Глава 5. Июнь 2017. Москва.

Сирена ударила в двадцать два девятнадцать.

Я знаю точно — потому что смотрел на часы секунд за тридцать до неё. Сидел у окна с остывшим чаем и смотрел на то, как июньский вечер никак не может решить — темнеть или нет. Небо за стеклом стояло странным — не ночным, не дневным, каким-то переходным, будто мир завис между двумя состояниями.

Сирена решила за всех.

Следующие четыре минуты ушли на экзофрейм. Из-за выбитости из реальности пальцы не попадали в застёжки, левый датчик отказывался вставать в паз, диагностика при подключении питания зависла на тридцати восьми процентах и потребовала перезагрузки. Я стоял в коридоре в поддоспешнике и экзокопытах, дожидаясь пока система раздуплится, и тихо желал конструктору всего, что он заслуживал.

В "Живой уголок" я пришёл последним.

Народу было — весь список. Я встал у входа и дал себе секунду — не из осторожности, просто привычка. Аналитик входит в комнату и сначала смотрит.

Настя с Толиком держались в дальнем углу. Оба в куртках поверх пижам, оба с лицами людей, которых разбудили не вовремя. Настя меня не заметила — или сделала вид. После того как я сорвался на неё, между нами образовалась та особая тишина, которая хуже скандала — потому что скандал можно закончить, а тишина просто живёт и ждёт.

Рядом с ними — Лёлек и Болек. Псевдонимы прижились намертво, хотя в документах значилось что-то вполне официальное. Эти двое умудрялись даже на боевой сбор явиться с видом людей, которым всё интересно и ничего не страшно. Один что-то шептал другому, тот давился смехом. Евгения покосилась на них с укоризной — они не заметили.

Саня с Татьяной стояли чуть поодаль — и я поймал себя на том, что смотрю на них дольше, чем на остальных. Вода и пламя — так их называли на базе, и это было точно. Саня — тихий, спокойный, из тех, кто умеет ждать. Таня — резкая, быстрая, с той особой готовностью к действию, которая бывает у людей, давно решивших для себя главный вопрос. Они стояли рядом — плечо к плечу, не касаясь — и в этой близости было что-то одновременно настоящее и хрупкое. Как будто два огня горят в одном месте — пока хватает воздуха, хорошо. Я не додумал эту мысль. Отложил.

Кирилл — промальп, человек, поймавший напарника на воздушную подушку когда у того на семнадцатом этаже разломился карабин страховки — стоял с видом человека, которого высота давно перестала удивлять. Наверное, после того случая удивить его вообще сложно.

Михалыча не было видно. Яков, наверное, после вчерашнего ещё не поднялся — им обоим сегодня ночью досталось, это я знал.

Остальные лица — знакомые по папкам, чужие в жизни. Каждого я мог описать по документам: возраст, способности, история инициации. Ни с кем не успел поговорить по-человечески. Отчасти — потому что времени не было. Отчасти — потому что после ссоры с Настей что-то передалось остальным, как передаётся запах грозы, ещё до дождя.

Это была моя вина. Я это знал.

Кто-то из них сегодня будет напарником.

Евгения металась между людьми — чёрные круги под глазами, папка под мышкой, стопка запечатанных конвертов. Каждому что-то шепнуть, каждому вручить. Сергей-полковник стоял у открытого окна с сигаретой — в накинутом пиджаке поверх форменной рубашки, с видом человека, который здесь уже давно и успел устать от ожидания.

Я потянулся за конвертом.

Евгения качнула головой — коротко, не останавливаясь — и прошла мимо. Успела виновато улыбнуться.

Я опустил руку.

Смотрел как люди вскрывают конверты. Треск бумаги. Шелест листов. Таня что-то шепнула Сане — тот пожал плечами и накрыл её руку своей. Быстро, почти незаметно.

Один из таких же обделённых посмотрел на меня и сочувственно улыбнулся.

Меня покоробило. Не злость ещё — что-то предшествующее ей. Снова жалость. Снова взгляды, которые говорят больше, чем люди решаются произнести вслух. Я отвернулся к стене раньше, чем успел ответить что-нибудь, о чём потом пожалел бы.

Обуза.

Слово пришло само — тихое, привычное, с удобно обжитыми углами.

Зал ждал. Сергей нервно подёргивал уже вторую сигарету. Что-то должно было случиться — и по тому, как он курил, было понятно: скоро.

Дверь открылась резко — и зал сразу почувствовал это. Не звуком, не движением воздуха — просто что-то изменилось в температуре ожидания.

Антон Афанасьевич вошёл первым.

Я ожидал увидеть его собранным, чётким, с папкой или планшетом — таким, каким он всегда входил в комнату. Но в руках у него была Вера.

Спящая. Маленькая. Лицом в его плечо.

Он нёс её так, как несут что-то, что нельзя уронить — не демонстративно, не нежно напоказ. Просто держал. Крепко и спокойно. За ним шли двое офицеров, за офицерами — Михалыч, который брёл за внучкой как бычок на привязи, без сил, но не отставая.

Зал молчал.

Я не мог отвести взгляд от генерала — не от погон, не от лица. От рук. От того, как он держит этого ребёнка. Что-то в этой картинке было совершенно не на месте — и именно поэтому абсолютно правильным.

Тюрин нашёл взглядом свободный стул у стены, аккуратно опустил Веру — она даже не проснулась, только чуть поджала ноги — и выпрямился. Одёрнул китель. Стал собой.

Но я уже видел. И запомнил — сам не зная зачем. Отложил туда, где хранится важное.

Вера спала. Лицо спокойное, ровное дыхание — семилетний ребёнок, который всю ночь ездил по Москве, считывая чужие образы сквозь стены, и теперь наконец провалился туда, где нет ни тепловизоров, ни "блыськающих" людей.

Михалыч встал у стены и закрыл глаза. Не заснул — просто берёг то немногое, что осталось.

— Товарищи офицеры и лица к ним приравненные, — голос генерала был негромким, но таким, что слышишь его сразу. — Вчера вечером Вера смогла определить направление на точку возможной инициации. Всю ночь она триангулировала место по Москве. Затраты сил — колоссальные. Рядом был Павел Михайлович, который помогал подпитать талант. — Он повернулся к целителю. — Огромное вам спасибо. Без вас...

— Ничего, — тихо выдохнул Михалыч, не открывая глаз.

Одно слово. Генерал замолчал на секунду — и не стал продолжать фразу. Принял.

В зале это заметили все. Никто не сказал ничего.

— Место найдено. Время — плюс полтора-два часа, судя по реакциям Веры. Конкуренты ожидаются в количестве двух стай. Девочка насчитала больше полутора десятков пустых в том районе.

— Вы что, ребёнка к нулям таскали? — Таня шагнула вперёд. Голос резкий, без извинений. — Совсем рехнулись?

— Таня, — Саня тронул её за плечо.

Она не обернулась.

— Я понимаю ваше возмущение, — ровно ответил Тюрин. — Нет. Дистанция — не менее километра. Вера считывала издали. Ближе не подъезжали.

— Обалдеть, — вмешался Кирилл. — То есть у нас теперь есть маг-радар?

— Можно сказать и так.

Таня выдохнула — не успокоилась, просто приняла. Саня убрал руку с её плеча. Они снова стояли рядом — не касаясь.

— Молодёжь до восемнадцати — в распоряжение Михалыча, — продолжил генерал. — Он расскажет и, надеюсь, покажет, как делиться силами. Пригодится — особенно если удастся развить Верочкин талант.

Подростки зашевелились — потянулись к целителю, собрались вокруг него. Кто-то внутренне подтянулся, это было видно — как будто каждый ощутил себя тоже на службе. Настоящей.

Я смотрел на них.

Полтора десятка детей и подростков. Восемь относительно взрослых — если считать Настю и девушку с агротехническими способностями. На полтора десятка детей — восемь взрослых, которые сами ещё не до конца понимают, что умеют.

Дети полка.

Стало грустно и немного страшно — не за себя. За общее наше будущее, которое сейчас стояло у стены с заспанными лицами и слушало боевой брифинг.

Мальчиши-кибальчиши.

Я не додумал эту мысль. Она была слишком большой для этой комнаты.

— Откройте конверты, — сказал Тюрин. — Исполните приказы.

Треск бумаги. Шелест листов.

Я стоял без конверта и смотрел на спящую Веру — маленькую, исчерпавшую себя за ночь, защищённую сейчас только тем, что её держат чужие сильные руки.

— Алексей.

Голос генерала — негромкий, но такой, что слышишь его сразу. Я внутренне подобрался, загнав всё лишнее поглубже.

— Тебе особое задание. — Он смотрел на меня без жалости и без снисхождения — просто смотрел. — Броня, оружие, вольная охота. Пойдёшь на перехват. С тобой ещё двое в доспехах.

— Маги? — Почему-то было важно спросить.

— Нет. Твои знакомцы. Увидишь.

Он уже отвернулся — к следующему, к схеме, к своему генеральскому.

Я стоял и держал в голове два пульсирующих огнём и кровью слова.

Вольная охота.

Что-то тёмное и быстрое шевельнулось где-то под рёбрами. Не радость — точнее радость, но с острыми краями. Охотник. Не пятое колесо, не обуза на полигоне — охотник.

Охотник за охотниками.

Звучало.

Я пошёл в арсенал.

В арсенале было светло и деловито.

Сергей и Ильяс уже одевались — скупыми точными движениями людей, которые делали это достаточно раз, чтобы не думать. Поддоспешники, крепления, элементы экзофреймов разложены рядом с каждым. Двое молчаливых техников на каждого — выверенно, слаженно, без лишних слов.

Я обрадовался им больше, чем ожидал. Сергей кивнул — коротко, по-военному, но в глазах было что-то тёплое. Ильяс улыбнулся — широко, как будто мы не на боевой выход собираемся, а на рыбалку.

С моим мистером Хайдом они, к счастью, не сталкивались. Я надеялся, что сегодня тоже не придётся.

Облачались быстро. Техники работали без суеты — каждый элемент на место, каждая застёжка проверена. Потом прикатили оружие. Пока не надели перчатки — палец к считывателю, роспись за стволы. Каждому по восемь двенадцатипатронных магазинов для автомата и по паре снаряжённых барабанов для револьвера.

В пирамиде у стены одиноко стояла шайтан-труба.

Мы переглянулись. Молча. С тем единодушием, которое возникает между людьми, когда никто не хочет быть первым.

Четырнадцатимиллиметровые патроны для автомата весили изрядно — это ощущалось даже в доспехе. А тут ещё эта дура.

Пауза затягивалась.

— Ну раз никто не хочет, — сказал я, — "много дакки не бывает".

— Бывает "мало, но больше не унести", — раздалось из подсобки.

Яков вышел — в своём обычном виде: руки заняты, голова где-то на полпути между здесь и задачей. Посмотрел на нас троих — в броне, с оружием, готовых.

Что-то в его взгляде изменилось. Не тревога — что-то тише. Как у человека, который понимает, что провожает, и не знает, всех ли.

Он поднял руку в воинском приветствии.

Мы синхронно — без капли сарказма, без переглядок — отсалютовали в ответ. Все трое.

— Возвращайтесь, парни.

Просто. Без добавлений.

Мы вышли.

Микроавтобус снаружи выглядел неприметно — такой ездит по Москве тысячами, никто не оборачивается. Внутри всё было иначе. Стенки армированные, стекло поблескивало напылением — зеркальное, бронированное. Сиденья перепроектированы под доспехи, места хватало на троих сверх нас.

Панцер-маршрутка, не микрик.

Я забрался последним. Подцепил шайтан-трубу на скобы и устроился на сиденье, чувствуя, как броня привычно принимает вес тела.

Охотник за охотниками.

Загрузились молча.

Вместо пустых мест в салон втиснулся Сергей Степанович — в "Ратнике", с АШ-12 на перевязи. Меньшой брат наших слонобоек. Заметив наши взгляды на оружие, поднял забрало шлема.

— Не парьтесь, щусята. И не из такого стреляли.

Старлей усмехнулся — узнал интонацию. Человек, который это говорит, говорит из опыта, не из бравады. Ильяс чуть расслабил плечи. Я отметил это — и отложил.

За окном поплыла Москва — вечерняя, не ночная, странная в этом июньском свете, который никак не гаснет.

Город, который не спит. И мы вместе с ним.

Полковник раскрыл планшет.

— Объект — спортивная школа-интернат. Почти две сотни детей, полсотни персонала. — Пауза. — Инициатов предполагаем двое. Предполагаем.

Он произнёс это слово без извинений — просто честно обозначил границу знания.

— Первый вариант — братья. Тринадцать лет, волейболисты, корпус А, спят в одном помещении. Если инициация одновременная у родственников — там. Второй вариант — отец и дочь. Тренер, сорок пять, малосемейка на другой стороне комплекса. Дочь — двадцать два, замужем, микрокампус. — Он ткнул в схему. — Между объектами от двухсот до четырёхсот метров. Одновременное патрулирование всех точек — невозможно.

Я смотрел на схему.

Предполагаем. Вера всю ночь ездила по Москве — семь лет, вытянула из деда всё что он мог дать. Это не данные. Это ребёнок, который сделал больше чем мог, и дал нам направление. Район. Квартал. Дальше — анализ по базе, кто попадает под профиль.

Дальше — туман.

— Лёш, — сказал полковник, — в Ейске ты чувствовал провисание реальности перед атакой. Сможешь повторить?

— Не знаю. Постараюсь изо всех сил.

— Постарайся. — Он скрыл переживание за коротким словом — я это слышал. — Состав сил. Крепость-один и Крепость-два — ударные. По два мага, по шесть бойцов. Идут в кампус и малосемейку, давят сопротивление, держат периметр.

Старлей кивнул — не впитывал, сверял. Человек, который уже бывал в операциях и теперь прикидывал новую схему на старый опыт.

— Спас-один и Спас-два — защитные. По одному магу, по шесть бойцов. Прикрывают, эвакуируют, держатся. При необходимости объединяются для перехвата третьей волны. Фельдшер на борту КП. — Полковник поднял взгляд. — Для нас КП не предусмотрен. Телеметрия идёт в центр напрямую. Я буду на связи.

— Таня с Сашей в Крепости? — спросил старлей.

— Спасы. Лидируют магическую часть.

Я удивился — и не скрыл этого даже от себя. Александра ещё можно было представить защитником — спокойный, выдержанный, из тех, кто умеет держать позицию. Но горячая Татьяна в этой роли — нонсенс на первый взгляд.

В висках полыхнуло эхо.

Шаг вперёд, взгляд фурии, нет – не фурии, там не было злобы, чистая ярость — без паузы, без оглядки на погоны. Вы что, ребёнка к нулям таскали?

Ярость не на кого-то. На ситуацию. Страх за ребёнка. Которого она и не знала толком.

Нет. Не нонсенс. Идея не лишена смысла — если понимать, что её порыв всегда направлен не внутрь, а наружу. На защиту. Горячая — да. Но огонь можно направить.

Старлей кивнул — принял.

Я подумал о том, как Саня накрыл её руку своей на брифинге — быстро, почти незаметно. Забота. Спокойствие. Тоже нужное качество при защите и спасении людей. Но будет ли он лидером.

В голове снова всплыли чужие строчки:

Бремя сильных – укол. Нанести, отразить, сделать выпад.Бремя слабых – укор. Отступить, бросить взгляд, упрекнуть…

Я не успел додумать эту мысль.

— Противник, — продолжил полковник, — ожидаем минимум двух кукловодов, две стаи нулей. Возможен криминальный элемент с огнестрелом — для сковывания наших действий. — Пауза. — Возможен.

— Возможен, — тихо повторил старлей. Не иронично. Просто зафиксировал ещё одно предположение в общей копилке.

Москва за стеклом плыла светлая, июньская, совершенно не интересующаяся тем, куда мы едем.

Место — вероятное. Инициаты — возможные. Противник — ожидаемый. Время — приблизительное.

Идём не знаю куда, за тем не знаю чем.

В русских сказках герою всегда ставят именно такую задачу. Пойди туда, не знаю куда. Принеси то, не знаю что. Убей того, не знаю кого.

Иван-дурак поправил шайтан-трубу на скобах и стал слушать дальше.

— План такой, — сказал полковник. — Подходим к точке со стороны корпуса А. Алексей проверяет место — если тихо, без напряжения, движемся к кампусу. Если там наклёвывается — эвакуация хватает отца, уводит к КП. Вы берёте девушку с мужем, уходите в противоположную сторону ко второму Спасу.

— А где засекли стаи? — спросил старлей.

— Вот здесь, здесь и здесь. — Кляксы на планшете легли недалеко от нашего пути подъезда.

Старлей взял планшет. Смотрел секунд десять — молча, с тем особым выражением, которое бывает у людей, умеющих читать схемы не глазами, а чем-то другим.

— Грамотно. Магов можно ожидать в двух из трёх. Тогда — мы с Ильясом выпрыгиваем вот тут, за двести метров до гнезда, идём на своих двоих. Вы проскакиваете насквозь, мы снимаем возбудившихся. Луна высветит как на ладони — тепловизоры не нужны.

— А если с ними кукловод? — спросил я.

— Тупой — снимем как проявится. Умный — отойдём, дождёмся Крепость-два, они будут рядом. — Старлей говорил быстро, уверенно — человек, который уже делал что-то похожее и знает где обычно ломается. — Смотри, тут чтобы держать дорогу в поле внимания нужно совсем рядом быть. На складе чуть дальше не отсидятся — вспышку проморгают. Это группа прикрытия. Я уверен.

— То есть считаешь — пацанва всё-таки цель?

— Ну посмотри, Серёж. — Он ткнул в планшет. — Вторая и третья группы кампус и малосемейку не держат в фокусе. Они на корпус с детьми нацелены. Явно.

Я слушал и смотрел на кляксы.

Старлей видел поле — углы, дистанции, где встать, откуда ударить. Это был хороший тактик. Может быть — очень хороший.

Но что-то в картинке не складывалось. Не в тактике — глубже. В самой логике расположения.

Я взял планшет.

— Подождите.

Они посмотрели на меня. Полковник — спокойно. Старлей — с лёгким удивлением, но без возражений.

— Смотрите на диспозицию целиком. Группа на дороге — она не для перехвата детей. Дети никуда не едут, они спят. Эта группа для перехвата нашей машины. — Я говорил медленно, проверяя каждое слово пока оно не становилось твёрдым. — Остальные — не вокруг корпуса. Они вокруг наших предполагаемых позиций. Там, где мы должны появиться по логике двух предыдущих операций.

Ильяс чуть подался вперёд.

— Они знают нашу схему, — продолжил я. — Знают тактику. Две последних операции — нас изучали. Измеряли реакции. И если так — то не мы тогда нашли магов. Нам их сдали. Как жертвуют пешку ради тактического развития. А сейчас ждут, что мы придём в третий раз той же дорогой.

Помолчал.

— Тогда вы с Ильясом не охотники. Вы — приманка. Вы подходите, мы пытаемся проскочить, получаем от кукловода, вы ввязываетесь как прикрытие — и вот отсюда вас берут. А с инициатами разберётся четвёртая группа. Тихая. Криминал с огнестрелом под прикрытием отдельного мага — пока все смотрят на нас.

В машине стало тише.

Старлей смотрел на схему. Потом на меня. Потом снова на схему.

— Чёрт, — сказал он негромко. Не возразил. Просто — принял.

Ильяс молчал. Я посмотрел на него — молодой, крепкий, с той спокойной уверенностью в себе которая бывает до первого настоящего страха. Он только что узнал, что его собирались использовать как наживку. И не сказал ничего. Просто сидел и думал. Только пальцы чуть постукивали по цевью автомата.

Я подумал о Спасах.

О Тане, которая встанет в эпицентре с одним магом и шестью бойцами и будет держать. О Сане рядом — спокойном, надёжном, не предназначенном командовать но всегда оказывающимся рядом когда нужно.

Мы в броне пойдём по тылам. Рейд, засада, удар и уход.

Они — останутся стоять.

Без второго мага. Без ударного кулака. Просто — держать.

— Это предположение, — сказал я полковнику. — Я могу ошибаться.

— Можешь, — ответил он ровно, оценивающе посмотрев на меня.

Взял рацию.

В рации помолчали секунду — короткую, но такую, что было понятно: Тюрин не просто слышал. Он уже думал об этом. Может быть — давно.

— А вот это здравое зерно, — сказал генерал. Голос ровный, без спешки. — Очень похоже на то. В двух последних операциях, которые мы провели с положительным результатом, было ощущение — нас изучают. Придерживают основных акторов в стороне, проверяют реакции, меряют возможности. И если так — то не мы нашли тех магов. Нам их сдали. Как жертвуют пешку ради тактического развития.

Пауза.

— И что теперь? — Я услышал собственный голос — злой, резкий, с той интонацией которую сам не люблю. — Отдадим своих, чтобы не влезать в ловушку?

— Майор. — Тюрин не повысил голос. Просто произнёс это слово так, что оно заняло всё пространство в машине. — Не кипятись. Ты сейчас боец, не тактик. Поэтому — слушай и запоминай.

Я закрыл рот.

Он был прав. И то что он был прав — злило отдельно.

— Вы высаживаетесь втроём. Выходите на закрывающих ловушку и давите их до того как Сергей рванёт на прорыв. Быстро и беспощадно. Малошумные боеприпасы — лишних подозрений не нужно. Сергей не геройствует — допускает перехват, делает вид что догадался о засаде но не понял где её ждать. Покидает машину — даже если она невредима — и уходит на соединение с вами, уводя преследующих. Вы из засады накрываете хвост. Потом — на соединение с основной командой.

Полковник слушал молча. Старлей делал пометки — коротко, по памяти, как человек которому не нужно записывать, но привычка осталась с учёбы.

— Крепости идут в кампус и малосемейку. Давят сопротивление — нулей там скорее всего не будет, но маг возможен. Спас-один и Спас-два объединяются, перехватывают третью волну нулей и возможного неучтённого кукловода.

Я думал о Тане.

Об объединённых Спасах — два мага, двенадцать бойцов против третьей волны и неучтённого. Звучало лучше чем по одному. Звучало — но не успокаивало.

— На нашей стороне, — закончил Тюрин, — внезапность, новое тактическое применение и уверенность противника что на третий раз мы придём той же дорогой.

Рация замолчала.

— Всё понятно? — спросил полковник.

— Понятней некуда, — бросил старлей.

Мы пожали руки. Коротко, без слов — так прощаются люди которым некогда и незачем говорить лишнее. Водитель остался ждать эвак-команду. Полковник — в машине, на связи, глаза и голос в эфире.

Мы вышли в июньский вечер который всё никак не темнел.

Соболь.

Я думал о позывном секунду — маленький, проворный, себе на уме хищник с характером гораздо большим чем позволяют размеры. Способный поймать добычу, которой не побрезгует и кто покрупнее.

Потом перестал думать.

Где-то впереди, в тени небольшого склада, нас ждал молот — дожидался пока на наковальню ляжет самоуверенная болванка.

Болванкой были мы.

Мы знали.

Не могли не идти.

Сергей и Ильяс шли тихо. По-настоящему тихо — не как в кино, где герои крадутся с преувеличенной осторожностью, а как люди, у которых это просто вошло в привычку. Шаги не слышны на фоне общего шума большого города — а город шумел исправно. Со стороны ТТК доносился постоянный гул транспорта, прерываемый резкими стреляющими звуками поклонников немецкого автопрома, которые в двенадцатом часу ночи считали своим долгом продемонстрировать возможности подвески и движка. Где-то вдалеке завыли сирены — как я узнал позже, намеренно, чтобы создать паразитную нагрузку на слух противника.

Я постарался скопировать манеру движения. Непривычный способ постановки ноги — не пятка, не носок, что-то среднее, перекат — давался едва. Копыто – не ступня. Ощущения контакта не передаёт. Но шуметь я стал заметно меньше.

Прогресс.

В ушах зашелестела рация.

— Соболь-один — Центру. Мы на позиции.

— Центр на связи. Соболь-один, доложите обстановку.

— Центр, видим двоих невооружённых. Судя по позам — нули. Движения не обнаружено. Ведём обследование территории.

— Соболь-один, обход территории запрещаю. Выманите противника на себя, примите по варианту "Глагол".

— Приказ понял. Конец связи.

На внутреннем канале — голос старлея, тихий и деловой:

— Лёш, тебя не чувствуют. Засядешь здесь, за деревом — вторая точка — вот этот лист жести. Мы щёлкнем ближнего, будем отходить, огрызаясь одиночными. Дождись вытягивания всех с территории и вали мага, как только определишь. Пока не выявишь — никакой самодеятельности. Держим дистанцию, чтобы исключить осознанное применение магии. Отбой.

Я не возражал. Не потому что смолчал — потому что он был прав. Он военный. Он тренировался именно для этого. Субординация здесь была не про погоны — про опыт. Мой опыт заканчивался там, где начинался его.

Укрытие нашлось хорошее — семь некрупных стволов, сросшихся в один куст. Наташкино дерево. В условиях ограниченной освещённости куст прятал надёжно. Щели между стволами давали обзор — не идеальный, но достаточный.

Я занял позицию. Проверил автомат. Проверил револьвер.

Стал ждать.

Ждать — отдельное умение. Не просто стоять и смотреть — а держать в себе одновременно спокойствие и готовность, не давая одному убить другое. Спокойствие без готовности — сон. Готовность без спокойствия — дрожь в руках в самый неподходящий момент.

Я не был уверен, что умею это правильно. Но выбора не было — оставалось только попробовать.

За переплетёнными стволами разворачивался чужой вечер.

На той стороне разворачивался боевик.

Не бой — именно боевик. С постановкой, с ролями, с заранее написанным сценарием. Только пули настоящие.

На счёт "три" — едва слышимый в наушниках локального контура — Ильяс и Сергей с лёгкими хлопками завалили одного ноля и подранили второго, перебив тому мышцу бедра. Хромой захромал в сторону бойцов — бессмысленно, как и всё что делают куклы, но упрямо. Сергей и Ильяс отступали, огрызаясь одиночными — не чтобы попасть, чтобы тянуть. Траектория преследования шла мимо моей засады.

Всё по плану.

Маг среагировал — не смог не среагировать. Шандарахнул молнией в направлении моих товарищей. Промазал — или не захотел тратить силу на наверняка.

Тут Ильяс выдал представление.

С задушенным стоном — слышимым отчётливо, но недалеко, в самый раз чтобы долетело до мага — он вскинул автомат, выстрелил одиночным с руки куда-то вверх и упал на спину. Ствол лязгнул на грудь. Сыграно было чисто — я и сам на секунду дёрнулся. Сергей дал короткую очередь, срезал ноля который выскользнул из-за бытовки и наклонился над Ильясом, бормоча что-то пафосное и бессмысленное. Потом встал на четвереньки и потащил "убитого" — а тот, меж тем, извлёк револьвер из захватов и спокойно оценивал пространство наизготовку.

Я смотрел на это из-за стволов и думал: хорошие люди. Правильные.

Маг перебежал к будке охраны.

Я потерял его из виду — кирпичная кладка, угол, тень. Слышал только движение. Потом — тишину, которая бывает когда человек остановился и думает.

Потом он подбросил шарик в небо.

Не боевой — осветительный. Небольшой, яркий, на невысокой дуге. Умно — высоко закинь, увидят с той стороны дороги. А так — только своя территория, залитая светом как операционная.

Он смотрел.

Считывал поле. Искал то, что не вписывается в картину. Проверял — есть ли ещё кто живой, есть ли кому сопротивляться.

Я не дышал.

Сергей как раз скрылся за изгибом местности — голова вовремя пропала из поля зрения. Не вовремя бы — и рассыпающий багряные искры снаряд, который маг выпустил следом, нашёл бы шлем. Заряд ушёл мимо — врезался в столб.

Багрянец вгрызся в бетон.

Я смотрел на это секунду — не мог не смотреть. Не взрыв, не вспышка. Именно — вгрызся. Медленно, уверенно, как что-то живое, которому некуда торопиться. Верхняя часть столба просто сползла и завалилась набок. Провода упали на землю, искря.

Вот с чем я в одном поле.

Бетон. Не дерево, не штукатурка — бетон. Сполз как мягкий.

— Майор, — зашептал Сергей на канале, — костюм клина поймал, пробивает где-то. Ильясу аккумулятор повредило.

Провода на земле. Мокрая поверхность. Замкнуло — и броня, которая держит пули, не удержала наведённый ток.

— Не дёргайтесь, — ответил я так же тихо. — Я справлюсь.

Сказал — и только потом подумал: а точно справлюсь?

Маг стоял за будкой охраны и ждал своей марионетки. Не спешил. Берёг силу. Матёрый, расчётливый, с зарядом который плавит бетон — и он знал это про себя, и знал что мы знаем, и всё равно не торопился.

Засада была не хитростью.

Засада была единственным способом остаться живым.

Через полминуты, дождавшись хромающей марионетки, он двинулся к лежащим бойцам. В руках — новый багряный шарик, так непохожий на огненные стрелы, что были в Ейске. Четверо нулей прикрывали его клином — хромой впереди, списан в расход, его задача принять на себя огонь буде найдётся кому стрелять. Двое по бокам держали мага в тени. С противоположной стороны по кустам шастала последняя кукла.

Я присмотрелся. Женская фигура.

Что-то кольнуло — не жалость, раньше жалости. Просто — зафиксировал. Человек, которого превратили в инструмент. Моя сторона была признана безопасной — меня не чувствовали, не слышали, не искали.

Мне оставалось ждать.

Они шли. Медленно, уверенно — хозяева поля, которые ещё не знают что поле уже чужое.

Десять метров.

Я поймал фигуру мага в прицел.

С трудом подавил совершенно неуместное "ку-ку" — откуда оно вообще взялось, непонятно, нервы наверное — и мягко выбрал свободный ход спускового крючка.

Ждал последние секунды.

Десять метров.

Свободный ход закончился, я дважды потянул спуск, возвращающийся после выстрела — и чётко положил два одиночных в корпус.

Как и говорил Егорович — энергии пули хватило разметать барьер. И врезаться в заготовку огненного снаряда, который маг держал между ладонями.

Вторая пуля поразила его в корпус, когда он был уже мёртв.

Я не отвернулся.

Не потому что хотел смотреть — просто понял, что должен. Это моя работа теперь. Значит — смотри.

Его заряд взорвался изнутри — тем же багрянцем, что сжёг бетон столба. Кожа головы обугливалась мгновенно, обнажая череп. Череп разрушался в буйстве собственного же пламени — медленнее чем казалось, быстрее чем хотелось бы. Руки, грудь — то же самое, но без того адского впечатления, которое производила голова.

Я запомнил это.

Не для кошмаров — просто запомнил. Аналитик фиксирует данные. Даже такие.

На звук выстрела повернулись куклы.

Уже не с тем напором — кукловод мёртв, нити ослабли, осталось только инерционное движение к последней команде. Они рванули ко мне — трое, потому что четвёртого я успел подстрелить, попав в плечо и оторвав руку. Малая дистанция сыграла злую шутку — они были уже рядом, автомат стал обузой.

Я уронил его.

— Егорович меня самолично закопает, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь.

Потянулся к револьверу — и понял: не успею. Трое, дистанция два метра, времени на прицеливание нет. Либо оружие, либо ноги.

Ноги.

Сервомотор взвыл, когда я рванул вверх с колен — самый прыткий уже бил в грудь, удар пришёлся в броню и не принёс ему ничего кроме, наверное, сломанных костей в кулаке, но меня это не порадовало — боль в связках была живая и злая, и именно она додавила последнее что удерживало внутри что-то цивилизованное.

Злоба пришла чёрная, жгучая — не на этих троих, на то что они такое. Не-жизнь на МОЕЙ земле. Посягательство на МОИХ. Отвращение к тому что с ними сделали — и ярость от того что я вынужден это заканчивать.

Апперкот с импульсом движка. Кулак в обрамлении тёмного пламени достиг подбородка — и провалился в пустоту. Глаза врага погасли. Рука дошла до верхней пластины черепа и выломала её с мерзким хрустом.

Я выдернул руку с отвращением.

Развернулся.

Двое оставшихся шли ко мне — не быстро, без напора, как механизм у которого кончается завод. Я смотрел на них и думал об одном — не об угрозе, а о том, кем они были до. Люди. Обычные люди, которых заперли внутри собственных тел и выдали команду идти.

Не враги. Жертвы.

— Не смерть я вам несу, — заорал я на общем канале — громко, неуместно, совершенно не по-военному, — а освобождение!

Коса вышла сама — три замаха, избыточных, злых, последних.

Тела упали.

Как будто по ниткам от мёртвого кукольника наконец пришёл запоздалый приказ — Fini.

Я стоял над ними секунду. Дышал.

Потом побежал к Сергею и Ильясу — они уже поднимались с земли.

— Провода замкнуло окончательно, нас отпустило, — сказал старлей, отряхиваясь. — Нужно Яшке сказать — на мокрой поверхности где-то пробивает.

Тему с моим воплем они благоразумно опустили.

Я был им за это признателен.

По рации прорезался голос полковника — деловой, без лишнего:

— Вы там закончили? Всё чисто, а то время идёт.

— Соболь-один докладывает. Группа уничтожена. Маг и шесть придатков.

Я мысленно отметил — военные избегают нашей терминологии. Создают свою. Как будто обозначают границу — мы про это знаем, но называть будем иначе. Некоторая независимость от того, во что их втянули. Понять можно.

— Центр — Соболям. Выдвигайтесь ко второй группе. Провокацию начать по вашей готовности. Контроль — десять минут.

Пауза. Короткая.

— С Богом, мальчики.

Неуставное. Личное. Тюрин на базе смотрит в экраны телеметрии и отпускает людей туда, куда сам не может пойти.

Я попытался представить себя на его месте — ответственность, постоянный перебор вариантов, сомнения: не перехитрили ли мы сами себя, а вдруг нас? Всё что ты можешь — слушать рацию и ждать.

Мрак.

Я помотал головой и подобрал автомат.

— Ильяс, — сказал старлей, — у тебя штанина на правом бедре дребезжит. Ты не подломил выход перенапряжения когда назад валился?

Сергей посветил налобным фонарём. Присел.

— Да. Щиток сдвинул, выломал две точки из трёх. Провода зажало, изоляцию потёрло. Сейчас погоди.

Он поднялся, подошёл к сосне у дороги — нашёл потёк смолы, подковырнул липкий комок, притоптал на месте контакта.

Я смотрел на это молча.

Броня из керамополимера, которую не берёт очередь в упор. Экзофрейм, который тянет человека с повреждёнными связками. Аккумулятор, рассчитанный на боевую нагрузку. И — сосновая смола вместо изоленты, потому что другого нет и некогда.

Война.

— Броню не спасёт — в утиль, — сказал Сергей, отряхивая руки. — Но до конца боя козлить не будет.

— Центр — Соболю-один. Проверьте аккумуляторы Соболя-три. Критический уровень заряда.

— Ильяс, — старлей обернулся, — ты ходячий луддит. Что у тебя с батарейкой? Почему молчишь?

— Командир, гадом буду — девяносто два процента кажет.

— Глючит телеметрия. Рестартни интерфейс.

Две минуты пока система перезагружалась. Потом — цифра на экране.

Семнадцать процентов.

Центр не ошибся. Семнадцать — это до середины операции в лучшем случае. Заменить аккумулятор в поле невозможно — его вписывали в формы изделия так, что требовались двое и извращённый разум конструктора, который это придумал.

— Вижу один выход, — сказал старлей. — Зарядим в полевых условиях.

Ильяс посмотрел на него. Потом — на автомат, который Сергей поднимал на уровень груди. Голос дрогнул:

— Командир, ты серьёзно?

— Абсолютно. Ты проходил тесты, знаешь на что доспех способен. — Старлей повернулся ко мне. — Алексей, включайся. По три обоймы поочерёдно, бери бронебойные — достойных целей для них всё равно не предвидится. Не хватит заряда — ребята добавят в процессе.

В рации — голос с базы:

— Центр — Соболям. С нами Яков. Процедуру подтверждаем. Просим не перебарщивать — испытания на общую усталость материала не проводили. Одобряем шестьдесят выстрелов.

— Соболь-один — Центру. Вас понял. Приступаю.

Я смотрел на Ильяса — молодой, крепкий, с той спокойной уверенностью в себе которая осталась несмотря на дрогнувший голос. Человек, который однажды поймал меня когда я падал. Который сегодня сыграл собственную смерть так чисто, что я сам дёрнулся.

Я поднял автомат.

Разум быстро нашёл убежище в уютной норе "так надо" — и хорошо. Второй магазин я опустошил уже механически, как будто списывал лишние патроны на стрельбище. Думать о том, что именно делаю, было лишним — броня держала, Яков подтвердил, Центр одобрил.

Так надо.

Доспех не подвёл. В лунном свете — матово-серый, без сколов, без царапин. Как будто ничего не было.

— Сорок восемь процентов, командир, — доложил Ильяс.

Мы усмехнулись — все трое, почти одновременно.

С этим уже можно воевать.

Восемь минут экономным шагом — и мы вышли на позицию.

Сержант срисовал первым.

— Между столбом и покрышкой.

Я переключился в тепловизор — без него не видел. Поза выдавала ноля: расслабленная, без напряжения ожидания, просто стоит и ждёт команды. Сергей нашёл ещё двоих — лежат рядом, слились с землёй, без тепловизора не взять.

Четвёртый оказался на нашей стороне.

Я пытался пристроиться в нескольких метрах от жиденького куста — и он меня демаскировал. Просто повернулся на звук и открыл рот.

Коса вышла раньше, чем я успел подумать. Голова ноля — надвое, беззвучно. Сигнала не последовало.

Я сканировал местность — искал вместе со старлеем оставшихся. И думал — почему маги не чувствуют своих кукол? Связь односторонняя? Неужели за всё это время не нашли способа получать хоть какую-то информацию о потерях — чтобы реагировать, менять тактику?

Странно. Нелогично. Стоит запомнить — разобраться потом.

Потом не наступило.

Пока я думал — ко мне со спины подкрались трое. Тихо, с тем шорохом который я принял за общий фон ночного города. И одновременно — багровый шарик в область ранца с аккумулятором. Два грузных тела врезались сзади.

Двойной результат.

Магический заряд прошил броню и врубился в аккумулятор — всё, доспех мёртв. Литий-ионная батарея сделала то, что положено делать литий-ионной батарее при пробое — взорвалась. Навстречу, в проделанную дыру, аккуратной струёй химического пламени прямо в лицо ближайшему нолю. Выжгла глаза и носоглотку — он упал сразу.

Случайность. Чистая, незаслуженная, спасительная случайность.

Ранец отвалился со спины с резким щелчком.

Я лежал навзничь.

Керамопластовый гроб. Тяжёлый, мёртвый, без питания — не броня, балласт. Руки двигались, ноги — экзокопыта от своего аккумулятора, не от ранца — тоже. Но встать самому, без рычага, без опоры — не выходило. Я попробовал. Потом ещё раз.

Нет.

Соратники не подвели.

Срисовав мага в отблеске вспышек — резонно расставили приоритеты. В два ствола, несколько секунд. Минимум две тяжёлые пули пробили тело кукловода, точку в голову поставил Сергей из револьвера. Второй — зомбак без кукловода — просто молотил по моей броне, игнорируя всё вокруг. Короткая очередь в упор прервала его не-жизнь.

Пятеро оставшихся выскочили, не таясь — и были расстреляны Ильясом как в тире. Пока Сергей переворачивал меня и помогал сесть.

Я сидел на земле в мёртвой броне и смотрел как мои товарищи заканчивают работу, которую я не смог.

Аналитик думал не о том, о чём надо. Боец смотрел не туда, куда надо.

Маг — это случается. Боец — это проживается.

Подъехал микроавтобус. Полковник выпрыгнул — неожиданно легко для человека в Ратнике — подбежал, вперил взгляд под открытое забрало.

— Живой, чертяка. Я как зарево увидел — сразу к вам. А вы тут уже разобрались.

— Угу. Только из меня теперь боец как из...

— Отставить сопли, майор. — Не грубо. Устало и твёрдо — как говорят когда уважают. — Хочешь погеройствовать — возьмёшь защиту в машине. Пейс-Мариной тебе, конечно, уже не быть. Но ребята и без неуязвимости воюют.

Я закрыл рот.

Стало стыдно — и правильно. Я и без брони в Ейске смог как-то. Модифицированный Ратник не набедренная повязка. Экзокопыта работают от своего аккумулятора.

Переодеться — и будем жить.

Пятнадцать бесконечных минут — как там ребята — на переодевание и доклад Центру. Крепости и Спасы уже на позициях, готовятся к атаке. Мы рванули на машине — сберечь заряд Ильяса, поберечь мои ноги. Тактически грамотнее было бы пешком — но мы поехали.

Иногда "грамотнее" уступает "успеть".

На въезде в интернат эфир взорвался.

— Спас-один-один — всем. Есть контакт. Нас прижали. Есть легкораненые. Противник смешанный — минимум два мага, стрелки, нули.

Танин голос — резкий, точный, по форме. Доклад, не крик. Но я слышал в нём то, что она не говорила вслух — прижали по-настоящему, не по плану, держимся.

Сергей открыл окна. В салон ворвались звуки стрельбы — за корпусом с детьми, между ним и хозблоком. Автоматы, одиночные, что-то тяжёлое раз в несколько секунд.

— Крепость-два-один — всем. Контакт. Противник — стрелки с автоматическим оружием, есть маги, нулей нет. Отходим от кампуса к спорткомплексу. Вторая группа пока не обнаружена, выводим на себя.

— Центр — Крепостям. Действуйте по обстановке. Не рискуйте гражданскими. Сохраняйте магов. Точечные контратаки, засадная тактика, контролируйте фланги.

— Центр — Спасам. К вам движутся Соболя. Отводите противника от детей, уходите южнее к забору и на промку. Подавите магов.

Пауза — короткая.

— Центр — Соболям. Выход между зданиями, удар во фланг или тыл. Примите на себя стрелков.

Ещё пауза. Чуть длиннее.

— Алексей. Не геройствуй.

Я принял.

Сергей притопил газ — нас нещадно затрясло. Ведомственная дорога к не самому значимому объекту минспорта не рассчитана на перегруженный Транзит с тремя людьми в броне. Проскочили корпус с детьми — несколько окон уже светились, кто-то проснулся от стрельбы. Повернули направо.

Три минуты — и эфир трещал от всего сразу. Радостные крики, сдавленная ругань, чей-то призыв о помощи — всё вперемешку, как всегда бывает когда план начинает расходиться с реальностью.

Картина сложилась по кускам.

Отступая, маг Спас-два — Александр — воспользовавшись окном, пока рядом не было неподавленных нулей, намочил участок земли по центру зоны ответственности, превратив его в натуральную болотину. Но из-за мискоммуникации не учёл, что два офицера из Спас-один прикрывают отход и не знают о ловушке — и со стрелками врага на хвосте встряли в это безлище. Попытавшись проскочить нахрапом, завязли настолько, что всё на что хватило сил — развернуться и экономя боеприпасы стрелять одиночными в мелькающие тени на границе видимости.

Полковник остановил машину. Старлей исчез раньше, чем мы успели обсудить — моментально, в тени, большим крюком в тылы врага. Просто — оценил и пошёл. Без слов.

Сергей Степанович повернулся к нам с Ильясом.

— Нас уже срисовали, думаю. Рассредоточились. Ильяс — со мной, полукочующая засада. Я стационарно, сковываю. С тебя выход на фланг и тылы. Нулей держи подальше — меня они задавят.

Голос дрогнул — едва заметно, на полтакта. Что-то дотянулось из памяти — какие-то свои болота, свои тени на границе видимости. Я не спросил. Не место и не время.

— Алексей. — Он посмотрел на меня. — Не хочу противоречить приказу. Но если сможешь — помоги ребятам. Кукловоды со своим кагалом давят справа.

Я молча кивнул.

Взял револьвер. Два барабана — в захваты. Автомат — мягко, но твёрдо — оставил.

Старлей посмотрел вопросительно.

— Без экзоскелета и компенсаторов, — сказал я с лёгким волнением, — первая очередь станет последней.

Он кивнул. Понял.

Четырнадцать с половиной миллиметров без сервомоторов на запястьях — это не оружие, это переломы. Револьвер — шанс на дальний огонь, тоже не подарком отдача, но терпимо. Барабан целиком поменять можно быстро. Скромнее. Но честнее.

Проверил заряд в аккумуляторе экзоскелета. Пошёл.

Обходить корпус с детьми — чтобы выйти к Спасам у забора и не попасть под дружеский огонь. Тихо. Экономя боль в ногах — она ещё пригодится.

Впереди стреляли.

Я шёл, экономя боль в ногах — понимал, что ещё пригодится. Поэтому шумел. Серьёзно шумел — экзокопыта в Ратнике без активной компенсации это не кошачий шаг.

Это привело к глупой встрече.

Пара бойцов — не по-нашему одетых, с автоматами — распахнула окно первого этажа. Выпрыгнула на землю. Обратилась ко мне — видимо, решили, что кроме них тут так шуметь некому.

Осознание достигло их несколько позже чем меня.

Испуг мелькнул в глазах — на мгновение, последнее. Мрачный жнец принял их души. Скупо, без лишних движений.

На какое-то мгновение стало легко. Нехорошая радость — что ты, а не тебя. Некрасивая. Настоящая. Я не стал с ней бороться — просто принял и пошёл дальше.

— Соболь-два — Спасам. Иду к вам левым флангом вдоль забора. Минус два автоматчика. Как слышно?

— Спас-один-один — Соболю. Ждём. Моргни на подходе раз-два-раз, чтоб не приняли.

На общем канале — голос старлея:

— Соболь-один — Спасам в болоте. Затаитесь.

Громкий выстрел. Ещё один. Глухая дробь пистолета-пулемёта — короткая, злая. Ещё два выстрела.

— Соболь-один — Спасам. Не подстрелите, иду вытаскивать.

— Спас-один-шесть — Соболю. Не надо. Мы выползем. Займись врагом.

— Принял. Конец связи.

Я шёл и слушал чужой бой чужими ушами — только звук, только рация. Старлей где-то там вытаскивал одних людей из болота, которое наворожил Александр чтобы спасти других людей. Никто не виноват. Война.

Впереди защёлкала автоматическая винтовка — противник сковывал огнём арьергард, обеспечивал подход кукол в ближний бой. С нашей стороны ответной стрельбы не было — или пламегасители, или наши уже перевалили забор и готовили оборону проломов.

Нога провалилась в яму.

Сервомотор скрипнул противно, посадил меня на левую. Я проклял темень, на секунду врубил фонарик — и увидел лаз. Классический, детский — прорытый, чтобы без помех бегать на промку. Края обтёртые, земля утоптана. Пацаны из спортшколы явно пользовались им регулярно.

Мысленно поблагодарил их.

Вслух — проклял собственную неуклюжесть и то что не озаботился предзаписью нестандартных движений в экзоскелет. Просочился на ту сторону кое-как — больше протиснулся, чем прошёл. Закрыть выход было нечем. Оставалось надеяться, что этой дорогой никто не пойдёт.

Два мира в одной дыре в заборе. Дети бегали за приключениями. Я лез в бой.

Примерно оценив, где опорник — моргнул раз-два-раз. Получил подтверждение по местной связи. Подошёл к лежащим пирамидой трубам.

Четверо бойцов. Двое с перевязанными руками — лёгкие, но в арьергарде им будет тяжко. Один сидел, привалившись к трубе — держался, но было видно, что на морально-волевых. Один на позиции, смотрит в темноту.

Татьяна стояла в центре. Не стояла — держала. Спиной чувствовала своих, глазами — периметр. Командир. И последний резерв.

— Привет. — Она говорила быстро, тихо, по делу. — Спасибо за левый фланг. Оттуда раненые отошли, двое на болоте увязли — некем было заменить. Сейчас Саша сменит меня, двинем на правый фланг...

— Стоп. — Я сказал это тихо, но она услышала. — Не части. Не двинем. Я сам пойду.

Она посмотрела на меня. Не с благодарностью — с оценкой.

— Куда ты к чёрту пойдёшь? Там два мага и штук восемь нулей. Территория — чёрт ногу сломит. Со мной хоть ориентироваться будешь по моему состоянию.

— А раненых куда денешь?

Пауза.

Она знала ответ. Я знал, что она знает.

Раненых никуда — они здесь, и кто-то должен остаться с ними. Не потому, что они беспомощны — потому что, одни они беспомощны. Два мага на правом фланге это не та ситуация, когда можно бросить троих раненых бойцов на промке в ночи.

Впереди полыхнуло.

Багровый шарик — знакомый, такой же как тот что развалил столб — прошил две трубы в очередной пирамидке. Третья задержала. На секунду я подумал — промахнулся, не хватило силы.

Не угадал.

Взрывом из жерла вынесло облако дыма и пламени — и ударной волной снесло бойца на линии удара. Он покатился, вывалился из укрытия, остался лежать. Руки шарят по земле — грогги, не понимает где верх.

Идеальный расчёт. Впору восхититься разумом врага.

Второй маг не ждал — метнул разряд. Электрический шнур воткнулся в землю в полуметре от контуженого. Промах — или не рассчитал после взрыва партнёра.

Снайпер не промахнулся.

Громкий выстрел. Звон разлетающегося щита. Предсмертный вскрик — почти одновременно.

Минус один.

Остался один маг. Живой. Не растерянный — уже перегруппировался, уже искал новую цель. Матёрый.

— Соболь-два — правофланговым. Не стрелять. Я прикрою раненого.

Я взял револьвер наизготовку. Стиснул зубы. Тридцать метров — не расстояние, но с экзокопытами без брони каждый метр это скрип сервомотора и боль в связках.

Побегу.

Тонкая женская фигурка обошла меня раньше, чем я сделал первый шаг.

Таня.

Она уже бежала — летела — к контуженому, к бойцу, который шарил руками по земле, не понимая зачем. Быстро, низко, правильно.

— Танька, стой!

Закричал — и сразу понял, что сморозил глупость. Маг услышал. Метнул на голос — багровый росчерк, новый, злой. Меня там не было, но бухающие по земле ботинки выдавали направление. Снайпер попытался выстрелить на вспышку — неверный лунный свет, мельтешение огней в промзоне, не вышло.

— Тут нул...

Танин голос погас.

Как свет в кинотеатре перед сеансом — был, и нет.

Из многострадальной губы снова потёк ручеёк крови — я закусил её и перешёл на галоп. Сервомотор ныл от напряжения. Силы таяли — не те что в ногах, другие, глубже.

Некогда считать.

На Таню налетели сразу двое.

Первый в темноте не разглядел — споткнулся о сидящую в прострации девушку и через неё полетел дальше, кувыркнувшись через голову. Снайпер поставил точку раньше чем тот успел подняться. Тело дёрнулось и замерло.

Второй действовал резче — подхватил магичку. Несмотря на бронежилет, шлем и армированные штаны, перевалил её через плечо как куль и сделал несколько шагов.

Коса полоснула по ногам выше колен.

Долбаный Буратино вертикально сполз культями вниз — ударился о мягкую землю и рухнул лицом вперёд. Таню не выпустил.

Я наклонился над ним.

Глухо вздохнул — не от ярости, просто так надо — и обратился к зверю внутри. Правую руку окутало пламя. Тёмное, неестественное даже во тьме. С диким рёвом погрузил её в тело — кости, плоть, сердце. Нуль дёрнулся несколько раз и затих.

— Это последние, — прокричал из темноты снайпер. — Связи нет. Электрик сжёг всё в радиусе. Электроника сдохла.

Мы остались одни.

Без телеметрии. Без Центра. Без координации. Только темнота, промзона, и где-то там — матёрый маг которого мы упустили из виду пока разбирались с нулями.

Он нас не упустил.

Десяток коротких огненных росчерков — картечью, на звук. Один нашёл бойца. Второй поджёг кучу хвороста за которой скрывался снайпер.

Крики боли. Звук катающегося в пыли тела.

Счётчик рос.

Боец был ещё жив — можно было надеяться на восстановление если сейчас добить мага. Но это был опытный гад, прошедший не один бой. Он знал свои возможности. Понимал возможности противника. И сейчас единственным фактором икс для него был я — тот который без оружия справился с нулём.

Я надеялся, что применения косы и тёмного огня он не видел. Надеялся, что ему нужно полагаться только на слух и зрение.

Сам — потерял его. Отвлёкся на раненого, и теперь не мог сосредоточиться, не мог нащупать где затаился кукловод.

Пат.

Потом понял — даже если магия меня напрямую не возьмёт, раскалённый бронежилет запечёт как картошку в фольге. Я принялся раздеваться — судорожно, шумя неимоверно, проклиная каждую застёжку.

Скинул верхнюю одежду. Шлем. Тянул штаны.

Стрела огня поймала спину. Одна из нового десятка, выпущенного картечью, подсветившей поле боя.

Завязла в поддоспешнике — хоть выжимай, мокрый насквозь. Это не дало ему загореться. Понимая, что нужно пользоваться ошеломлением мага — рывком освободил ноги от бронештанов. Больно.

Уже осознавая, что не успеваю, развернулся.

Маг формировал в руках багровую каплю.

Его лицо — подсвеченное снизу отблесками собственного огня — выглядело искажённой личиной демона японского театра масок. Глаза блестели. Губы хищно изогнулись, обнажив непропорционально длинные резцы. В мирное время над такими зубами можно было только смеяться.

Сейчас это была мерзейшая мощь — завораживающая, не дающая отвести взгляд.

Я двигался как в патоке. Движения отставали от тактов времени — навсегда, безнадёжно. Инстинктивно тянул руки — закрыться, хотя понимал, что это ничего не даст. Видел, как глаза мага разгораются злобным довольством.

Он швырнул шар.

Что-то щёлкнуло в голове — траектория. Не ко мне.

Я повернулся влево.

Татьяна — очнувшаяся от воздействия негатора, пытающаяся сотворить магию — отставала навсегда. Она не успевала. Она ещё не знала, что не успевает.

Багровая капля ударила в правый бок — между печенью и лёгким. Прошила бронежилет как будто его не было. Коротко полыхнула.

Отнимая жизнь.

— Та-а-аня!

Горло рвал звук из насилуемых связок. Припав на едва согнутые колени, я прыгнул.

Через звук раздираемых связок. Через запах сгорающего сервопривода. Через всё что болело и кончалось — сокращая расстояние с врагом.

Нет. Не врагом.

Добычей. Жертвой. Тем, кто посмел отнять у меня — МОЁ.

На лице мага отразился ужас — от того, во что превратилось моё лицо. Порванные в клочья губы. Кровь по подбородку. Что-то в глазах, чего он не ожидал увидеть от калеки.

Я упал на колени — больше не встану — и ударом снизу-вверх воткнул косу в тело.

Не тянул на себя — ровное движение. Насекомое на булавке. Я осознал, что хочу не его смерти.

Я хотел страдания. Чтобы эта мразь прочувствовала, чтобы просила о смерти, чтобы ждала её как капли воды в пустыне.

Руки закололо.

Я подумал — слишком сжимаю призрачное древко. Но покалывание расползалось дальше, глубже. Как лёгкое онемение в отсиженной ноге. Зверь внутри принюхался.

Он не ошибался.

Жертва истекала жизненной силой. Той самой — которая как струя огня выжжет боль и мучения, гной и гниль. Нужно только накопить. Первобытная ярость угасала — как нищий после недели голодания, нанюхавшийся пара плова над котлом. Понимающий, что сейчас нельзя.

Нет, нельзя.

Но потом. Позже.

Тело дёрнулось последний раз и затихло — иссушённым мешком упало на землю.

Хищник принюхался снова. Ещё одна жертва?

Нет.

Не жертва. Член стаи. Самка. Своя.

Хищник завыл в бессильной ярости и пополз — припадая на коленях, по земле, к ней. Самка выглядела жутко. Выгорев изнутри как деревяшка после удара молнии — всё ещё в сознании. Бессмысленно цепляясь за остатки жизни.

Она молчала. Почти не дышала.

Только глаза.

Эти глаза тянулись жить. Хищник завыл снова — понял, что нужно сделать. Но не мог допустить чтобы то что он взял — было растрачено зря. Хотел зарычать: «Уйди».

Самка тянулась глазами.

Самка хотела БЫТЬ.

Хищник разодрал грудь когтями. Рванул зубами упрямую плоть на лапах — кровь выступила из царапин и укуса. Падала тяжёлыми каплями на тело лежавшей перед ним.

Кровь уносила заёмную силу. С ней уходила своя — так было надо. Кровь мертвеца нужно оживить — только тогда она будет иметь силу.

Обещания данные перед лицом мёртвых нужно выполнять.

Там было кладбище. Был дождь. Была бумажка, которую размыл дождь — слёзы неба — и он говорил без неё. Обещал себе и им — сделать всё чтобы таких кладбищ было меньше. Или не было вовсе.

Жизнь за жизнь.

Хищник завыл последний раз — угасающим голосом — и упал на больное место. Чувствовал, как поток сделал первый круг в истерзанном теле.

Темнота.

Потом — удары.

В себя я пришёл от ударов по лицу.

— Вставай! Вставай, сука! Ты что с женой сделал, гнида?!

Александр наклонился надо мной — лицо в пыли и пепле, две дорожки слёз прорезали грязь. Одной рукой держал за ворот поддоспешника, второй бил. Ощущалось как будто побывал у стоматолога-садиста. Болели зубы, губы, челюсть. Солоноватый вкус во рту не оставлял сомнений — лечиться придётся долго и всерьёз.

Я попытался поднять руки.

Они не реагировали.

— Оп-пусти, — пробулькал я.

Видимо это чуть привело его в чувство. Он отпустил ворот — голова упала на землю.

— Я нашёл тебя лежащим на Тане! Ты — почти голый, с порванным бельём, весь в крови и коросте, руки в десятках порезов. Она в крови, с наполовину сгоревшей бронёй. Не дышит. Я... Я подумал что ты... — Он снова зарыдал.

— Я — что?! — Кое-как выдавил я. Говорить было больно. Когда Александр отпустил — стало понятно что и дышать. Грудь саднила на каждом вдохе.

— Что мне было думать?! Ничего... — Он помолчал с полминуты. — Ничего. Прости.

Его взгляд дрогнул — как будто увидел что-то за гранью реальности.

— Та-аня?!

— Саша, ты чего здесь? — Слабый женский голос стал ответом.

Его накрыло.

Видимо сложил в голове факты и домыслы — упал на колени рядом со мной, обнял ноги.

— Прости! Прости идиота. Накажи как угодно — только прости. Прости за Таню...

Я застонал.

Дурацкий бред был не просто бредом. Это нужно было скрыть — от всех, навсегда. Я шевельнул опухшими губами и он, увидев это, наклонился над моей головой.

— Проболтаешься — удавлю.

Темнота наползала с краёв — мягко, неотвратимо.

Охотник за охотниками.

Звучало иначе чем в начале. Тяжелее. Как будто слова прожили что-то вместе со мной и теперь знали то, чего не знали тогда — в машине, с новой бронёй и шайтан-трубой на скобах.

Я провалился в темноту.