернулась к делу, перенесла руки парня себя на плечи.

— Не толкай. Пусть импульс сам покинет тебя. Когда будет можно. Когда разрядка будет неминуема.

На Настю было жалко смотреть. Я понял, что с ней у Артёма было иначе, а с Леной превратилось какую-то двусмысленность. Настя отвернулась. Слишком резко. Но слова нашего фельдшера подействовали. Парень успокоился и вскоре смог снять внутренний барьер.

Эх, сейчас бы Веру сюда. Она бы разрядила обстановку. Ляпнула бы про красненькое и синенькое. И про туда-сюда искорки…

— Стоп. — Остановила Лена поток. Давай посмотрим. Ты выдаёшь четыре импульса, и я всё. Больше не приму. Нужно что-то сделать, сбросить, прежде чем буду Настю питать.

Ребята затихли. Было непонятно, что делать с излишками.

Я протянул руку — бей.

У Лены загорелись глаза.

— Правда можно?

Я насторожился.

— А что не так?

— Честно? Я не верила никогда в твой иммунитет и хотела «пощупать». — Было очень странно слышать о таком интересе, но «назвался груздем…»

— Валяй, жми, — изобразил я Карлсона. — Только по мне, не по одежде…

— Угу, шкурку не порть, — неожиданно съехидничала Настя.

Здоровый смех четырёх человек стал победой на конкурсе абсурдных ситуаций, когда Елена выдала ослепительно яркую дугу, разбившуюся о ладонь со звоном.

— А. Бал. Деть! — Девушка застыла соляным столпом. — Я больше не буду. Правда.

— Это было круто, — отозвался Костя. Остальные уже видели и знали на что я способен.

Зверь смотрел на двуногих, как на несмышлёных щенков, затем ткнулся в ладонь в то самое место. Моргнул.

Настя и Лена собирались в пару. Настраивались.

Племянница вздрогнула, когда ладонь, ещё минуту назад державшая электрическую дугу, прикоснулась к её плечу.

Миг, и нервозность исчезла.

Полминуты тишины и…

— Блииин! Совсем другое дело! Артём, цепляйся. Костя, давай руку. Поехали.

Я с замиранием сердца отсчитывал секунды.

Пятнадцать.

Двадцать две.

Тридцать…

Сорок…

Минута двадцать…

Полторы минуты. Победа?

Минута сорок пять… Из второй Костиной ладони ударил разряд. Его выгнуло дугой. Задымилась подушка. Участники цепочки отскочили друг от друга. Не удар. Страх.

Переглядывались, молчали.

Костя баюкал ладонь, на которой растекался ожог.

Настя упала на колени и под мелкое частое «прости-прости-прости» со слезами, капающими на пол выдавливала остатки энергии, регенерируя кожу.

Упала без сил.

Артём взял хрупкую фигурку и переложил на вторую кушетку. Сел рядом, держа ладонь в руках.

Слова были не нужны. Их заменила боль.

Лена хозяйским жестом отодвинула парня и скомандовала:

— Качай.

Он принял чужое лидерство. Положил руки и закрыл глаза. Под заботливыми женскими руками, несущими тепло, Настя понемногу оживала.

Вошёл Горячев.

Без стука. Как режиссёр.

Осмотрел помещение, кивнул, глядя на связку. Подошёл к Косте.

— Пробуем, Виктор Евгеньевич.

— Одна попробовала… — он осёкся, но убедился, что намёк понят.

— Коллеги, скажите, пожалуйста, а что в схеме «гипотеза — теория — анализ — разработка — план реализации — защита — план отката — эксперимент» вас так поразило, что вы выбросили часть пунктов как ненужные?

Я затаил дыхание. Это был удар по самолюбию.

— Нет-нет, я понимаю, что хочется быстрее, хочется «эге-ге и на стенку!». Но вы же не на хомячках тренируетесь. У вас судьба человека на кону.

Он повернулся ко мне.

— И, Алексей, от вас я такого не ожидал. Право слово. Вы меня разочаровываете.

Зверь заскулил, пряча морду в лапах. Выговор был заслуженный.

Наверное…

Я не видел изъянов в схеме лечения… Пока не стало поздно.

А теперь. Что после драки махать кулаками. Теперь всё становилось на свои места.

Костя не маг. Он не может переработать ту энергию, которую в него вливает Настя. Ту, что не достигает цели, что проходит сквозь «сухую землю».

Кто-то должен её забирать. Кто-то достаточно слабый, чтобы не влиять на поток поступающей энергии, не сбивать фокус, не ломать структурные связи.

Если бы просто принимать сброс, то сгодился бы и я, но Костя не может управлять энергией. Выход будет вредить ему тоже.

Как сейчас.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому что ребятам нужно было дать возможность встать с колен.

Лена оправилась первой. Ангард.

— Мы отработали связку с высокоэнергетичным генератором, конденсатором с обратной связью и трансформатором для преобразования энергии в жизненную силу.

Горячев оценил выход. Провёл аккуратную атаку.

— И к чему это привело?

— Удалось добиться стабилизации передачи энергии Анастасии, переход от количественных показателей подачи, к качественным. — Вольт. Естественный уход в сторону с линии атаки. «Мы должны были понять, что строим».

— Результат? — Туше. Горячев бьет прямо в цель.

— Выход на уровень стабильной работы в три раза продолжительней, чем без посредника. Контактёр имеет возможность сосредоточиться исключительно на взаимодействии с пациентом. — Ответный удар. «Количественные показатели тоже растут, это не размен одного на другое.»

— А для пациента? — Сильный батман. Ответа нет. Клинок летит на пол.

Артём поднимает его. Крутит мулине. Он силён, а клинок набирает инерцию.

— Если вы знали, что мы слишком нетерпеливы, — заявка на боковой удар, — почему позволили поспешить? Зачем этот риск?

Горячев улыбается. Сильный фланконад, перехват клинка, гашение силы.

— Вы должны сами дойти до решения. Заёмное знание бесполезно.

И незаметный кварт.

— У вас была возможность не принимать это решение. — Укол. Идеальное попадание.

Настин черёд. Этот клинок тяжёл для её состояния, но в стойку встала.

— Была. Мы его приняли. И несём ответственность. — Туше. Неожиданно.

— Это хорошо. — Рипост. Купе. Клинок скользит по лезвию противника. — А последствия готовы нести? — Выход в голову.

— Достаточно того, что я готов. — Удар оглоблей между поединщиками. Костя оборвал поединок.

— Константин. Вы не понимаете, этика врача… — Горячев настроен продолжать, он что-то нащупал и готов это показать своим странным способом. Вывести учеников на дорогу знаний. Или выгнать их розгами?

— Виктор Евгеньевич. Возможно, вы не совсем поняли. — Зуб… Зуб, не Костя! — Я сейчас не пациент. Я — подопытный. И со мной сейчас можно и нужно делать всё, что угодно, чтобы ребята научились любым способом работать друг с другом.

Зверь с болью смотрел мне в глаза. Он знал это чувство. Ничего хорошего оно не сулило.

На магов было больно смотреть. Они оказались в позиции нашкодивших детей, которых сосед с выбитыми стёклами выгораживает перед участковым.

Горячев же стоял как памятник себе. Хотел что-то сказать, но не смог.

Коротко кивнул и вышел. В открытую дверь просочилась тишина.

Замолчавший было дождь застучал по подоконнику с новой силой.

Нужно было двигаться. Только куда?

— И что дальше?

— Не знаю, — честно ответил Артём. — Но пробовать по текущей схеме — только хуже делать. Мы что-то теряем из виду.

Я изложил свои мысли, но предупредил, что ввод лишних элементов в систему увеличивает её сложность и множит точки отказа. Это, конечно, идея на фоне отсутствия других, но не добьёт ли неудача их энтузиазм?

Зуб сразу заявил, что готов столько, сколько нужно. Тем более, ожог уже затянулся и только чешется молодой кожей.

Настя рванула к нему и чуть не столкнулась лбом со склонившейся Леной.

— Алексей, а кого ты видишь на этой роли? — вкрадчиво поинтересовалась та, уступая Костину ладонь моей племяннице.

— Думаю, что выбор у нас небогатый. Но хочу предупредить, что это может быть опасно и для него тоже.

Лена вздохнула.

— Если мы хотим результата, нужно идти или тебе, или Насте. Она… Нет, она не сможет. Ты… Ты сможешь говорить на равных. — Она запиналась на каждом слове. Понимала. — Сможешь ведь?

— Не знаю. Но, чувствую, что должен.

Михалыч сидел в комнате отдыха со стаканом чая и книгой, которую не читал.

Книга лежала раскрытой на той же странице, что и всегда. Это был его способ спрятаться от всех. Трость стояла у кресла, он поглаживал рукоять, полируя дерево и думая о чём-то своём — не опора, точка концентрации.

Дождь отбивал морзянку на узком карнизе, не думая останавливаться. В этой комнате он был особенно назойлив.

Старик кивнул, приглашая.

— Алексей.

— Павел Михайлович. — Я сел напротив. Не торопился.

Он ждал. Чувствовал, если на Вы — значит, не просто так. Он умел ждать. Не демонстративно, не нетерпеливо, просто — был, пока ты не скажешь. Это его удовольствие.

— Нам нужна земля, — сказал я наконец.

Он смотрел на меня. Ждал.

— Мы выстраиваем цепочку для работы с Костей. Артём — источник. Лена — буфер, конденсатор. Настя — рабочий инструмент. Но в схеме нет стока для излишков энергии. Она остаётся в Косте, и без утилизации... — Я изобразил руками вспышку.

Михалыч кивнул, понимая.

— И вы считаете, что я — земля.

— Да.

Он взял стакан. Переставил на подлокотник. Медленно. Как будто считая секунды. Посмотрел на дождь за окном. Прибавил его.

— Нет, — сказал он.

Я понимал его. Но не мог иначе.

— Павел Михайлович.

— Алексей. Ты знаешь, чем закончились мои последние упражнения.

Я знал. Два инфаркта, один за другим. В попытке спасти. Отчаянной, невозможной, когда отдаёшь больше, чем есть.

Михалыч произнёс это без драматизма, как перечисляют факты. Он знал, что я знаю, что он знает…

— Я не боец и я уже не маг в вашем понимании — я старик с тростью, которого врачи прямым текстом предупредили.

Да. Предупредили. Нас предупредили отдельно. Всех.

— Но это не нагрузка в том смысле, который они имели в виду.

— Вот именно. — Он перевёл внимание на меня. На его лице не было злости — была только усмешка, чуть усталая. — Именно этим объяснением все и пользуются, когда хотят загнать человека туда, куда он идти не хочет. «Это другое». Удобный аргумент. Но это — то же самое.

Я не возражал. Это была важная часть разговора.

Молчание на двоих было второй важной частью.

На троих. Зверь испытующе смотрел на моего визави, чуть наклонив голову.

Где-то свистнул ветер в неплотной сборке корпуса. Капли дробно простучали по стеклу. Михалыч поднял стакан, сделал глоток и аккуратно вернул его на подлокотник.

— Два инфаркта, ты пуст, тебе не собрать и капли силы, чтобы замазать царапину, — сказал я.

— Да. Веру вчера мазал зелёнкой, клеил пластырь.

— Ты знаешь, что такое перегрузка. По-настоящему знаешь — не как понятие. Тело знает. Ты пережил то, что могло убить, и не убило.

Я замолчал.

— Дважды, — одними глазами сказал он.

— Именно поэтому ты нужен. Не несмотря. Поэтому.

Он молчал со мной очень долго.

— Именно поэтому пришёл ты?

— Да. Настя бы пожалела. И ты бы не согласился, даже если бы захотел.

— Умный ты, — сказал он. В голосе была ирония, но уже мягкая, без острых краёв. — Долго думал?

— Нет. Даже не просчитывал. Просто… Просто хочу дать тебе цель.

Это было честно. И всё равно — на грани подлости.

— Настоящую? Или пристроить старика?

— Хороший вопрос. Даже жалко ответом портить.

— А ты не жалей.

— Я не жалею.

— Не врёшь. — Он допил чай. — Если смотреть на вашу схему, меня будет бить током?

— Нет. Скорее всего — нет.

— «Скорее всего», — проговорил он, пробуя слова на вкус. — Не знаешь.

— Не знаю. Но я не хочу, чтобы твой порыв пропал зря.

Михалыч провёл ладонью по трости. Закрыл книгу с нечитаной страницей. Прислушался к дождю за окном.

— Горячев там? — спросил он.

— Ушёл. — Старик поднял бровь. — Его Костя очень жёстко контузил. Дал понять, что он не пациент, а подопытный, а ребята — не врачи, а исследователи.

Он постучал тростью по ковру, как будто что-то стряхивая. Потом поднялся — медленно, с усилием, без помощи. Это его принцип — без помощи, пока сам может.

Перехватил трость.

— Ладно. Только без слов, соплей и уговоров. Я хочу посмотреть.

Михалыч вошёл в кабинет с видом человека, которого привели участвовать в сомнительной схеме.

Горячев был здесь.

Они переглянулись, и старый целитель повернулся ко мне.

«И?» — говорил его жест.

Ситуацию разрешил Виктор Евгеньевич. Он что-то себе подумал и первым завёл разговор.

— Алексей. Я нашёл, что Константин прав, а я был чрезмерно увлечён собственной методикой воспитания.

Настя нашла его объяснение забавным и сейчас давила улыбку, стараясь не выдать себя.

— Я принёс извинения, и мы успели проговорить вашу идею с «заземлением».

Михалыч выдохнул. Я понял, что он был на грани, но заставить Горячева врать я бы не смог, и это убедило его, что жизнь — лучший режиссёр.

— Должен заметить, — старый учитель — учитель всегда, — что ваши опасения о дополнительных точках отказа не лишены смысла, но в то же время могут нивелироваться дополнительными возможностями балансировки системы и подключением иных контуров, если текущий будет недостаточен.

Я попытался сосредоточиться, но понял, что лучше не забивать голову. Идея не лишена достоинств, а недостатки постараемся устранить.

Настя объяснила схему Михалычу. Кратко, без лишнего, по-своему. Я слушал и думал, что она умеет это делать лучше меня — объяснять сложное так, чтобы не путать.

Старик слушал внимательно. Сделал выводы.

— Земля, значит, — сказал он. — Террикон с отработкой. Шахтёрское прошлое выглянуло в этой фразе

— Да.

— И что мне для этого делать?

Настя на секунду задумалась.

— А ничего. — Просто... быть готовым к тому, что что-то придёт, наверное, не в моменте, размыто. Но не держать это. Отпускать…

— Отпускать, — задумчиво повторил Михалыч.

— Да.

— Это я умею, — сказал он тихо. И в этих трёх словах было что-то такое — не пафос, не демонстрация, просто — правда. Как говорят про факты, о которых узнали дорогой ценой. — Научился.

Костя хмыкнул в ответ на это.

Михалыч сел на стул у кушетки. Не на кушетку — на стул, чуть поодаль, так, чтобы взять за вторую руку. Положил трость поперёк колен. Закрыл глаза на пару секунд, потом открыл. Вдохнул.

— Готов. — Выдохнул

Я так и не прошёл внутрь сразу, а теперь не хотелось жужжать и отвлекать внимание. Ногу саднило, но даже думать об этом казалось кощунством.

Первая попытка в новом составе. Четыре человека. Пятый — цель, фокус, точка концентрации. Рабочая тишина, на удивление без напряжения, все знают, что теперь получится, — то редкое качество, которое отличает команду от людей, которых собрали вместе.

Горячев сидел за столом. Пальцы рук, лежащих на столе, слегка подрагивали. Он гасил мандраж.

Артём начал отдавать себя.

В магическом смысле я не чувствовал ничего, но это было не нужно.

Вот Лена приняла первый импульс — неуловимое изменение в позе, плечи чуть распрямились. Лёгкий, почти невесомый выдох, заметный только по Настиным волосам.

Незаметный толчок руками — перенаправила поток. Остановка. Пальцы вздрогнули.

У Насти изменилось лицо. Приняло сосредоточенное выражение. Она уже внутри. Не здесь.

Минута. Я не заметил, что считаю, пока не дошёл до шестидесяти.

Костя не поморщился. Михалыч сидит с отрешённым взглядом.

Две минуты.

Старик чуть дёрнул ногой. На лице промелькнула морщина. Улыбнулся уголками губ. Повёл плечом. Расслабился.

Три минуты.

Я смотрел на Костину руку. Пальцы лежали расслабленно на колене — не сжаты. Не было напряжения. Но и тремора тоже не было. Потом — медленно, осторожно, как будто проверяя — согнулся средний палец. Разогнулся. Согнулся снова.

Настя была в процессе и не видела, чувствовала. Поза изменилась как будто сама собой. Лена, видимо, успела поймать краем глаза. Молчали.

Я тоже молчал.

Четыре минуты.

Костя выдохнул.

— Всё.

Лена кивнула. Настя убрала руки. Артём начал стряхивать накопившуюся усталость с кончиков пальцев.

Михалыч медленно выдохнул и открыл глаза чуть шире. Как человек, который нёс что-то тяжёлое и поставил. Не с облегчением — просто поставил. На место.

— Как? — спросил я. Тихо.

— Боли не было, — сказал Костя. Первым, хотя я спрашивал не у него. Или у него. Это был ответ на вопрос, который никто не задавал вслух. — Не больно и не слабость. Как будто... что-то двигалось. Правильно двигалось. Не через силу. Но без дороги.

Горячев у стены кашлянул.

Все посмотрели на него.

— Не спешим, — сказал он ровно, своим менторским тоном. — Четыре минуты — это начало. Это не результат. Это — гипотеза, которую сегодня не опровергли. — Взгляды исподлобья. Встречный взгляд. Несостоявшиеся дуэли. — Продолжаем завтра. Каждый день. Минимум три недели, потом выполняем контрольные проверки.

Михалыч посмотрел на него.

— Каждый день, — повторил он. Не вопрос. Вызов.

— Каждый день, Павел Михайлович.

Михалыч помолчал. Поднялся — медленно. Взял трость.

— Только предупреждаю сразу, — сказал он. — Если кто-нибудь попробует меня поздравлять с «важным вкладом в науку» — я за себя не отвечаю.

Лена засмеялась — коротко, негромко. Артём усмехнулся.

Михалыч посмотрел на них с тем выражением, с которым пожилые люди смотрят на молодёжь, когда не знают: смеяться вместе или держать дистанцию. Выбрал держать. Но в уголке рта что-то шевельнулось.

Они расходились. Медленно. Стараясь не расплескать впечатления дня.

Артём придержал дверь для Лены — не по этикету, рука сама. Лена кивнула. Не благодарность — просто отметила. Они вышли вместе, и в коридоре ещё секунду я слышал их голоса — деловые, короткие. Не про то, что только что было. Про то, что будет. Когда собираться, как сесть, чтобы меньше уставать.

Они его создавали.

Профессионалы. Они успели стать профессионалами, пока я считал секунды.

Настя задержалась. Что-то записала в блокнот. Потом посмотрела на Костю.

— Как пальцы? — спросила она.

— Два согнул. По-настоящему. — Костя смотрел на собственную руку с тем выражением, с которым смотрят на что-то, ставшее чужим, которое медленно возвращается. — Третий с сопротивлением. Мизинец и большой — пока не слышу.

— Понятно, — сказала Настя. Не оценка — принятие. Рабочее. Так надо. Без восторга, который давит на человека лишним весом. — Завтра повторяем. Нужно закрепить

Костя кивнул. Она ушла.

Я остался с Горячевым.

Дождь за окном ярился. Октябрю не хватит.

— Ну как, схема работает по-вашему? — спросил я.

— Схема не работает, — ответил после паузы он. Ровно, на этот раз без педагогического нажима. — Схема сегодня не была опровергнута. Это разные вещи. — Его глаза говорили: «Не спеши!». — Спросите меня через три недели.

— Виктор Евгеньевич.

— Алексей Николаевич. — В его голосе было что-то, чего я раньше не слышал. Не одобрение. Что-то тише. — Вы сделали большое дело.

— Но? — Я уже знал.

— Но схему собрали они. Не вы.

Я подумал, решил возразить.

— Я дал им землю.

— Вы дали слово, — поправил он. — И привели Павла Михайловича.

Я мог бы возразить. Слово — это тоже кое-что. А Михалыч — всё.

Но Горячев не спорил, не ждал возражений. Просто говорил то, что видел.

— Учитесь отходить в сторону, — сказал он. — Вы неплохой командир. Но иногда хороший командир — это тот, кто не мешает.

Он взял папку. Кивнул. Вышел.

Я постоял в пустом кабинете.

Костя незаметно ускользнул, чтобы не мешать нам.

Я смотрел на это место, вбирая его суть. Костина кушетка. Стул, где сидел Михалыч. Подоконник, на котором стояла Настина кружка с остывшим чаем, подёрнувшимся тонкой плёнкой.

Четыре минуты. Два пальца из пяти. Повтор — завтра.

Не победа. Методология.

Вздохнув, я вышел в коридор.

Артём и Настя стояли у окна возле выхода — не вместе, но и не врозь. Он смотрел на улицу сквозь стекающие по стеклу капли, руки в карманах. Она что-то читала в блокноте, стоя к нему вполоборота. Расстояние между ними было то самое — не рядом и не порознь. То, которое бывает у людей, которые только что сделали что-то трудное вместе и не знают ещё, что с этим делать. Но знают точно, что не хотят уходить. Расставаться

Они не разговаривали. Молчали.

Просто стояли в тишине.

Артём что-то сказал — я только уловил движение губ. Настя ответила. Он чуть повернулся к ней. Кивнул.

Она подняла было руку с блокнотом. Опустила. Улыбнулась

Не разговор. Что-то большее. То, что бывает между людьми, которые нашли общий язык — не тот, что из слов.

Зверь мягко ступал со мной по коридору. Покосился в сторону двух фигур у окна. Я покосился тоже.

Я вышел на улицу. Учусь, Горячев. Учусь.

Под навесом стояли шахматы. Счёт изменился четыре-четыре.

Впереди три недели, и повтор и ещё повтор, и ещё много всего, у чего пока не было имён. И нужно успеть сходить к Сергею.

Зверь молчал.

Значит — всё по-настоящему.