Глава 16. Сентябрь 2017. Нижегородская область.

Злиться было не на кого.

Система не бывает злой. Она бывает эффективной или нет. Альтернативщики — чей-то эффективный инструмент. Но они перешли нам дорогу. Мне. Насте. Борису. Тюрину.

Разница не в крови. Не в методах. Разница в том, кто будет владеть результатом. Они работают на конкретного человека. Мы — на систему. Система аморальна, да. Но у системы есть Тюрин. И у Тюрина есть мы. Хорошая порода. Вымирающий вид. Пусть.

Я выбирал не систему. Я выбрал Тюрина. Потому что он помнит про фотографии в альбомах. И это — вес. По крайней мере для меня.

Совещание началось в восемь утра.

Не в кабинете полковника и не в генеральском — в комнате для разборов, которую на базе называли просто «аудиторией»: длинный стол, стулья без мягкой обивки, две доски с магнитами и маркерами. Окна выходили во двор, где уже второй час моросило что-то неопределённое — не дождь, не туман, осень, которая ещё не решила, хочет ли она к нам насовсем или обидится на что-то и уйдёт.

Осень. Сентябрь. Учёба.

Генерал сдержал слово, и у нас появилась своя школа. И свой филиал института. Суровые преподаватели, даже не знаю, чем он их соблазнил, отставники из военных институтов и академий.

Настя была счастлива встретить светил из Военно-медицинской. Они, надеюсь, тоже — получить такую ученицу и такой материал. Школьники практически в индивидуальном порядке занимались со своими учителями. Студенты осваивали программу. Всем было обещано честное образование.

Это были несомненные баллы в копилку чести. Порядок на базе начал жить своей жизнью, неслышно распространяясь, как коллективный иммунитет. Нет, мы не стали печатать шаг или носить погоны без повода, вскидывать руку в салюте. Но каждый понимал, что делает что-то, что приносит пользу.

Мы вливались в систему. Даже те, кто эту систему на дух не переносил.

Тюрин сидел во главе стола. По правую руку — полковник Сергей Степанович, нопэрапон, человек без лица, который сегодня надел личину внимательного аналитика. По левую — двое, которых я прежде видел только на общих построениях: подполковник Карасёв, силовик с репутацией человека, решающего задачи там, где слова кончились, и майор Звягинцева, разведчик, тихая женщина лет сорока пяти с манерой слушать так, что собеседник сам не замечал, как говорил больше, чем планировал. Рядом с ней — капитан с позывным Полуян, которого я знал лучше: Ян, дотошный, въедливый, из тех офицеров, что помнят детали, когда остальные уже отпустили — сказывалось влияние сестры.

Яков, не понимающий, зачем его притащили сюда, откровенно рвался на волю, но не отсвечивал — только карандаш в пальцах жил своей жизнью, пока остальные слушали. Настя, повзрослевшая после своей выходки и заслужившая право на самостоятельность оперативным излечением Бориса, внимательно смотрела по сторонам, опасаясь выданного кредита доверия. Или же ответственности, которая приходит со знанием?

Я сидел напротив Звягинцевой. Таня — через стул, Сергей Аларьев — рядом, как-то само собой получилось, что он вырос не в звёздочках, а в доверии. Это было хорошо. Нет, не так. Правильно. Зверь внутри молча осматривал присутствующих, принюхивался, ходил вокруг.

— Начнём, — сказал Тюрин. Не вопрос, не приказ. Просто — начнём. Папка на столе уже была открыта, на красном атласе белели исписанные листы.

Он не любил предисловий. Это тоже был стиль.

— То, что я изложу — анализ. Не приговор. Часть выводов косвенная, часть — рабочая гипотеза. Прошу держать это в уме. Данные обрывочны и получены… разными путями.

Звягинцева открыла блокнот, взяла ручку. Ян включил проектор.

На экране отобразилась карта страны — не оперативная, гражданская, с отмеченными точками по нескольким регионам. Цифры рядом с точками. Даты. Маркеры в основном кучковались в Поволжье. Пара была разнесена к границам. На юге и северо-западе.

— Восемь эпизодов, — сказал Тюрин. — Период — с мая по август этого года. Мы знали про четыре. Четыре прошли мимо нас — потому что были разрешены быстро и эффективно. Без нас.

Последние два слова больно ударили в душу. Это было напоминание — мы не уникальны, без нас можно обойтись.

Обошлись.

— Несколько исчезнувших людей. С большой долей вероятности — инициаты. — Он обвёл попарно четыре маркера в Самаре и Саратове. — Столкновения хорошо вооружённых и скоординированных людей с магами и нулями.

Указка переместилась на северо-запад, в Карельские леса.

— Применение магии для устранения группы джихадистов на границе. — Резкое перемещение на юг.

Звягинцева добавила, не поднимая взгляда от папки:

— В их обойме минимум четыре подтверждённых мага. Совершенно точно маг-детектор…

— …И, судя по тому, что вы столкнулись с их отрядом, который также прибыл автомобилями, — добавил Карасёв, — их база либо рядом с нашей, либо они используют те же аэропорты.

Майор кивнула. Явно это было сказано не ей, а нам.

— Три источника, — продолжил Тюрин. — Независимых. Сходятся в одном: за структурой стоит финансирование, несовместимое с частной инициативой. Оборудование, логистика, снаряжение — вы видели при столкновении. Это не энтузиасты. Это проект.

На экране сменился слайд — анализ выгоревшей изнутри трофейной брони с последнего задания. Яков встрепенулся. Карандаш замер.

— Это то, о чём я думаю?

— К сожалению, да, — ответила Звягинцева. — Это ваш состав, Яков Сергеевич. От буквы до буквы.

— Рано или поздно кто-то бы тоже додумался, — как бы уговаривая себя, заметил маг.

— Не додумались. Получили. — Разведчица и не думала беречь убежище геммолога. — Технологические маркеры те же самые, как в первых опытных образцах. Это не оптимизированный процесс, который проще и удачнее.

— Почему?.. — Вопрос повис в воздухе.

Ответ был на поверхности. Но Сергей не был бы собой, если бы не произнёс его вслух:

— Мене, мене, текел, упарсин…

Слова легли гирями. Теми самыми гирями, заключёнными в ответе.

Это была та пауза, которую не нужно было заполнять. Все за столом понимали, что за ней стоит. Полуян смотрел в свои записи. Карасёв — в стол. Таня — в окно, где моросило неопределённое.

— Два сценария, — сказал Тюрин. — Либо кто-то частным образом строит структуру с возможностями, недоступными остальным, и делает это долго, системно и без огласки. Либо кому-то разрешили это сделать.

— Второй сценарий не исключает первого, — сказала Звягинцева тихо.

— Не исключает, — согласился Тюрин.

— Или поручили, — тихо заметила Татьяна.

Все вздрогнули. Никому не хотелось думать об этом.

Я вспомнил командира у недостроенного корпуса. Руки подняты, документы двумя пальцами. «Координации не было. Бывает». И потом — в спину — «вымирающий вид немного задержался». Спокойно. Как говорят люди, которые знают, что время на их стороне.

— Антон Афанасьевич, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Они считают нас пережитком. Не оскорбление — заявка. Заявка на что именно?

Тюрин не ответил сразу. Это само по себе было ответом — он знал, просто выбирал слова.

— На монополию, — сказал он наконец. — Не на магов. На результат, который маги дают. Если ты контролируешь не государственную структуру, а свою — результат принадлежит тебе. Не системе. Не стране. Тебе. Это другой порядок вещей.

— И когда государство теряет монополию…

— Оно теряет всё…

— Это ЧВК, — сказал Карасёв. — С магическим потенциалом.

— Это инструмент, — поправил полковник. — Чей-то инструмент. Хороший инструмент. Полезный. Пока не знаем чей. Знаем, что — инструмент. А инструменты не принимают решений. Они их исполняют.

Зверь встряхнулся. Он привык принимать решения. Посмотрел вокруг. Успокоился. Лёг.

За окном моросило. Кто-то во дворе прошёл быстро, подняв воротник.

— Тогда вопрос, — сказал Яков, уже отошедший от того, что результаты его труда переданы кому-то. — Что меняется для нас? Практически.

Тюрин посмотрел на него. Потом — на всех, по очереди, медленно.

— Ничего, — ответил он устало. — И всё.

Он встал. Подошёл к окну — то же движение, что в кабинете, привычное, когда нужно было говорить важное не из-за стола.

— Мы продолжаем работать. Протоколы, прикрытие, работа с инициатами — всё как было. — Пауза. — Но теперь мы знаем, что за нами смотрят. Не только сверху. Сбоку тоже.

— И что мы будем с этим делать? — сказал я. Не вопрос. Реплика из зала.

— Работать чище, — сказал он просто.

Карасёв хмыкнул — коротко, не злобно. Звягинцева закрыла папку.

— Есть ещё один вопрос. Даже не вопрос… — Генерал попробовал подобрать слово, но не нашёл и махнул рукой с досадой. — Критические ситуации. Когда рядом посторонние.

Стало тише.

— Во время инцидента, и все сходятся в этой оценке, — начал он. — Противник не думал про штатских. Это даёт им некоторую свободу. — Антон Афанасьевич дал мысли осесть. — Мы не варвары. Мы думаем о людях.

Я посмотрел на сидящих. Их лица были задумчивы, у каждого было, что сказать, но мы слушали.

— Это ограничивает нас. И я хочу… нет, требую, чтобы это ограничение было не инструкцией, а выбором. Осознанным. Каждым.

Слова падали, как фигуры в тетрисе, громоздились одно на другое и не думали исчезать. Почему-то именно так представился этот императив. И хотя у меня и в мыслях не было гонять «цивилов» косой, но именно на моём счету было то, за что меня не наказали сверху, но простить себя не мог даже я сам.

Спасибо Тюрину, что он не посмотрел на меня ни разу, пока формулировал этот «Приказ № 227».

Никто не ответил сразу. Не потому, что нечего было сказать, — потому, что это была не та фраза, с которой нужно полемизировать.

— Гражданские — абсолют, — сказал Сергей Аларьев. Тихо, без пафоса. Просто — абсолют.

Карасёв кивнул. Медленно, как кивают люди, которым не нравится не само ограничение, а то, что оно произнесено вслух.

— А спорные ситуации. Ведь не может же всё идеально складываться? — Полуян бросил на меня виноватый взгляд.

— Командир на то и командир, чтобы принимать решение. — За генерала ответил Сергей. — Под протокол и с фиксацией. Никаких голосований и прочей игры в демократию. И… Ян. Ты уверен, что хотел задать этот вопрос?

Полковник посмотрел не на него, на меня. Ян понял, к чему вёл Степаныч, встал по стойке смирно.

— Товарищ генерал, разрешите принести извинения товарищу майору!

Антон Афанасьевич грустно улыбнулся. Помолчал несколько секунд, давая капитану самому понять идиотизм ситуации и нелепость его сентенции.

— Сядь, сынок. Мы не в бирюльки играем, и не заставляй нас думать, что мы ошиблись, пригласив тебя в эту комнату.

Обведя взглядом присутствующих, под шум неуклюжей попытки Яна сесть с минимальными потерями для самооценки, он продолжил:

— Вы все — взрослые люди, невзирая на возраст. Каждому есть, что сказать и особенно — о чём помолчать. Я очень надеюсь, что вы понимаете: не для каждой мысли должно быть слово.

Говорил он негромко, не играл тембром или паузами. Но все слова ложились кирпичик к кирпичику, строя так нужное убежище в душе.

— Командир — это не только руководитель. Это человек, принимающий решение. Тот, кто несёт ответственность за него. Или его отсутствие. И прятаться за положения приказов… Мелко…

Он посмотрел на меня. Я кивнул.

— Иногда… Всегда приходится принимать решения, которые коснутся судьбы других людей. Всегда будет то, за что станет стыдно и больно. — Его взгляд не отпускал меня. — Но всегда человек должен уметь посмотреть в глаза цене своего решения.

Я медленно закрыл и открыл глаза, показывая, что принимаю его слова. Не прощаю себя — нет. Но и не отбрасываю их. Его лицо потеплело.

— Мы не они, — продолжил Тюрин. Негромко. — Не потому, что добрее. Не потому, что чище. Потому что мы знаем — зачем. — Пауза. — Они забыли. Или никогда не знали.

— Государство — это система. Не плохая, не хорошая, не добрая и не злая. Но она учитывает людей. Всех людей. Она вынуждена это делать.

— Помните о людях.

За окном осень наконец определилась — пошёл настоящий дождь, ровный, сентябрьский, без претензий.

Звягинцева собрала бумаги. Карасёв встал, одёрнул китель. Всё ещё стесняющийся сам себя Ян закрыл блокнот — аккуратно, с той методичностью, которая была его вторым именем.

Расходились без лишних слов. Это тоже было стилем — не потому что нечего было сказать, а потому что всё сказанное уже работало. Требовало не продолжения, а осмысления и выполнения.

Я выходил последним.

Уже в дверях меня окликнул Тюрин.

— Алексей?

— Да, Антон Афанасьевич? — Я приготовился к чему-то неожиданному.

— Спасибо тебе. — Он снова отвернулся к окну.

Я молча прикрыл дверь.

Что-то не отпускало. Не мысль — ощущение. То самое, которое приходит после хорошего совещания, когда всё правильно сказано и все всё поняли. Именно тогда оно и приходит — тихое, без имени, с одним только вопросом: а что мы не увидели?

Зверь не отвечал. Но и не ложился.

Я вышел под дождь. Ещё не холодный октябрьский, но и не тёплый летний.

Намокли волосы. Струйки побежали по лицу, голове, заползли на спину. Я повторил встряхивающие движения Зверя. Улыбнулся сам себе.

Вспомнил глаза генерала. Понял, какую боль и какой груз он держит под замком. Понял, почему он ответил на мои слова о случившемся на Каспии. Встряхнулся ещё раз.

Дождь не смывал усталость, но помог очистить мысли.

Мысленно сказав Антону Афанасьевичу «Спасибо», я пошёл к своей комнате. Зверь невозмутимо чесал за ухом, сбивая пафос.

Впереди работа.

Тяжёлая.

Своя.