Глава 27. Октябрь 2017. Нижегородская область — посёлок.

Рванул на прорыв следом за Зверем — к тому месту откуда скользнула молния. Полуян прикрывал сзади, Ильяс держал левый фланг, Лёня со Славой, стоя на пороге, издали гасили нулей разрядами — уже не думая, уже на автомате, злость помогала работать быстрее.

Магия не была абсолютной силой, всё, что они могли сделать — притормозить противника. Но этого хватало — коса довершала начатое. Пуля опрокидывала на землю.

Земля окрашивалась красно-бурым. Ноги начинали скользить.

Коридор расчищался. Медленно — нули как-то странно себя вели, как будто кукловод держал марионеток на коротком поводке, каждый требовал отдельного внимания.

Кукловод стоял за углом соседского дома, погружённый в себя. Время от времени он подёргивал пальцами. — я увидел его, когда обогнул угол. Он увидел косу. Дёрнулся.

Развернулся бежать.

Зверь не дал думать. Его рывок, коса рванула сама, раньше мысли — горизонтально, обухом. Если у нематериального есть обух — опять рефлексии некстати. Не убить — остановить.

Драйвер упал — но не замолчал. Заскулил. Тонко, мерзко, как бывает, когда человек не верит, что это с ним.

Хотелось сплюнуть. Тошно.

Я стоял над ним и смотрел.

Молодой, лет двадцать пять, в тяжёлом бомбере, берцах, испуганный собственной властью или привыкший к ней — не разобрать. Лицо — обычное, из тех что не запоминаешь в толпе. Но глаза… глаза — нет. Глаза всё же были привычны к власти. К тому, что его слушаются, выполняют, боятся.

Презрение, въевшееся в мимику, — не наигранное, не надетое. Взрощенное. Как у человека, который командовал марионетками достаточно долго, чтобы перестать видеть в них людей.

Сейчас в них клокотало иное смесь ярости и страха. Он смотрел на меня снизу-вверх: на косу, на прорывающееся тёмное пламя на кулаке, на лицо, закрытое забралом шлема, и видел — нет, чувствовал нечто, от чего его презрение осыпалось как штукатурка.

Ударил молнией.

Не сильной — отчаянной. Коротким бело-голубым росчерком, от правой ладони, почти в упор. Инстинкт, не решение. Как кусается загнанное животное — без расчёта, только бы хоть что-то.

Лезвие косы приняло разряд. Тихий звон. Искра.

Само — я не планировал, не ставил блок. Я даже не поймал движение Зверя. Просто коса оказалась на пути. Молния ударила в призрачное лезвие и растеклась по нему — белое по чёрному, на секунду осветив всё вокруг холодным мертвенным светом. И сразу погасла. Впиталась. Как вода в песок.

Я вспомнил сон — тот самый. Когда закрывал стоящих за спиной.

Или не сон. Тренировка?

Кукловод пятился — на руках, на локтях, ногами отталкиваясь от мокрой земли. Презрение сдохло окончательно. На его месте — голый, чистый, незамутнённый страх. Хищник наткнулся на высшего. Ужас, который не спрятать ни за какой властью.

Споткнулся о корень яблони. Упал на спину. Замер.

Зверь рванулся к горлу.

Я чувствовал врага — власть, ненависть, презрение. Кукловод. Тот, кому всё равно, что стало с теми, в чьё отсутствие души, он запускает руки, как в перчатки... Тот, кто готов пустить по венам душу, вынутую из жертвы. Зверь ненавидел их.

Кривое зеркало. Кривое. Зеркало… Не смотреть. Разорвать. Уничтожить. Стереть.

Почти.

Не сейчас.

Не жалость —расчёт. Мелкий, как обмен ваучера на водку. И расчёт был тем, что делало его хуже жалости.

Кукловод умрёт. Скоро. Если не от моей руки — то от того, чем его сделали. Пётр, вырвавшийся из этой ямы, ясно дал понять: драйверы — расходный материал. Биохимия, на которой держится связь с нулями, выжирает организм изнутри. Полгода — и то, что осталось от человека, перестаёт функционировать. Их создатели знают это. Им всё равно.

Он всё равно умрёт.

А сила, которую он накопил, управляя нулями — чужая боль, чужой страх, спрессованные в плотный горький ком — уйдёт. Растворится. Пропадёт. Как не было.

«Что с бою взято — то свято.»

Мысль пришла готовой, отформатированной, с печатью одобрения. Красивая мысль. Удобная. Мысль, которая превращает воровство в трофей.

Зверь согласился мгновенно. Для него вопроса не было — добыча есть добыча. Стая голодает — охотник берёт. Просто. Честно.

Для меня — не просто.

Я присел рядом с кукловодом. Он дышал часто, мелко, загнанно. Смотрел снизу-вверх — и в его глазах было что-то такое, от чего мне захотелось отвернуться. Не ненависть, не мольба. Понимание. Он уже догадался, что сейчас произойдёт.

Я прикоснулся к его голове.

Меня вывернуло наизнанку. Я видел безвольного человека, которого тащат мои придатки. Я чувствовал каждого из них. Я знал, что мне дадут ещё одну дозу, которая позволит протянуть ещё год. Это пьянило. Я смотрел на бесчувственную тушу и предвкушал боль и наслаждение, которое испытал уже однажды. Я…

Меня выбил из этой мерзости Зверь. Он скалил зубы в дикой ярости, на губах алело. По моей руке внутри перчатки текла кровь. Боль была неиллюзорной. Но и воспоминания не были обманом.

Он совершенно точно притащил минимум одного человека своим хозяевам. И знал, что с ним стало. И хотел ещё и ещё.

Я тоже. Знал. Хотел.

Разница была в том, что мне было стыдно.

Я протянул руку, теперь зная, что делать. Коснулся — не ударил, не вцепился. Просто — положил ладонь на грудь. Зверь покосился на меня, рыкнул — только посмей снова, потянулся — жадно, нетерпеливо. Я придержал его. Не дал рвануть. Медленно. Аккуратно. Как пьют воду, которая может быть отравленной — по глотку, морщась, ожидая каждую секунду что станет хуже.

Сила пошла.

Горькая. Не как в прошлый раз — там была ярость, огонь, океан, чужое торжество, сменившееся чистым страданием. Здесь — тонкая мутная струя. Вкус чужого страха, разочарования. С привкусом десятков людей, чью волю этот парень выкручивал как тряпку — каждый день, равнодушно, по работе. С болью человека, пережжённого в золотистый кристалл.

Мне хотелось блевать. Лицо врага, остающегося в сознании, давило. Его не было жалко. Но и ощущения победы не было. Вор. Мелочный вор, шарящий по карманам в гардеробе.

Я заставил себя вернуться в сознание. Дело сделано и нужно доводить до конца.

Зверь пил — не с наслаждением, как в прошлый раз. С брезгливостью. Как пёс, который лакает из лужи потому что другой воды нет.

Каждая секунда — «так надо». Не останавливаться, не прерываться. До дна. Пригодится.

Я убеждал себя, через силу глотая силу — ублюдочные каламбуры от ненужной сейчас рефлексии. Марина. Братья. Если придёт Хирург — понадобится всё.

Если.

Когда.

Разум работал... Лучше бы нет. Совесть — тоже. И совесть говорила: ты не зверь. Это выбор. Твой выбор. Ты знаешь, что делаешь. И то, что он умрёт через год — не оправдание. И то, что он уже брал — тоже. Ты берёшь у живого. У того, кто смотрит на тебя снизу-вверх и понимает.

Кукловод затих, опустошённый. Глаза — открытые, стеклянные. Рот — приоткрыт. Последнее движение души. Лицо — серое, ввалившееся, постаревшее на двадцать лет за минуту.

Я убрал руку.

Посмотрел на неё. Чистая. Без крови, без следов. Как будто ничего не было.

Было.

Встал. Отвернулся.

От себя?

Внутри — горький ком чужой силы. И горький ком чего-то своего, для чего у военных нет термина, а у остальных людей — есть.

Стыд.

— Один мёртв, — нажал я кнопку рации. Голос был ровный. Профессиональный.

Правдивая ложь.

Посмотрел на то, что осталось. Наклонился, закрыл глаза.

Зачем?

— Что с нулями?

— Держим, — Полуян. Голос прерывается выстрелом. — Но их штук пять.

Я разворачивался обратно, когда по рации прошло шипение помех — и связь пропала.

Не технический сбой. Просто — пропала. Разом.

Я посмотрел на броню — диоды горели как должно. Яков не подвёл.

Жаль, что остальные экзосьюты ещё пилить и пилить.

Рация молчала.

Не шипела, не трещала — молчала. Как будто провод перерезали. Я нажал кнопку передачи — индикатор мигнул и погас. Мёртвая. Фонарь тоже не включался. Осталось только то, что внутри контура.

Принято.

Охотник пришёл.

Сильный. Очень сильный.

Я стоял над телом первого кукловода и слушал тишину. Не ту привычную тишину, которая бывает после боя — когда уши привыкают к отсутствию выстрелов. Другую. Густую, давящую. Как будто кто-то положил ладонь на мир и прижал.

Зверь стоял рядом. Не скалился — принюхивался. Осторожно, как к чему-то незнакомому. Это было непривычно — обычно он понимал раньше меня. Сейчас — не знал. И это пугало больше, чем любая угроза.

Я побежал к дому.

Ноги отозвались болью. Она предательски подсказывала выход — открой бурдюк заёмной силы. Дай! Дай. Дай…

Зубы скрипели сильней, чем механизм экзоскелета.

Почему-то не было слышно выстрелов. Добежал. Увидел.

Лёлек и Болек караулили на крыльце, оглядывая доступное пространство — без раций, по инерции, готовые ударить или отступить. Полуян — у угла дома, в позиции. Ильяс — слева, прикрывал подход от дороги. Тихий на крыше щёлкал магазином, что-то не получалось.

Жало сидел на том же месте, ворох гильз рядом с ним говорил, что позиция была удачной.

Во дворе лежали нули без видимых повреждений.

— Связи нет, — пробормотал невпопад Полуян. Констатация, не вопрос. Почему-то стала якорем, зацепился сознанием. — Тактический дисплей сдох. Фонари не светят. Стемнеет скоро.

— Знаю. — Я осмотрелся. Все на месте. — Дрын?

— Тут я. — Подал он голос из-за машины.

Способности мага внушали. Один импульс и сдохло всё. Никаких спецэффектов, молний, вспышел. Не грубая сила — хирургическая точность. Вырезал нам электронику как аппендикс.

«Хирург» — слово вернулось в сознание и легло на место.

— Что с этими?

— Упали.

Неожиданно захохотал Дрын. Громко, в голос. Не истерично, а как человек, который услышал что-то, что сделало его день.

— Дима, ты чего?

— Скажите, а какая ваша самая главная слабость? — отозвался он, давя в себе смех. — Даю семантически корректные, но практически неприменимые ответы. — Коротко вздохнул. — Вы могли бы привести пример? Да, мог бы.

— Отличный анекдот. — Появление противника мы прозевали. — Я запомню. Обязательно.

Шестеро. Плотной группой, уверенно, как идут по своей территории. Обычные армейские бронежилеты. Полицейские шлемы. Налокотники. Плотные штаны. Не вразнобой, однаковые. И кургузые пистолеты-пулемёты — компактные, в самый раз для ближнего боя. Профессионалы. И посередине — седьмой.

Стоп. Восьмой на руках у двоих сбоку. Ещё один кукловод. Не ведут — тащат. Ноги подволакивает.

Бросили.

Упал.

Не дёргается.

У главного маска Гая Фокса. И вязаная шапочка. Подчеркивает абсурдность момента. Не балаклава, не тактичка — странный выбор. Никакого марева вокруг лица, никакого мерцания — просто маска. Физическая. Человеческая. Флешка на груди жгла карман.

Главный. Хирург?.. Шёл чуть позади группы. Не прячась — позволяя себя видеть. Среднего роста, плотный, тёмная куртка по погоде. Руки в карманах. Походка спокойная, размеренная — как у человека, который пришёл по делу и никуда не торопится.

Тишина.

Где-то за домом каркнула ворона. Единственный звук на всю улицу.

Человек в маске вынул руки из карманов. Медленно, демонстративно. Пустые. Показал ладони. Жест означал одно: я не нападаю. Пока.

Провёл рукой сверху вниз и лежащего на земле кукловода опутали молнии, как в кино про суперменов, когда нужно показать электрическое воздействие. Но кино не передаёт запах обугливающейся плоти и вопли сгорающего заживо человека.

Умереть кукловоду маг не давал долго.

Когда закончил — чуть пожал плечами. Мол, как-то так. Да.

Потом повернул голову — точно к окну детской, где сидели Марина с братьями. Как будто видел сквозь стену. Как будто знал, где именно они сидят.

— Мне нужны инициаты, —он чуть наклонил голову.

Голос — ровный, негромкий, без акцента. Русский. Чистый, литературный. Голос человека, который знает, что его слушают.

— А «обойдёшься» с мягким знаком? — их спокойствие было вызовом, и нужно было его сломать.

Его люди чуть перегруппировались — профессионально, двое сместились на фланги. Не агрессия — обозначение позиций. Мы видим вас. Вы видите нас.

— Я их заберу. — Он проигнорировал вопрос. — Вы уйдёте. Все останутся живы.

Другого варианта маг не рассматривал.

— Нет, — Мой голос в шлеме был глухим, но твёрдым.

Маска смотрела на меня. Секунду. Две.

— Глупо.

Потом он поднял руку — легко, без замаха — и щёлкнул пальцами.

Окна дома вылетели одновременно. Все. Не взрыв — импульс. Деревянные рамы сыграли, стёкла разлетелись, занавески хлопнули как паруса в шторм. Из дома — крик на два голоса. Женский, материнский. Детский — тонкий, испуганный.

Подтверждение серьёзности намерений.

— Следующий будет внутрь, — сказал он. — Мне нужны двое мальчиков. Остальные уйдут.

Я стоял и считал. Шестеро стрелков против нашей семёрки. Правда, парней ещё надо вывести из дома. А оружие противника должно быть с бронебойными.

Или ещё с какими сюрпризами, этот — может и преподнести. Но пистолеты-пулёметы против тяжёлых автоматов. Вопрос, кто первый.

Маг — против меня. Арифметика не в нашу пользу — даже если отбросить Хирурга. Его щит — если он хотя бы вполовину такой, как описывал Андрей — выдержит всё что у нас есть. Шайтан-трубой проломить?..

Мысль повисла. Думать было некогда.

Маг молчал, уверенный в превосходстве.

— Дети — граждане Российской Федерации, —я тянул время. — Под защитой. Я их не отдам.

— Ты их отдашь, — ответил он. — Или я войду сам.

Что-то было нужно делать. Сократить дистанцию я не мог, а полный разряд наверняка сожжёт керамопласт. Не зря он показал, что может.

Дверь дома распахнулась с противным скрипом.

Марина выскочила на крыльцо — в свитере, без куртки, без оружия. Глаза горели тем огнём, который я уже видел у Тани. У Насти. Наверное, у каждой женщины, которая встаёт между опасностью и своими.

— Это мои братья, — Голос не дрожит. Подбородок вздёрнут. — Ты их не получишь.

Маг повернул голову. Присмотрелся. Секунда оценки — я видел это по тому, как он чуть сместил вес. Не угроза — интерес. Новый инициат. Свежий. Необработанный.

— Трое, — в голосе слышалось удовлетворение. — Ещё лучше.

Марина побледнела. Не от страха — от понимания. Она только что выдала себя, выйдя на крыльцо, встав перед магом. Разделив общий фон. Он увидел.

— Нет, — повторил я. Громче. С нажимом. — Ни одного.

Маг смотрел на Марину. Потом — на меня. Потом — снова на неё.

— Последний раз, — сказал он.

Ильяс стоял в четырёх метрах от ближайшего стрелка. Изображал прикрытие правого фланга. Его желание быть первым. Его выбор.

Маг снова картинно поднял руку.

Разряд ударил в Ильяса — короткий, резкий, без предупреждения. Не молния — разряд. Направленный, рассчитанный, дозированный. Ильяс дёрнулся, упал на бок, автомат лязгнул по земле. Замер.

— Ильяс! — Марина рванулась с крыльца.

Остановилась. Маг смотрел на неё, на меня, снова на неё, как бы говоря:

«И чего вы добились?».

Что-то изменилось.

Я повернулся к девушке, пытаясь осознать происходящее. Что-то заставляло волосы встать дыбом.

Не в воздухе — глубже. Как будто мир на секунду задержал дыхание. Зверь вскинулся — не от угрозы, от чего-то другого. Незнакомого. Огромного.

Маг вскинулся, но не увидел угрозы, повёл взглядом слева направо.

Марина стояла на ступеньках. Руки вдоль тела. Пальцы — растопырились в напряжении. Лицо — белое, неподвижное, потерянное, контрастировало с напряжением в кистях. Выглядело страшно, неестественно.

За её спиной — в окне без стекла — два бледных лица. Братья. Испуганные, непонимающие. Но любопытство… это клятое любопытство.

Она протянула руки назад — не оборачиваясь, не глядя. Как мать, которая отталкивает детей от угрозы, прячет за собой.

И мальчики протянули руки к ней.

Через разбитое окно. Пальцы не соприкоснулись — важно было движение.

Потому что то, что между ними возникло, не нуждалось в касании.

А затем Марина закричала.

— Тва-а-а-а-а-арь!

Я понял, случилось страшное. Глаза ещё не видели. Но то место, где обитал Зверь, изменилось. Как будто кто-то открыл дверь в комнату, которая была заперта всегда, и оттуда хлынул сквозняк. Холодный. Чужой. Бесконечный.

Марина не двигалась. Стояла — прямая, как будто кто-то натянул струну от макушки до пяток. Глаза открыты, но смотрят не на мага. И даже не сквозь него. Куда-то туда, где нет расстояний.

Братья за окном — тоже застыли. Тоже прямые. Лица одинаковые — не от родства, от того, что через них шло к сестре одно и то же.

Три канала. Два — от братьев к ней. Юные, горячие, неконтролируемые — пубертат, эмоции, страх за сестру. Пульсируют тёплым, красным, если для этого есть цвет. Идеальные батарейки. Они не понимали, что делают — им и не нужно было. Просто тянулись к ней, потому что она была старшей, потому что она защищала.

Третий канал — белёсый, холодный, концентрированная ненависть, рафинированная боль, обжигающая даже при попытке посмотреть. Куда-то вверх… молния из земли в небо. Вовне. Где Марина нашла что-то, для чего у физиков ещё нет названия. Или есть — но они называют его «тёмной энергией», считая, что это абстракция в уравнениях.

Это не было абстракцией.

Поток шёл через неё — и она придавала ему форму… Нет, он сам принимал форму, сообразно её естеству.

Маг в маске успел отступить на шаг.

Впервые за весь разговор — отступил.

Это было бесполезно. Над ним сверху вниз ударил столб едва заметного света. Одновременно замерцал щит мага, образуя хорошо видимый кокон.

На земле в радиусе от полутора до пяти метров от Хирурга трава и земля побелели от инея. Затем трава почти в одно мгновение превратилась в кристалл и рассыпалась белой крошкой.

«Заморозка?» — успел подумать я, поднимая глаза.

Ближайший стрелок — тот что стоял на справа — замер первым. Буквально. На полушаге. Нога в воздухе, рука на цевье. Лицо — успело выразить удивление, с открытым ртом. На ресницах — иней, осыпающийся вместе с ними. На коже — белый налёт, как на мясе из морозилки. Он не успел понять, что происходит. Через секунду — кожа стала стеклянной, пальцы — белыми, глаза — прозрачными кристаллами.

Он рассыпался.

Не упал — именно рассыпался. Как статуя из сухого песка, которую тронули пальцем. Сначала — пальцы. Потом — кисти. Потом — руки, плечи, голова. Тихо. Без звука. Без крови — потому что кровь тоже остановилась, тоже стала кристаллом, тоже рассыпалась. Без звука. Как будто воздуха там не было.

Вымерз?

Второй... Третий… Каждый.

Тишина придавала сюрреализма и абсурдности. Люди, как мячики, которые опускали в жидкий азот и роняли на землю.

Последнему повезло больше. Он оказался рядом со своим патроном и попал в зону действия щита.

Везение закончилось внезапно. Отступая, маг наткнулся на него, толкнул спиной и боец, сконцентрировавшийся на своих товарищах, пошатнулся, сделал шаг назад, не удержал равновесия и вывалился частью тела за пределы щита.

Половина тела мгновенно обледенела, заставляя вскипеть влагу. А затем взорвалась белой пылью, как будто кто-то тронул гриб-споровик. Обрубок упал внутри контура щита. Солдат умер практически мгновенно от болевого шока, который проявился в оборванных нервных окончаниях.

Воздух, втягивающийся в область поражения, тут же замерзал и превращался в белый порошок, который парил там, где попадал внутрь щита, который маг старался расширить. Хаос становился жизнью.

Порядок — абсолютной смертью. Движение угасало. Жизнь становилась кристаллом. Всё перевернулось.

Слово пришло на ум само.

Антиэнтропия.

Маг удерживал щит, пытался выйти из контура поражения. Но двигаться было тяжело, он буквально продавливал щитом, пытаясь его расширить. Иногда это получалось, он отвоёвывал десяток сантиметров, иногда откатывался назад.

Я понимал — он не ожидал этого. Не готовился к такому. Маска скрывала лицо, но тело выдавало: ссутулился, подал плечи вперёд. Напрягся. Не испуг — пересчёт. Быстрый, профессиональный.

Опасный.

Скоро он поймёт, как противостоять. Или накопит силы…

Подойти к нему было невозможно. Даже если я разденусь, вторичный эффект меня убьёт. Стрелять по щиту?..

Кого-то ещё посетила мысль. Короткая очередь. Три вспышки, где пули вошли в область поражения. А дальше как в замедленной съёмке. Движение пули стало заметно, она начала обсыпаться серым порошком, слой за слоем она разрушалась в полёте. Кристаллы разваливались в падении.

До щита не долетело ничего.

Голос Марата из глубины дома, с нотками ужаса:

— Алексей! Поток нестабилен! Два канала от братьев — перехлёст, нет синхронизации по фазе. Её сожжёт, так как она стабилизирует за счёт самой себя. Нужна несущая. Сродственная — но не детская!

— Лёня, Слава?

— Не пойдёт, они не дадут.

Я посмотрел на Марину.

Она стояла с разведёнными руками, как будто обнимала весь мир.

С ней самой было хуже.

Кровь из правого уха. Тонкая тёмная струйка по шее, по воротнику свитера. Губы — посиневшие, как у утопленницы. Нет — уже белые. Бескровные. Пальцы — скрюченные, побелевшие. Ногти — синие.

Она горела. Не огнём — собой. Океан, который она пропускала через себя, был слишком большим для неё. Братья давали энергию — юную, сырую, неуправляемую. Но без третьей опоры, без несущей — конструкция рушилась. Для устойчивой конструкции требуется три точки.

Иначе…

Я рванулся к ней.

Не успел.

Зверь прыгнул.

Не со мной — изнутри меня. Не через тело — через что-то другое. Я почувствовал, как он уходит — рывком, без предупреждения, без спроса. Как будто из души выдернули кусок — не больно, хуже. Пусто. Оглушающе пусто.

Зверь слился с Мариной — и я ощутил это как удар тока. Не электрического — другого. Связь. Мгновенная, абсолютная. Я видел то, что видела она. Чувствовал то, что чувствовала она. Океан — чёрный, бесконечный, полный чужой энергии — и она в нём, маленькая, тонущая, держащаяся за два огонька братьев.

Зверь встал рядом с ней. Оскалился — не на врага. На океан. Натянул связь между мной и ею — как трос. Мою силу — заёмную, горькую, украденную у мёртвого кукловода — потянул через этот трос.

Стабилизатор.

Третья опора.

Марина выпрямилась. Кровь из уха остановилась — не потекла обратно, просто перестала. Пальцы — всё ещё белые, но уже не скрюченные. Глаза — ясные. Страшные в своей ясности.

Поле усилилось.

Маг в маске — почувствовал. Щит задрожал. Он расширил его — инстинктивно, как штангист в рывке поднимает штангу. Попытался удержать. Выходило плохо.

Я стоял на коленях — не помнил, когда упал. Сила текла из меня — не как вода из крана, как кровь из раны. Быстро. Густо. Больно. Связь с Мариной через Зверя тянула всё — и своё, и чужое, и то, что между. Как будто океан, который она впустила, нашёл через Зверя ещё один вход — и хлынул.

Марина давила.

Маг держал.

Краем сознания я видел белую девушку с кровью на шее, которая стояла на крыльце сельского дома и ломала реальность голыми руками. Она казалась то выше, то ниже, и стало ясно, что это уже галлюцинации.

Щит трещал. Не звуком — ощущением. Как будто стекло, которое гнётся перед тем как лопнуть.

Маг расширял. Ещё. Ещё. Пытался вместить давление — не отразить, а принять. Растянуть поверхность, распределить нагрузку.

Я видел Марину — и видел, что она уходит за грань.

Второе ухо. Кровь. Губы — не белые уже, серые. Цвет пепла. Пальцы — как у мертвеца, восковые, неподвижные. Она не моргала. Не дышала. Тело работало на каком-то другом топливе — не на кислороде, не на крови.

Она пережигала себя.

Ради братьев. Ради нас. Ради того, чтобы этот человек в маске не забрал ещё одного ребёнка. Ещё одну душу.

Как Таня — тогда, в интернате, на бегу к раненому. Как я — тогда, над Таней.

Круг.

Я смотрел на Марину и думал — это я привёз её сюда. Я знал, что это возможно. Я рассчитывал на это. Не на эту форму, не на эту цену — но на то, что она раскроется. Что стресс, страх за своих, близость братьев сработают как детонатор.

Как Тюрин — тогда, со мной.

Разница была в том, что я это понимал. И всё равно сделал.

Связь через Зверя тянула. Я чувствовал как уходит… ушла… — не только заёмная сила, но и часть меня. Что-то из того места, где живёт Зверь. Которое сейчас было пустым.

Хватит!

Не мысль, не идея — решение.

Воля.

Глубже мысли, раньше слов. Как выдёргивают вилку из розетки — за провод, за что угодно, лишь разомкнуть цепь.

Я схватил Зверя за холку. Потащил на себя. Он рвался, скрёб лапами, пытался остаться. На секунду. На миг.

Подсёк его задние лапы. Подло. По-человечески.

Он упал. Оторвался от маленькой белой фигурки, которую вытолкнуло из океана, как будто сопротивление заставляло её тонуть. Погасли два других огонька.

Зверь завыл. Долгий тоскливый вой.

Пустота. Боль пришла не сразу. Сначала — пустота. Та самая, из-под рёбер, из места, которое заткнули грязной тряпкой. Того места, которое сначала опустошили рывком, выдернули сердце. Зверь вернулся.

Не частью меня, а чем-то чужим.

Не простил.

Накатила боль. Вся сразу. С процентами.

Уши. Что-то тёплое потекло по шее — я не понял сразу, потянулся пальцами, посмотрел. Кровь. Из обоих ушей — одновременно, как у Марины. Губы онемели — я попытался их сжать и не почувствовал. Руки — смотрел на них и не узнавал. Белые. Восковые. Пальцы скрючились сами — я не давал команды, они просто скрючились, зеркально, с той же кривизной, в тех же суставах.

Стигматы.

Тело повторяло её травмы — не свои, её. Связь, которую я тщился прекратить, не разорвалась — она хлестнула обратно, как стальной трос, и впечатала в меня всё, что проходило через неё. Эхо чужой боли, пропущенное через собственную плоть.

Мир качнулся.

Я упал на четвереньки. Руки не держали — пальцы скребли по мокрой траве, не чувствуя ни холода, ни влаги. Колени подломились. Лёг. Щекой в землю. Мокрая трава пахла октябрём — палой листвой, грибницей, концом.

Марина — упала. Я видел это краем глаза — не повернуть голову, не получалось. Просто — периферия зрения поймала: стояла, перестала стоять. Ноги подогнулись, тело осело мягко, без удара. Как выдернули стержень, на котором всё держалось. Голова — набок, волосы по лицу. Не двигалась.

За окном — вскрик. Два голоса, один крик. Грохот падения. Братья.

Поле схлопнулось. Мгновенно — как выключают свет. Давление исчезло. Замороженный воздух бухнул, возвращаясь к жизни. Кристаллическая пыль взметнулась клубами. Тишина — осталась.

Маг в маске стоял. Щит — растянутый, истончённый — ещё дрожал. Секунду. Ещё секунду. Он не понимал. То, против которого он расширял свой щит, — исчезло. А усилие осталось. Он провалился в пустоту, расширяя его до бесконечности.

Не вышло.

Щит лопнул. Наверное, должен был быть какой-то звук, но я его не слышал.

Маг дёрнулся — потерял равновесие, шагнул назад, споткнулся о собственную ногу. На его лице — под маской — я не мог видеть, но тело говорило за него: ошеломление. Долю секунды. Не страх — пересчёт, который не успел завершиться.

Потому что Ильяс уже стрелял.

Я увидел это — или мне показалось, что увидел — в последнюю секунду до темноты. Умница Ильяс, лежавший ничком на земле. Который, пока все смотрели на Марину — тихо по сантиметру повернул голову к магу. По сантиметру снял с крепления монструозный обрез, который таскал с собой на каждое задание.

В последний момент перевернулся на спину. Выставил стволы. Выстрелил.

Дуплет, две вспышки. Или уже двоится. Не выстрел — взрыв. Резиновая пуля почти в упор.

Маг отлетел сломаной куклой. Рука Ильяса упала в неестественном изломе.

Темнота наползала быстро. Не с краёв — отовсюду. Густая, тёплая, безразличная.

Последнее, что я видел — свои руки на мокрой траве. Белые. Чужие.

Последнее, что слышал — голос Ильяса, откуда-то издалека, из другого мира:

— Нам, татарам...

Он не закончил. Или закончил — но я уже не слышал.

Темнота.