Глава 13. Август 2017. Нижегородская область.

Конец августа пах антоновкой и соляркой, вечной спутницей танкового полигона.

Яблоки никто не собирал — некогда было, да и незачем, — но они падали сами, и запах стоял по всей базе, кисловатый, немного бражный, живой. Я не заметил, когда успел к нему привыкнуть. Просто в какой-то момент понял, что он есть, и что это хорошо.

Разбор утренней тренировки шёл уже минут двадцать. Не официальный — просто так получилось: сели после завтрака, кто-то начал, остальные подхватили. Таня, Сергей Аларьев, двое новых — Лена и Борис, маги из соседнего корпуса, которых прицепили к нам две недели назад, оценив потенциал. Женя с уже практически зажившей рукой. Настя. Вера, которая сидела на подоконнике и делала вид, что её здесь нет, потому что, если сделать вид, что тебя нет, тебя не отправят гулять.

Ей было семь лет. Этот трюк не работал уже года три, но она продолжала пробовать.

— Проблема не в мощности, — говорил Борис, человек с манерой излагать всё так, будто он первый додумался до очевидного. — Проблема в том, что при широком выбросе ты теряешь направление. Надо сужать конус.

— Я знаю, что надо, — ровно ответила Таня.

— Тогда почему не делаешь?

— Потому что знать и делать — это разные глаголы.

Я отхлебнул чай и промолчал. Она права, и Борис прав, просто ему нужно было сказать вслух, чтобы убедиться. Такой тип.

— Алексей Николаевич, — сказал он, апеллируя ко мне как к арбитру, — вы же видели. Второй заход — она накрыла весь левый фланг.

— Видел, — сказал я.

— И?

— И левый фланг был чист. Цели стояли правее.

Борис открыл рот, закрыл. Лена, которая работала с ним в паре и за неделю явно навострилась его переносить, тихо изучала свою кружку.

— Дядя Лёша, — сказал голос с подоконника.

— Вера, тебя здесь нет, — сказал я, не поворачиваясь.

— Я знаю. — Пауза. — А почему нельзя стрелять в разные стороны сразу? Я в игре так делала, там было удобно.

— В какой игре?

— Ну, где рыцари и огненные шары. Пока планшет не выключили.

— Понятно. — Я подумал. — Потому что в игре рыцари нарисованные, а здесь люди живые. Если стрелять в разные стороны, можно попасть в своего.

— А если своих нет рядом?

— Тогда можно.

— А если есть?

— Тогда надо знать точно, где они. И не попадать.

Вера переварила это с серьёзностью, которая бывает только у детей и у очень хороших хирургов.

— Тётя Таня не знала, где ты?

За столом стало чуть тише.

— Училась узнавать, — сказал я.

— А теперь знает?

— Учится.

Вера кивнула, принимая это как исчерпывающий ответ, и снова уставилась в окно. Татьяна смотрела в стол — не смущённо, а задумчиво. Что-то в ней работало.

Настя тем временем отбивалась от Бориса по другому фронту.

— Я просто говорю, — говорил он с той же интонацией человека, открывающего Америку, — что твой подход слишком медленный для боевых условий.

— Я знаю, что он медленный, — сказала Настя.

— Ну и зачем так работать?

— Затем, что быстрый оставляет побочку. — Она взяла кружку, поставила обратно. — Женя, покажи руку.

Женя подняла руку — правую, ту самую, с лангетой, которой уже не было.

— Перелом лучевой, — сказала Настя. — Неправильно сросшийся, с уже начавшимися изменениями в надкостнице. Если просто «срастить» — получишь срощенную кость с теми же изменениями, только быстрее. Я работала иначе. Активировала остеобласты, запустила ремоделирование через белковые матрицы — грубо говоря, убедила клетки, что они сами справляются. Только чуть быстрее, чем обычно. И с компенсацией «отходов производства».

— Долго, — сказал Борис.

— Четыре сеанса по сорок минут, — согласилась она. — В бою у меня такого времени не будет. Я понимаю.

— Тогда в чём смысл?

— В том, что теперь я понимаю, что делаю. — Она посмотрела на него спокойно, как смотрят люди, которые объясняют в последний раз. — Михалыч умеет латать быстро. Я видела. После быстрого латания у людей вырастали лишние зубы, путаются сухожилия, зарастают не те сосуды. Он сам про это рассказывал. Это ремесло — хорошее, нужное, я не обесцениваю. Но я хочу понимать механизм. Чтобы, когда мне придётся работать быстро, я знала, от чего отказываюсь и что могу исправить потом.

— Значит, если к тебе в бою принесут умирающего, ты будешь его изучать?

— Нет. Я буду его спасать. — Остро ощутилось желание добавить «русский неопределенный артикль». — Просто буду знать, что именно я делаю для этого.

Борис вдохнул, явно готовясь к следующему аргументу.

— Слушай, — сказал я, не повышая голоса, — ты когда последний раз принимал решение в условиях, где любой выбор — это чья-то жизнь?

Он посмотрел на меня.

— Не ставь человека в ситуацию, в которой сам не был.

Тишина. Не долгая — несколько секунд. Борис был не глупый, просто привык побеждать в спорах. Он понял, о чём речь. Слухи по базе ходят, даже если официально никто ничего не говорит.

— Я просто... — начал он.

— Я понял, — сказал я. — Всё нормально.

Он кивнул и замолчал. Лена снова уткнулась в кружку — теперь с видом человека, которому неловко, что было неловко.

Настя посмотрела на меня — быстро, коротко. Спасибо, без слов. Я кивнул.

И увидел, как она после этого кивка взглянула на Таню.

Взгляд был быстрый. Почти незаметный. Но я его поймал — и не понял, что в нём было. Что-то измеряющее. Что-то, на что у меня не было категории.

Зверь внутри тихо шевельнулся. Я не стал его слушать.

В косяк открытой двери постучали.

Михалыч стоял на пороге с тростью и с таким лицом, какое бывает у людей, которые долго стояли за дверью и слышали достаточно, чтобы войти именно сейчас.

— Стоял, слушал, — просто подтвердил он. — Прежде чем войти.

Старику потребовалось несколько долгих секунд, чтобы сосредоточиться в движении.

— Ты права, Анастасия. — Он прошёл к столу — медленно, но без той осторожности, которая выдаёт страх перед собственным телом. Принимал трость как инструмент, не как признание поражения.

— Я, когда обрёл дар, — он мельком взглянул на подоконник с внучкой, — очень быстро понял, что мой потолок — уровень санитара. Да, что-то получается больше, что-то как у коновала.

За столом фыркнула Лена.

— У меня, в отличие от Наськи, базы нет. Я не знаю, какая неонка там унутре... — Я рассмеялся, моментально поймав ассоциацию.

— Ты ж пойми, даже фельдшер может больше меня, санитар в бою перевязать может, как и я. А врач ищет причину. И Настя ищет причину.

— Деда! — Вера, наконец, осознав — или додумавшись посмотреть не внутренним взором, а глазами — кто пришёл, слетела с подоконника.

Он успел только поднять руку — и вовремя остановился. Шагнул назад, опершись на трость обеими руками.

Сергей оказался рядом раньше, чем кто-либо успел что-то подумать. Подхватил девочку — легко, привычно, как будто всегда так делал — и держал её на руках, пока она тянулась к деду. Михалыч поймал её ладошки. Прижал к щеке.

— Дедушка, ты хромаешь, — сказала она.

— Немного.

— Тебе больно?

— Уже нет.

— Совсем?

— Почти совсем.

Она подумала.

— Я тебя всё равно обниму потом, — решила она. — Когда скажешь, что можно.

— Договорились, — сказал он.

За столом было тихо. Хорошей тишиной — той, в которую не хочется вмешиваться, потому что в ней что-то живёт.

Антоновка за окном падала в траву. Август заканчивался.

Ангар задымили несильно — так, чтобы создать видимость, но не превратить тренировку в угадайку. Дым лежал слоями, молочный внизу, почти прозрачный выше, и в нём лазерные лучи от учебных автоматов прочерчивали чёткие линии — красные, синие, хорошо видимые. Цели появлялись из дыма рывками, по таймеру, непредсказуемо. Двигались по направляющим, которые меняли чуть не после каждой тренировки.

Борис и Артём вышли на позицию первыми.

Я вышел вперёд, обозначился сбоку, наблюдал. Офицер — майор Дёмин, спокойный человек с привычкой смотреть не на магию, а на тактику — занял место у стены с планшетом.

— Начали!

Борис работал чисто. Электрический разряд — короткий, прицельный, точно в центр цели. Не широкий веер, не попытка накрыть всё сразу — одна цель, один удар, следующая. Методично, последовательно. Как будто объясняя нерадивому ученику.

Артём шёл следом — огненный выброс туда, куда напарник уже не смотрел. Они не договаривались вслух. Просто один брал левый сектор, другой правый, и между ними не было зазора.

Я дважды намеренно оказался на линии огня.

Оба раза они меня огибали. Не задумываясь — просто огибали, как огибают препятствие, которое давно включено в карту местности. Принимали во внимание доступные мне цели и пересчитывали вектора атаки.

Четыре минуты. Все цели поражены. Ни одного касания своих.

— Стоп, — сказал Дёмин.

Разбор был коротким и точным: атаки расфокусированы грамотно, сектора не перекрываются, боец ближнего боя использован как точка перегруппировки, а не как помеха. Взаимодействие — пять баллов. Тактика — пять баллов.

— Вопросы? — спросил Дёмин.

Вопросов не было.

Я посмотрел на Таню.

Она стояла на вынесенной вверх площадке позади основного поля. Пальцы на металлическом парапете. Не сжимала — держалась. Слушала разбор с таким лицом, каким слушают люди, которые понимают каждое слово и не понимают, как это применить к себе.

Сектора внимания. Оценка приоритета. Боец как ориентир, не как цель.

На словах всё понятно.

— Татьяна Сергеевна, — сказал Дёмин. — Готовы?

Она оттолкнулась от парапета, легко сбежала вниз.

— Готова.

— Тань, — негромко сказал Борис. — Ты, когда в бою, ты как себя чувствуешь?

Она помолчала.

— Как будто всё остальное выключается, — сказала она наконец.

— Это и есть проблема. — Он говорил без снисхождения, просто констатировал. — Ты в бою — валькирия. Они не спасают. Они сражаются и уносят в Вальгаллу.

Пауза.

— Нам нужно поменять роль, — сказал я. — Или хотя бы имперсонацию.

Кто-то хмыкнул. Артём — неожиданно — улыбнулся. Напряжение чуть сдвинулось.

— Может, тебе вообще не надо в бой? — сказала Настя. Голос ровный, без подтекста — или с таким, который не сразу слышен. — Ты одна закроешь потребности Якова в троих подпитывающих магах. И не устанешь. Может, твоя стезя — энергетика?

Таня посмотрела на неё.

Не ответила.

Просто вышла на позицию.

Дым в ангаре к этому времени чуть сгустился — кто-то не рассчитал с генератором, но останавливать не стали. Цели стояли там же. Лазерные лучи — те же красные черты в белёсом воздухе.

Я занял позицию — чуть левее центра, намеренно.

Таня подняла руки.

Первая цель вышла из дыма. Она ударила — и я почувствовал, как жар прошёл правее меня, в полуметре, может, меньше. Цель погасла.

Вторая. Снова — жар, снова правее. Нормально. Я тоже сдвинулся вправо, намеренно, ещё ближе к её линии огня.

Третья цель вышла неожиданно — снизу, от пола, оттуда, откуда не ждали. Таня среагировала раньше, чем я успел оценить угол.

Выброс был кратным.

Я почувствовал его поясницей. Не удар, нет. Волна жара. Как когда открываешь дверцу раскалённой духовки. Ткань на броне, защищавшей ноги, занялась мгновенно — тонкая, поверх кевлара, декоративная почти. Кевлар, пропитанный спецсоставом, держал. Арамид под ним держал. Керамопласт экзоскелета держал.

Ткань — нет.

Я захлопал по коленкам, сбил огонь. Три секунды.

В ангаре стояла тишина.

Таня смотрела на меня. Потом на свои ноги, перевела взгляд на руки, которые ещё светились остаточным. Потом снова на меня.

Что-то в её лице сломалось — не сразу, а как ломается что-то хрупкое, когда его держат слишком долго и наконец отпускают.

Она развернулась и пошла к выходу. Быстро. Дверь ангара хлопнула.

Я сделал шаг следом.

— Алексей. — Настя оказалась рядом раньше, чем я успел пройти метр. Голос тихий. Не приказ — просьба. — Не надо. Не сейчас.

Я остановился.

— Она не...

— Я знаю, — сказала Настя. — Именно поэтому. Не надо добивать своим присутствием. — В её взгляде мелькнуло что-то тёмное, штормовое. Но я не стал уточнять. — Дай ей побыть...

— ...одной?

— Побыть.

Я смотрел на закрытую дверь.

Дым в ангаре медленно оседал. Лазерные лучи висели в воздухе — красные черты, никуда не ведущие.

— Хорошо, — сказал я.

Настя кивнула. Что-то в её лице менялось — я никогда не понимал толком женщин, что-то, что я снова не мог назвать. Не поймал категорию. Зверь молчал.

Дёмин за спиной тихо что-то записывал в планшет.

Август заканчивался. Антоновка падала в траву.

Яков работал за длинным столом в своём углу, и стол этот давно перестал быть просто столом — он был продолжением мага, его мышлением в горизонтальной плоскости. Образцы, кристаллы, схемы от руки, несколько кружек в разных стадиях загрязнения. Женя с ним ругалась, но больше для проформы. Так надо.

Толик сидел напротив и смотрел.

Я зашёл тихо — геммолог не поднял головы, только сказал:

— Садись, Алексей Николаевич. Сейчас интересное место.

Интересное место выглядело как оплывший ком серого невзрачного материала, чем-то напоминающий танковую башню. Он лежал — или стоял? — в подобии бассейна, в который из какого-то гибрида стиралки и автоклава сливалась густая масса.

— Керамопласт, — сказал он, не отрываясь. — Вот это место — я сейчас уговариваю кристаллическую решётку собраться, выровняться и начать расти туда, куда нужно мне, набрать массу, прорасти внутри и образовать связи. Она не хочет. У неё своя логика роста, и я с ней не спорю — я объясняю, что так лучше. Это заготовка, которая...

— ...Объясняешь кристаллу? — перебил я.

— Предлагаю условия, при которых ему выгодно расти в нужном направлении. — Он улыбнулся ассоциации. — Это как с людьми. Заставить — можно. Но тогда внутри останутся напряжения, и в самый неподходящий момент пойдут трещины.

Толик смотрел на ком с выражением человека, который понимает механизм, но не понимает, зачем так долго.

— А если не уговаривать? — спросил он.

— Тогда быстрее, — согласился Яков. — Но хрупче.

— Я бы просто взял и отсёк лишнее.

Яков наконец поднял взгляд — не осуждающе, с интересом.

— Покажи.

Парень замялся.

— Я имею в виду — в теории.

— Я понял, что в теории. — Геммолог придвинул ему кристаллический обломок со своего стола — неправильной формы, с острыми гранями. Я с удивлением понял, что это алмаз. — Покажи на нём. Не торопись.

Толик взял обломок. Я видел, как в нём что-то борется — желание доказать этим противным старшим, и привычка останавливать себя перед чем-то, что может пойти не так. Та же история, что у Татьяны с огнём. Только у Тани — выброс, а у него — наоборот, зажим.

Он положил обломок на стол. Убрал руки.

— Не получается, когда смотрят, — сказал он.

— Хорошо, — сказал Яков просто. — Потом.

Он не настаивал. Это тоже было частью его метода.

Татьяна вошла через десять минут — тихо, как входят люди, которые не уверены, что им здесь рады после того, что случилось утром. Яков не сказал ничего. Просто подвинулся чуть в сторону, освобождая место рядом.

Она села. Посмотрела на выращиваемый ком материала.

— Растёт, — сказала она.

— Две недели почти, — сказал Яков. — Медленно, зато правильно.

Она смотрела молча. Потом — неожиданно:

— Теперь моя очередь?

Яков посмотрел на неё. Что-то оценил.

— Осторожно, — сказал он. — Контролируй себя, не спеши. Мы не на полигоне. Но я тебе доверяю, у тебя ровный поток. Я помню.

Она, скривившись, кивнула. Вытянула руку — не к керамопласту, к Якову, — и я увидел, как между её ладонью и его рукой появилось что-то едва видимое. Не огонь. Что-то другое — тёплое, ровное, как свет через матовое стекло.

Маг чуть прикрыл глаза.

— Вот так, — сказал он тихо. — Именно так.

Ком невозможного материала ощутимо прибавил в размере, поглощая основу из бассейна.

Племяш посмотрел на это, на меня, снова на это.

— Я пойду, — сказал он.

— Толь, — сказал я.

— Нет, правда. — Он уже вставал, старательно не глядя на Таню. — Мне это... неловко наблюдать. Это как будто личное.

Он ушёл достаточно быстро, чтобы это выглядело убедительно.

Яков открыл глаза — и в них было что-то похожее на усмешку.

— Хорошее у него чутьё, — сказал он.

Я не сразу понял, что именно меня зацепило.

Смотрел на Татьяну, на то, как она держит руку, как идёт поток — ровно, без рывков, без попыток дать больше или взять обратно. Яков для неё сейчас был не человеком рядом. Он был — продолжением работы. Продолжением рук. Она его чувствовала, и поэтому не мешала, и поэтому точно знала, сколько нужно.

Вот оно.

Вот в чём разница между утренней тренировкой и этим.

— Таня, — сказал я тихо.

Она не прервала поток — только чуть повернула голову.

— Дай руку.

Пауза. Яков смотрел на свой керамопласт — или делал вид.

Она протянула свободную руку — левую. Я взял её — осторожно, как берут что-то, что может рассыпаться, если нажать не так.

Ничего не рассыпалось.

Было тепло. Не магическое — просто тепло. И что-то ещё, под ним, что я не умел назвать и не торопился. Зверь внутри не шевелился — просто был рядом, тихий, как кот на солнечном подоконнике.

Она не убрала руку.

— Ты чувствуешь разницу? — спросил я.

Молчание, которое заполнило долгую паузу, казалось звенящей струной.

— Да, — сказала она.

— Вот так и в бою. Не выключать. Включить.

Она молчала. Я видел, как в ней что-то работает — не голова, глубже. То место, откуда приходят решения, которые потом не нужно объяснять.

— Я боюсь, — сказала она наконец. Очень тихо. Не мне — себе.

— Я знаю, — сказал я.

— Если включить — это уже...

— Не обязательно, — сказал я, сглотнув. Кажется, я понял больше, чем она хотела сказать. — Это просто координата. Где ты, где я. Больше ничего, если не хочешь.

Она смотрела на наши руки. Потом — на брусок, который всё рос.

— Хорошо, — сказала она наконец. Мы проскочили риф? Непонятно. Но пока — да.

Яков молчал. Аномальный колобок керамопласта медленно, но неутомимо рос.

За окном падала антоновка.

Где-то в коридоре мой племянник громко и совершенно нарочито кашлянул — давая понять, что он всё ещё здесь и всё ещё не заходит.

Таня тихо засмеялась.

Я тоже.

На следующее утро в столовой было людно.

Не официально людно — не по расписанию, не по команде. Просто так получилось, что к нашему столу придвинули ещё один, потом ещё, и к восьми утра образовалось что-то вроде большого неровного прямоугольника, за которым сидели все, кто имел возможность или желание. Или просто проходил мимо и почувствовал, что здесь можно поесть молча, и это тоже будет хорошо.

Михалыч сидел с нами. Вера, видя, что дед никуда не денется, доставала Настю — тётей в отличие от других женщин базы, она её не звала. Каждый занимался чем-то своим, но вместе выглядело как большая цыганская разношерстная семья, на которой есть старый седой баро — старший. Есть авторитеты и есть детвора, которая создаёт фоновый шум и уют.

Это не я придумал, это мне наш нопэрапон мельком заметил. Я доверился его милицейскому опыту.

Яков что-то втолковывал Толику — тихо, по схеме, нарисованной на бумажной салфетке. Племянник кивал с отсутствующим видом человека, который слушает внимательно, но живёт в своём мире. Женя что-то читала. Борис рассказывал Артёму что-то про вчерашний матч — откуда он вообще узнал про результаты при нашей изоляции, было загадкой.

Таня пришла чуть позже всех. Поставила кружку на стол, села. Не напротив меня, не рядом — наискосок, туда, где было свободно. Я почувствовал это место как точку на карте — вот оно — и снова не стал думать об этом.

Мы не говорили про вчера. Не потому, что было нечего говорить — просто не нужно было.

Настя что-то объясняла новой магичке, Лене, про вчерашнее упражнение — негромко, конструктивно. Я слушал краем.

— ...в её системе координат просто нет правильной категории ещё, — говорила она. — Это не плохо. Это временно.

Лена кивала.

Я смотрел в отчёт — бумажный, распечатанный, Дёмин был из тех, кто не доверяет планшетам в рабочих вопросах, — и думал о векторах. О том, как Таня держала руку вчера. О том, что «координата» — это, может быть, точнее, чем я думал, когда говорил это вслух.

— Дядя Лёша, — сказал голос напротив.

Вера смотрела на меня поверх своего стакана с молоком.

— Ты вчера у тёти Тани спросил, где она.

— Спросил, — согласился я.

— А она сказала?

— Сказала.

— А ты? — Она помолчала. — Ты знал, где ты сам?

За столом что-то изменилось в тишине. Не все слышали — но кто сидел близко, те осознали. Борис поднял голову от своего рассказа. Артём чуть замедлил жевание.

Я посмотрел на Веру.

— Хороший вопрос, — сказал я.

— Ты не ответил.

— Нет.

Борис хмыкнул — тихо, но слышно. Не злобно — просто человек, которому стало смешно от чего-то, что он угадал краем.

Я посмотрел на него. Он деликатно уткнулся в тарелку.

Таня смотрела в кружку.

Михалыч жевал хлеб с совершенно безмятежным видом человека, который всё слышит и ничего не говорит, потому что незачем.

На тренировке я думал об этом.

Не специально — просто оно лежало где-то фоном, пока Дёмин расставлял цели и инструктировал Бориса с Артёмом по второму кругу. Вера спрашивала, где ты сам. Я знал, где Таня — вчера это стало понятно. Но где был я?

Не в смысле позиции на полигоне.

Цели пошли.

Я двигался — привычно, читая пространство, отслеживая сектора. Таня работала за мной — я чувствовал это спиной, боковым зрением, чем-то ещё, для чего нет хорошего слова. Первый выброс прошёл правее меня — точно. Второй — левее, в цель.

Потом я на секунду остановился.

Не по тактике. Просто — мысль. Вера, утро, кружка молока, ты знал, где ты сам — и что-то сошлось, встало на место, как встают кости при вправлении — неприятно и правильно одновременно.

Я стоял, наверное, секунду. Может, полторы.

Таня не ждала команды. Огонь прошёл точно мимо — в сантиметре, может, меньше — и накрыл цель за моим левым плечом. Я почувствовал жар, но не ожог. Она не отслеживала — она почувствовала.

Тренировка закончилась.

— Хорошо, — сказал я Тане. Коротко. Она кивнула — тоже коротко.

— Отличная тактика, — сказал Дёмин, подходя. В голосе — искреннее одобрение. — Намеренная остановка как проверка реакции — это я возьму в методику. Не предупреждали?

— Не предупреждал, — сказал я.

— Правильно. Иначе не работает. — Он что-то пометил в планшете. — Татьяна Сергеевна — пять баллов. Чистая работа.

Борис хлопнул в ладоши — один раз, одобрительно. Артём кивнул. Лена улыбнулась.

Я не сказал Тане ничего. Просто повернулся — она уже смотрела. Наши тонкие улыбки — не похвала, не оценка — одно лишь осознание. Секунда, не больше.

Настя уходила. Уже у выхода — быстрым шагом, не оборачиваясь. Не хлопнула дверью — просто вышла так, что было понятно: не захотела остаться.

Таня смотрела ей вслед.

Что-то в её лице прочиталось — не обида, что-то сложнее. Она не стала это разворачивать. Просто отвернулась.

Я тоже.

Вечером Вера показала альбом.

Она жадно следила за тренировками — это все знали, её несколько раз отгоняли от края полигона, она возвращалась. Теперь сидела в углу и показывала результат.

Рисунок был нарочито детским — фигурки из палочек, круги обозначали цели, линии — выстрелы. Вера умела рисовать хорошо для своего возраста, но это было похоже на репортаж. Я усмехнулся своей мысли, привлекая взгляды.

Всмотрелся. Каждый участник был своего цвета. Борис — голубовато-синий. Артём — морской волны. Дёмин — коричневый, потому что он стоял и записывал, как дедушка в очереди.

Михалыч засмеялся — первый раз за все эти дни по-настоящему.

— А это кто? — спросил Артём, показывая на две фигурки в центре.

— Дядя Лёша и тётя Таня, — сказала Вера.

— Они красные.

— Да.

— Почему красные?

Вера подняла на него взгляд — серьёзный, немного удивлённый тем, что взрослый не понимает очевидного.

— Потому что они теперь знают, где друг друга, — сказала она. — Я видела.

Это было как удар в гонг деревянным молотком.

— Вера, — осторожно начал Борис, — а дядя Яков с Женей у тебя какого цвета?

Она перелистнула.

— Тоже красные, — сказала она просто.

За столом кто-то хмыкнул. Кто-то уткнулся в кружку. Маг с невозмутимым видом изучал потолок. Женя смотрела в блокнот с чуть порозовевшими ушами.

Таня смотрела на рисунок.

Я тоже смотрел на рисунок. Где-то сбоку была ещё одна фигурка, на которой, казалось, расписывали карандаши. Жёлтый. Оранжевый. Синий. Зелёный. Голубой. Случайно? Нарочно?

В душе шевельнулся какой-то комок, как снег, свалившийся с ветки дерева на горе. След в белом покрывале или начало лавины?

Вера уже перелистнула дальше — ей было интересно показать следующую страницу, где она нарисовала антоновку и подписала: «Яблоки падают сами, их никто не отпускает».

Август заканчивался.

Никто ничего не сказал.

Этого и не требовалось.