Глава 7. Июль 2017. Нижегородская область.

Одежда была сложена аккуратно — стопкой, по-военному.

Военный полицейский поставил её на тумбу. В другой руке держал экзоскелет — бережно, как держат чужое. Не его вещь, не его дело что она значит. Казённое имущество, которое нельзя уронить.

Диагностические диоды горели зелёным.

Кто-то починил. Кто-то потратил время — молча, без объяснений, пока я валялся.

Полицейский поставил экзоскелет рядом. Смотрел в точку на стене где ничего не было.

— Вас встретят.

И вышел.

Я сидел и смотрел на стопку. На зелёные огни.

Почти пятнадцать минут потратил на одевание — руки и ноги после койки не слушались совершенно. Страшно становилось от того, сколько я провалялся. А когда вспомнил лицо Якова с явными следами старения — страх приобрёл форму и поскрёб когтистым пальцем вдоль спины.

Зеркала не было. Лицо ощупал руками — крупных шрамов не прибавилось, волосы отросли после явного бритья под ноль. Зверь рвал кисти рук — попытался найти следы. Только заросшие места от капельниц.

Всё страньше и страньше.

Экзоскелет встал на место с привычным щелчком. Диоды не изменились — зелёный, зелёный, зелёный.

Я подошёл к двери. Прикоснулся к металлической стене — не решаясь взяться за ручку. Металл и металл. Запах ни на что не намекал.

Опустил ручку. Потянул.

Тяжеловатая. Не просто обшита листом.

Вас встретят. Психопомп наоборот — вывел из Аида и ушёл по своим делам. Гермес с армейским личным номером, в нарушение всех должностных инструкций. Он не знал что сделал.

Я знал.

В коридоре стоял тот же мужчина. Коротко кивнул, дёрнул подбородком влево — и пошёл, даже не проследив следую ли я за ним. Свободная походка, но так и представлялся крадущимся на чуть согнутых ногах с оружием наизготовку. Его темп не учитывал мои ноги совершенно — и я очень быстро начал понимать насколько завишу от возвращённого мне устройства. Мышцы ныли. Просить остановиться — нет уж.

Мы подошли к двери. Он поднёс карту к считывателю — замок щёлкнул — открыл и выпустил меня на улицу.

Яркий солнечный свет резко контрастировал с мертвенной искусственностью плафонов.

Настя и Толик стояли у двери.

Племянник сократил дистанцию первым — протянул руку. Я пожал крепко и искренне. Он выглядел возмужавшим — но всё тем же четырнадцатилетним подростком. Эти две вещи в нём каким-то образом уживались.

— Привет.

Настя смотрела на нас. Взгляд полон эмоций — я не стал разбираться каких. Просто сделал шаг к ней и распахнул руки.

Смурное лицо чуть посветлело. Губы растянулись — и она сорвалась навстречу.

— Дурак дурацкий, — прошептала она, когда мы чуть не раздавили друг друга. Как будто не было пикировок и резкости. Как будто я не пытался поднять на неё руку, а она не била меня молнией.

Настя чуть отстранилась — ощупала лицо горячими пальцами.

— Не смей так больше, слышишь, Лёш. Никогда... Пожалуйста…

В уголках глаз скопились слёзы.

Спасли нас от потопа неслышно подошедшие Яков и Евгения — в гражданском платье, бережно баюкающая руку в лангете. На мой недоумённый взгляд они вывалили такой поток информации, что разговор с генералом показался жалкой прелюдией.

Мне рассказали, что провалялся я без дня три недели, и за это время событий напроисходило, что впору было садиться мемуары читать.

То, что все остались живы после нашего «захода» на чужую территорию я уже знал, но вот покушение на Тюрина, когда снайпер промахнулся на считанный десяток сантиметров из-за специфичного стекла в окнах — заставило задуматься. Тогда же Евгения получила свой перелом, забежав на звон битого стекла в кабинет шефа и наткнулась на спешащего спасти её генерала.

— В общем, я теперь «по ранению» на больничном, а вместо меня молодой офицер, дёрнули из аналитиков, уже приватно выл, что с этим человеком невозможно работать. — Евгения явно потешалась над ситуацией, впрочем, судя по всему, лодыря не праздновала и всё равно занималась кучей дел.

— Ну и за мной кому-то надо приглядеть, — ввернул Яков, перехватывая моё внимание.

— Да-да, хоть ты ему скажи, раз Антон Афанасьевич не указ. — Женя разом приобрела вид строгой учительницы. — Ты знаешь, что он отмочил?

— Нет, но судя по твоему и его виду, — наш говорящий-с-камнями разом сделался «прозрачным», как будто он не при делах, — что-то из ряда вон?

— Если бы. Это Армагеддец, Лёш. Когда нам объявили о переезде сюда, он рванул к своим перегонным кубам и прочим автоклавам, и ценой своего здоровья форсировал выход готового продукта. Воспользовался, — она вздохнула, подбирая слова, но посмотрев на Яшку, выдохнула, чуть улыбнулась и продолжила, — тем, что я в больнице и к матери ездила. Дневал и ночевал в лаборатории.

Яков стоял с очень виноватым видом, но всё его естество говорило, что он бы не отказался от этой идеи, даже если бы вновь пришлось столкнуться с Жениным гневом. Впрочем, Женя сердилась больше на публику. В душе, и это было видно по лёгкой лукавинке в глазах, она гордилась избранником и ни за что бы не променяла его возможность делать, что должно, на своё внутреннее спокойствие.

Масла в огонь по неопытности подлил Толик:

— Ты бы видел, каким постаревшим он выглядел, когда его из лаборатории вынесли. Сам ходить не мог… — Он получил от сестры локтем в бок и запнулся. — …Но вообще, это, конечно круто было — столько всего он до ума успел довести.

Яков зыркнул на моего племянника, но быстро оттаял.

— Всё хорошо, ребят, я потихоньку выбираюсь. Жалко было бы столько труда впустую потратить.

Заметно было, что Евгения и не против бы ещё на публику побурчать на него, но его рука на её талии, крепко прижимающая девушку к себе, заставила её положить голову на плечо Якова и улыбнуться.

— О, ещё новости ж! — Чуть неуклюже перевела разговор Настя. — Тебе ж сказали, что у нас маг-детектор появился?..

— Ты лучше расскажи, что у нас его жена — королева духовки и фея кастрюль появилась, — заметил Яков и предложил всем пройти в столовую, потому что соловья баснями не кормят

А уж если он голодный, то что говорить обо мне.

Поддержано было единогласно и пока шли, племянник, оттерев сестру, рассказал, что тот самый тренер из спорткомплекса, очень быстро вник, несмотря на возраст, в метафизику процесса.

Последние слова он выговорил, стараясь не сделать ошибки, очевидно, уже разок опростоволосился, теперь думает дважды.

Так вот, по его словам выходило, что Марат Наильевич моментально ухватил какую-то совершенно забубённую подачи нашей Верочки, и практически сразу указал направление, где ему почудилось особенное тепло.

Чуть покружившись по дуге Нижний-Казань, они триангулировали расположение инициата, и уже в Ростове до квартиры определили, где живёт будущий маг. Привезли его сюда, и он инициировался уже на базе, фейерверк был, когда он со Степанычем спорил, Толик прямо-таки присвистнул.

— Самое интересное, его взяли, когда он собирался мстить предыдущему работодателю за несколько лет унижений и того, как его использовали, присваивая достижения.

— Что-то я смотрю, у нас не военная база, а какое-то пристанище униженных и оскорблённых, блин, — пробурчал я, считая в уме тех, у кого в жизни были какие-то трудности и непонятки.

— Богадельня, да. — Подтвердил мои слова инфантильно выглядящий парень в круглых очках, с упрямым чубом, на первый взгляд похожий на Кролика из мультфильма про Винни Пуха. В противовес мультяшке, однако, у него просматривалась сталь во взгляде. Как у человека, который отбросил наносное, обнажив нерв.

— Артём. — Протянул руку он.

— Алексей, — ответил я. — Как я понимаю, ты и есть герой этого романа?

— Да там романа-то, рассказа Чехова много будет, — засмущался парень.

— Сработаемся, — я протянул руку и наткнулся на ледяную ладонь.

Артём засмеялся.

— У меня прозвище Стинол было.

— Есть за что. Я на миг подумал даже, что ты по охлаждению.

— Эх-х, — он погрузился на миг в какие-то свои мысли. — Если бы. Но второй закон не обманешь, даже за взятку.

Яков задумчиво пробурчал:

— Я бы не отказался тоже.

Его перебила Женя, спросив, что не собираются ли благородные доны и доньи проследовать в направлении трапезной, ибо война войной, а обед, знаете ли…

— Там компотик, холодненький, — поддержала Настя. — А то жара выматывает.

— Ой, подумать только. Представительница народов крайнего севера и территорий, приравненных к нему. Давно из Ейска?

— Я уже почти три года в Москве учусь, — парировала она — и совершенно по-детски показала язык.

Евгения прыснула.

— Эх, где моя непосредственность, — мечтательно протянула она.

Яков не смог не воспользоваться подачей.

— Ну не при детях же, родная.

И пока его «родная» не опомнилась — поцеловал в щеку.

— Взрослые люди, — сокрушённо покачала головой Настя. И не выдержав — рассмеялась, сбросив напряжение.

Артём недоумевающе переводил взгляды с одного на другого. Толик приобнял его и отеческим тоном подлил масла в огонь:

— Видите ли, Артемий...

Захохотали все.

Как будто не было эвакуации, сломанной руки, изолятора и тоскливого ожидания. Это было лучше визита к психологам, лучше тренажёрного зала. И даже, наверное, лучше пары холодного пива под хорошую рыбу — но делать ставки я бы не стал.

Столовая пахла правильно.

Не казённым варевом — настоящим. Жареным луком, свежим хлебом, чем-то мясным и долгим. Михалыч сидел в углу над тарелкой с видом человека который нашёл своё место во вселенной и никуда отсюда не торопится. Кивнул, приветствуя меня. Я кивнул в ответ. Он медленно один раз закрыл глаза, принимая.

Яков не соврал.

Мы взяли подносы. Я последовал его совету — сок, вода, что-нибудь некрупное. Желудок после трёх недель капельниц был не готов к подвигам.

Сели.

Я ел и слушал.

За соседним столом Лёлек и Болек вели спор. Этой неугомонной паре было всё равно, что обсуждать. Громко, с азартом, с жестами — это был их способ существовать, как дыхание. Перескакивая с фразы на фразу, так что понятно было только им. О детекции, о том, как именно Марат вычислил Артёма. Один настаивал, что это было чутьё. Второй — что математика. Третьего варианта не рассматривали принципиально.

Мнение самого Марата, которого мне показали от входа, игнорировали совершенно.

— Да он же сам сказал — просто почувствовал тягу.

— Тяга — это и есть математика. Градиент поля. Только считает подсознание.

— А ты подсознание видел?

— А ты эту свою тягу?

Свободных мест сесть всем и сразу не было, поэтому побились по группам. Я сидел с Женей и Яковом, которые несмотря на собственные проблемы, старались проявить заботу и не хотелось отталкивать их в такой момент.

Чуть поодаль — Артём что-то говорил вполголоса Насте. Говорили на равных, хотя он и выглядел лет на семь-восемь старше. Слов я почти не слышал — в основном только интонацию. Возмущение било фонтаном.

— ...казарменное, это ладно, но интернет-то зачем? Я половину рабочих инструментов в облаке держу...

— Перенесёшь, — коротко бросил один из спорщиков. Разговор со своим противником он не прервал.

Артём поджал губы. Но, видимо, уже усвоил, что ругаться — себе дороже.

Марат сидел через стол — зрелый, плотный мужчина с глазами тренера, привыкшего читать людей по движению. Не смотрел на меня в упор — но я чувствовал: замечен, взвешен, отложен до удобного момента.

Я кивнул ему, он ответил с достоинством.

Яков потянулся за солью — Женя уже подавала. Без слов, без взгляда — просто знала. Он принял так же молча. Два человека, которые научились существовать в одном ритме.

— Снайпера до сих пор не нашли, — негромко сказал кто-то в ряду за спиной. — Оружие бросил на месте. Профи!

— Или торопился.

— Профи не торопится.

— Значит, что-то пошло не так.

Я не поворачивался. Сложил услышанное — к тому что уже знал. Пуля прошла в полутора десятках сантиметров. Окна преломляли свет. Случайность или расчёт на случайность или, может быть предупреждение — я знаю, что ты знаешь — вопрос, который требовал отсутствующей у меня информации.

Я принялся за куриную лапшу. К счастью, лапша была нарезана довольно мелко, и не пришлось соображать, как с ней воевать.

Вера появилась неожиданно — как появляются кошки, она явно чувствовала на базе себя в своей стихии. Только что её не было — и вот она уже тащит Михалыча за рукав, показывает куда-то в сторону раздачи, что-то объясняет скороговоркой. Тот невозмутимо жуёт. Она мечется к Марату — что-то шепчет на ухо, он кивает. Обратно к деду — тянет уже за другой рукав.

Потом — замерла.

Посмотрела на меня.

Подошла. Села на край скамьи. Поставила перед собой стакан компота.

— У тебя внутри стало тише, — сказала она, вместо «Привет». Не вопрос — наблюдение. — Раньше мельтешило. Туда-сюда, туда-сюда.

Михалыч не поднял головы. Но чуть замедлился, прислушиваясь.

— Мельтешил, — согласился я, улыбнувшись.

— Теперь лежит, — сообщила она удовлетворённо. — Отдыхает.

И умчалась обратно — к деду, к Марату Наильевичу, куда-то ещё — мельтешить уже самой.

Где-то за спиной — через стол, через чужие голоса — я услышал смех. Женский. Негромкий, с хрипотцой.

Не повернулся.

Я перешёл к гуляшу. Толик подвинул мне тарелку с хлебом — молча. Я кивнул.

Михалыч наконец закончил обед и прошёл к выходу мимо меня. Положил ладонь на плечо, на секунду задержавшись у стола.

— Ты ешь, — сказал он.

Не как ты. Не рад видеть. Просто — ешь.

Я ел.

Гул голосов оседал как пыль после долгой дороги. Мир за три недели не остановился — оброс новыми людьми, новыми спорами, новыми привычками. Я сидел на его краю и впитывал — не торопясь, не анализируя.

Просто был здесь.

Этого пока хватало.

Доска висела на выходе из столовой — обычная белая, с магнитами и маркерами. Такие бывают в школах и офисах.

Я остановился.

— Это что? — спросил я у Якова.

— Татьянина идея. — Он усмехнулся. — Все смеялись.

На доске было пара десятка листов. Разные почерки, разный размер. Кто-то предлагал организовать киноклуб. Кто-то искал партнёра по шахматам. Кто-то просил вернуть синюю кружку с надписью «не трогай» — без подписи, зато с восклицательным знаком.

И где-то в углу — небольшой листок, явно написанный второпях, с какими-то химозными разводами:

«Люблю тебя. Давно хотел сказать.»

Без имён. Без адресата.

Яков покосился на Женю. Женя покосилась на Якова. Что-то неуловимое прошло между ними — не слова, просто взгляд.

Я рассмеялся. Первый раз за долгое время — по-настоящему, не из вежливости.

— В первый же день? — спросил я с лёгким нажимом.

— В первый же день, — подтвердил Яков с видом человека, которого это не удивляет но всё равно греет.

Я прошёлся взглядом дальше — и остановился на листке в правом углу. Аккуратный почерк, явно не второпях:

«Помогите оформить луг под футбольное поле, чтобы мы никому не мешали.»

Я смотрел на него дольше чем следовало.

— Яш. Там, за периметром — луг? Большой?

— Не маленький, заливной. Трава по пояс уже, наверное. Тут же ещё одна часть стояла. Между танковой бригадой и базой спецназа.

Я оценил расположение. И нас прикрывают, и от нас защита будет, если взбрыкнуть задумаем. Мысленно поаплодировал неизвестному стратегу.

— Часть была маленькая, кадрированная, но хозблок был ого-го. Луг под выпас КРС использовали, свинарник, мясной цех. Потом лавочку подприкрыли, когда их куратору абонемент в Туруханский край на оздоровительную физкультуру выдали, а место под нас стали готовить. Почти успели, но, видишь вот.

— А инструмент какой остался? От прежних хозяев?

Он посмотрел на меня — с тем особым вниманием, которое бывает, когда человек понимает больше, чем ему сказали.

— Зайди к завхозу, — сказал он. — Скажи — от меня. Василич там за всем смотрит, мировой дед.

«Дед» Василич оказался невысоким крепким мужиком лет пятидесяти пяти — из тех людей, у которых всегда найдётся нужная вещь и всегда будет вопрос, зачем она, когда вернёшь и «а может я сам, а ты посмотришь»? Вопрос был задан. Я ответил. Он помолчал — оценивая — и ушёл куда-то за косой.

Коса была старая, но без зазубрин на лезвии. Древко потемнело от чужих ладоней. Поперечной ручки не было, но завхоз пообещал приспособить, пока я буду у Степаныча получать разрешение.

— Отбить бы надо, — сказал я, проводя пальцем по лезвию.

— Придёшь, выдам тебе струмент, — согласился Василич и показал глазами на молоток и бабку.

Полковника я застал в дверях корпуса, который приспособили под штаб. Именно в нём и располагался мой изолятор. К счастью, входил я через другие двери, и обстановка там отличалась разительно.

— Привет. Рад тебя видеть, — практически на бегу поздоровался он, но был вынужден остановиться, когда я попросил одобрить «самозахват».

На удивление, он пожал мне руку и сказал: «Бог в помощь», ускользая по своим полковничьим делам.

Я вернулся слишком быстро, Василич ещё ладил рукоятку, не успев её зафиксировать, что пришлось кстати. Мы вместе подобрали угол, под которым её следовало зажать, и через десять минут всё было готово.

Я устроился во дворе хозблока. Отбивать косу — дело медитативное, требует ритма и терпения. Руки вспомнили сами — отец учил ещё в детстве, когда коса тупилась. В южном климате место между тротуаром и дорогой, не занятое под палисадник, зарастает за сезон несколько раз.

Явились мальчишки.

Не сразу — сначала один, потом подтянулись ещё. Подростки-маги с любопытством смотрели как я работаю.

— А почему её не заточить как нож? — спросил один — рыжий, веснушчатый, лет четырнадцати.

— Нож режет давлением, — сказал я, не отрываясь от работы. — Коса режет иначе. Тут нужна волна — лезвие должно чуть-чуть играть. Если просто наточить — будет рубить, а не косить. Быстро устанешь.

— Смотри, — показал я. — Ты ножом как делаешь? Вперёд-назад, с усилием и наклоном. А косой… — Я замахнулся, держа лезвие параллельно земле, повёл по дуге. Медленно, с лёгким оттягом на себя.

Они переглянулись — обдумывая. Видно было, что не совсем убедил, приняли на веру, пока не получится узнать на практике.

— А можно попробовать?

— Сначала смотри.

Они смотрели. Я отбивал. Потом один из них — молчаливый парень с серьёзным лицом — попросил показать, как держать бабку. Я показал. Он попробовал. Получилось не сразу — но получилось.

Разговор сам собой перешёл на луг.

— Вы для футбола косить идёте? — спросил рыжий.

— Иду проверить, что получится, — сказал я осторожно. — А вам-то за периметр можно?

— Ну-у, если под контролем и под ответственность, — сказал серьёзный. — Но, чтобы делу время. Вы понимаете, да?

— Понимаю. Значит, получится, — решил я.

Это была не логика — это было желание. Но иногда этого достаточно.

Утром я вышел на луг до зари.

Роса ещё не сошла. Трава стояла тяжёлая, влажная — по пояс, местами выше. Заливной луг средней полосы, богатый и запущенный — чувствовалось что давно никто не хозяйничал. Кое-где торчали молодые ольховые побеги — если не убрать, через пару лет луга не будет.

Хотелось разуться и босиком пробежать по этому лугу.

С трудом подавив невозможное желание, я взял косу наизготовку.

Первый мах — неловкий, тело ещё помнило постель и ремни. Второй — увереннее. Третий — и пошло.

Хорошо, что я вчера успел. Рукоять поставили в нужное место под нужным углом. Вести было легко. Коса брала широко, ровно. Трава ложилась валами, влажная, пахучая. Запах был такой плотный, что казалось его можно держать в руках.

Я косил и ни о чём не думал.

Потом начал думать — и не заметил, как.

Отец косил вот так же — широко, без спешки. Говорил: коса не любит злых. Надо косить как дышать — ровно, в своё время. Не дёргать, не спешить, не перескакивать. Я тогда не понимал. Понял позже — когда научился.

Зверь дремал — сытый, спокойный. Изредка приоткрывал один глаз — смотрел на падающую траву — и закрывал снова. Это было его тоже. Своё. Ничьё больше.

Я думал о покушении на Тюрина. О снайпере, которого не нашли. О трёх неделях которые выпали. О Жене с рукой в лангете и Якове, который надорвался молча.

Думал о Насте — горячие пальцы на лице, «Не смей так больше...». О Толике, который просто протянул руку — первым, без слов.

О колыбельных — Яков сказал вскользь, между делом. Настя пела. Я взял это и спрятал — туда где хранят вещи, которые живут только пока о них молчишь.

Солнце поднималось. Роса уже почти испарилась, напитавшись запахом. Полосы скошенной травы ложились ровно — одна за другой, как страницы прочитанной книги.

Через пару часов пришли мальчишки. Молча взяли грабли — нашли же где-то, сами — и начали сгребать валы в стороны, таскать охапки руками, отфыркиваясь от попадающей в нос травы. Никто не спрашивал, зачем. Просто делали.

Я покосился на рыжего.

Он поймал взгляд и пожал плечами — мол, всё равно делать нечего.

Я кивнул и продолжил косить.

К полудню была готова приличная площадка — не поле ещё, но уже можно играть. Я упёр косу в землю и постоял — слушая, как гудят руки и спина. Хорошая усталость. Честная.

Зверь потянулся — довольно, лениво — и снова свернулся.

Наклейка появилась на двери моей комнаты, пока я был на лугу.

Распечатанная на цветном принтере иллюстрация Билла Двера. Того самого, в синих фермерских штанах с постромками и в соломенной шляпе, с колоском в зубах.

Я поморгал. Осознал. Улыбнулся через какую-то влагу в глазах.

Успел подумать:

«А кто же тогда Рената Флитворт?»

Стряхнул мысль.