Глава 11. Июль 2017. Сопределы и Нижегородская область.

М плюс 70.

Снег сказал «чисто» — и я разрешил себе выдохнуть ровно на три секунды.

Потом посмотрел на своих и понял: трёх секунд у меня нет.

Костя сидел там, где его посадили — у стены. Какие-то уколы, которые сделал ему Дрын, держали его на плаву, но выглядел он не как человек с переломанными рёбрами, а как человек, который старается не показать, что ему хуже, чем кажется. Я это знал, потому что сам так делал.

Михалыч рядом с ним не сидел — он уже лежал, прямо на земле, и дышал так, что я каждый раз, слыша это дыхание, внутренне считал: один, ещё один, ещё... Всё же подвал его сильно подкосил.

Он всем нам оставил рубцы.

Иван стоял. Это уже само по себе было плохим знаком: с такими ожогами даже после нашего старого волшебника это было нереально. Но стоял. Слишком неподвижно, слишком аккуратно. Броня на нём потемнела в нескольких местах до черноты.

Ожоги, которые он получил, пройдя сквозь бушующий горящий бензин... Броня справилась, а человек под ней — нет. Пока шёл бой, даже полулёжа поддерживал нас огнём на адреналине и злости.

Теперь он стоял на осколках чести.

— Дрын, — сказал я.

— Вижу, — отозвался он, уже подбегая к Ивану, на ходу вынимая ампулы.

«Скажи наркотикам нет...» — абсолютно некстати влип в голову слоган, вытесняя жуть ситуации.

Я отвернулся. Мне было нужно сделать то, что должно. А ребята займутся делом сами.

Сергей и Ян-Полуян спустились в подвал со мной. Или я с ними? Полчеловека в помощь.

Работали молча. Тела из звезды — к остальным. Оружие — отдельно. Документы, телефоны, всё, что могло рассказать кому-то что-то — в мешок. Это — генералу. Лаз я осмотрел сам: узкий, уходит на север... Как только проморгали выход... Враги ушли давно, искать незачем.

Снег, Монгол-Ильяс, Тихий и Жало таскали тела с улицы. Носить было несложно, но, очевидно, гадко. Татьяна жгла врагов, оставляя головёшки. Тела смердели, но ребята стойко держались, при мне не комментируя свою ношу.

— Готово, — сказал Сергей.

— Зови Таню.

Пока он шёл, я стоял в подвале один и думал о том, что первая же операция — и треть отряда на носилках. Думал о парнишке на втором этаже. Думал о маге у простенка, которому я снёс голову, пока Зверь смотрел на него с голодом.

А я... А я что? Я испугался того, что увидит Таня? Во мне сыграло предупреждение Тюрина? Или я смог перебороть этот голод и просто нажал спуск, чтобы это прекратить?

Правильное решение. Можно взять пирожок. Два. За каждое военное преступление. Нонсенс... Правильное военное преступление. Интересно, так начинается спуск во тьму? С самооправдания? С разумной необходимости? С логики подлости?

Зачем-то пощупал ремни на столах. Провёл рукой по пятнам крови. Здесь сгорели жизни. Страшно. Странно. Мне было почти жаль даже израсходованных — я покатал это слово на языке, оно ощущалось подходящим, идеально ложащимся в логику нелюдей — израсходованных нулей, когда-то бывших людьми.

Вошла Таня. Нет — Татьяна. Встала у входа, обвела взглядом пыточную.

— Выйди, — сказала она. Не грубо. Не командуя. Просто — «Выйди...».Я подчинился.

Снаружи июльское утро начинало алеть на востоке тонкой полосой, акцентируя серость, в которой ночь ещё не ушла, но уже собирала вещи. Пора...

Из подвала особняка донёсся рёв огня, заглушённый коридорами и стенами. Представился бушующий элементал, жадно поглощающий добычу... Корм... Представилась Татьяна — как дирижёр, управляющая мечущимся пламенем, приказывающая вылизать всё до зеркального блеска застывшей лавы.

Я не знал, правда ли это и откуда у неё силы. Но Зверь молчаливо щурил глаза, охранял взглядом выход.

Я подошёл к Зубу. Его торс уже был освобождён от брони. Бок чернел огромным синяком, подчёркивая выпирающий сквозь кожу обломок ребра.

— Как? — спросил я.

— Нормально, — скрипнул он.

— Костя!..

Он помолчал.

— Дышать неудобно, — выдавил он наконец. — Когда шевелюсь — ещё хуже.

Я посмотрел на Михалыча. Старик лежал с закрытыми глазами, но я понимал, что он не спит.

— Павел Михалыч, — сказал я тихо.

— Слышу, — отозвался он, не открывая глаз. — Я посмотрел. Насколько смог. Рёбра — не главное. Что внутри — не знаю. Сил не хватило понять. Я ж ремесленник. Не врач. Но внутри — красное на чёрном.

— Но?

Пауза.

— Внутри — красное на чёрном. Можем не довезти. — Он открыл глаза и посмотрел на меня. — Это всё, что я могу сказать точно.

В этот момент Костя попытался сменить позу — просто чуть повернуться — и обмяк. Не упал, просто обмяк, как будто что-то внутри него одновременно решило выключиться. Я присел. Резче, чем позволяли ноги. Про себя чертыхнулся. Зачем ловить лежащего?..

— Дрын! — Это уже не я кричал, это Сергей.

Михалыч, который только что лежал смирно, вдруг сел. Движение, невозможное для его состояния — он поднялся на одном упрямстве и положил руки на Костин бок. Я видел, как его пальцы белеют от усилия, как он тянет из себя то, чего там почти не осталось.

— Михалыч, не надо, — сказал я с болью в голосе.

— Молчи, — сказал он. — Только бы не здесь. Только бы не прямо здесь...

Дрын уже был рядом, уже проверял пульс, уже что-то доставал из опустевшей аптечки. Михалыч держал руки на Косте ещё десяток секунд, другой — и потом медленно завалился на бок. Ильяс едва успел его поймать.

— Паша! — Татьяна вышла из подвала в этот момент — увидела — и за секунду оказалась рядом. Упала на колени. Керамопласт противно взвизгнул. Протянула руки, на кончиках пальцев заиграло пламя — и погасло. Новая попытка. И разочарование.

— Почему... — начала было она.

— Истощение, — ответил Дрын, не отрываясь от Кости. — Не трогай его. Дай мне работать.

Она убрала руки. Сжала их в кулаки на коленях и смотрела на Михалыча с таким лицом, что я отвёл взгляд — не потому что мне было неловко, а потому что это было её, глубинное, и оно не предназначалось для посторонних.

— Пульс есть, — сказал Дрын наконец. — Слабый. Банально, но сердце, плюс истощение. Надо везти. Срочно. Обоих.

— Всех везём, — сказал я, ощущая, что это только начало.

Носилки сделали из того, что было — куртки, ремни, найденные в гараже шесты, которыми толкают лодку. Костя — первые. Михалыч — вторые. Инициат с переломанными ногами — третьи, из того, что осталось.

Пленные, понимая, что людей не хватает, попросили развязать их и взялись за углы — несмотря на сочащиеся раны на ладонях — молча, деловито, с видом людей у которых внезапно появилась понятная задача.

Иван шёл сам. Первые полкилометра. Я понимал, что это ненадолго, и двигался рядом, стараясь быть незаметным. Нутром чуял — нельзя было его жалеть.

Потом он остановился. Не резко — просто замедлился, сделал ещё шаг, ещё — и неожиданно мягко уселся прямо на землю. Без предупреждения, без звука, как разряженная батарея.

— Кощей, — сказал Снег, шедший сзади с грузом оружия.

— Вижу, — ответил я.

Броня на нём весила столько, что поднять его вдвоём было нельзя. Сняли наплечники, сняли нагрудник — он не возражал, просто смотрел мимо нас куда-то в рассветное небо. Под бронёй было плохо. Я не медик, но я видел достаточно, чтобы понять: ожоговый шок — это то, что ждало своей очереди всё время, пока шёл бой, пока его «держал» Михалыч, и теперь он пришёл.

Несли втроём — Сергей, Ильяс и я. Малорослый Ильяс молчал и не жаловался. Сергей бухтел, давая выход злости на ситуацию. Иван, на грани потери сознания, отзывался, давая нам цель.

Я думал о том, что левая нога — опорная, что до катеров ещё восемьсот метров, и что боль — это просто информация, бег ионов по нейронам, ничего больше. Где-то на задворках сознания тикал метроном, отсчитывая секунды до возможности принять дозу обезбола.

Зверь не шевелился. Просто лежал где-то внутри и ждал.

На катерах рассаживались молча — даже не пришлось командовать.

Михалыч и Костя — на первый катер, Дрын — с ними. Снег сгрузил оружие и упал у борта второго — не поднимешь. Переломанный парнишка-инициат — там же, лёг поперёк, ноги — на коленях у одного из пленников... Хотя какие они, к воронам, пленные... Мужик держал парня бережно, как хрупкую вазу, оберегая от толчков. Что-то шептал потерявшему сознание.

Мне почудилось: «Прости».

Иван — на третий катер. Положили на борт, подложили всё мягкое, что нашлось, чтобы не тревожить начавшие сочиться ожоги.

Таня села рядом с Михалычем. Когда катера равнялись друг с другом, я наблюдал за ней.

Она смотрела на старика всю дорогу. Время от времени тянулась рукой — и убирала. Снова тянулась. Снова убирала. Говорить было нечего.

Второй пленник, тот, что изгадил штаны, сидел напротив меня. Смотрел на воду. Потом, не поднимая глаз, сказал:

— Спасибо.

Я не ответил.

Не потому, что не принял. Просто слово «спасибо» в тот момент было слишком маленьким для всего, что произошло этой ночью, — и слишком большим для меня лично. Его некуда было пристроить.

Катера вышли на полную скорость. Мокрый воздух Каспия бил в лицо за поднятым забралом шлема — холодный, солёный, он смывал грязь, гарь и копоть с души. Я поглядывал на восток, где розовоперстая Эос уже брала власть в свои руки.

Усмехнулся сравнению, понял, что не хочу думать об операции.

Позади оставался особняк. Там, в подвале, уже давно всё сгорело. Таня сделала это хорошо. Просто отличница боевой подготовки — если отбросить тот факт, что в пылу боя она атаковала всех подряд, только чудом не испепелив своих, когда её накрыло, как меня, — только в другую сторону.

Умница, она не нашла, куда девать руки, когда они наконец перестали быть нужны для проекции силы.

Это я ощущал нутром.

Ноги пылали, как будто Танин элементал обглодал их до костей, а кости высосал. Метроном тянул секунды, щёлкая через раз или два.

Михалыч на соседнем катере открыл глаза. Я не увидел это — почувствовал по изменению Таниной позы. Посмотрел на небо. Закрыл обратно.

Живой.

Пока этого хватало.

До базы в дельте шли час и двадцать минут.

— Движкам — хана, — с болью в голосе сказал наш извозчик.

Я посмотрел на него, на раненых на соседних катерах. Он проследил за моим взглядом и виновато отвернулся.

— Извините...

Когда стало можно выходить в эфир, я запросил связь. Коротко доложил о ситуации, без подробностей указал на необходимость эвакуации.

— Вертушка будет на месте, — ответили мне через семь минут.

— Четверо тяжёлых, — повторил я на случай, если меня не поняли. На заимке места было мало для настоящего вертолёта, а «робинсон» они могут засунуть себе...

— Вертушка будет на месте, — повторили мне.

Я решил не спорить.

Пленный — тот, что сидел рядом, — не слушал. Или делал вид. Смотрел за борт на воду, которая в рассветном свете стала тёмно-серой с розовым. Простой мужик, который нашёл на свою голову нанимателя. Вернее, не так — хозяина... Или... у меня не находилось слов, чтобы назвать их взаимоотношения. Отношения субъекта и объекта... инвентаря...

Другой, на соседнем катере, кажется, спал — или его укачало, я не был уверен и не мог проверить. Но раненого парня он придерживать не забывал даже в отключке.

Сергей сидел напротив меня и перенабивал магазины. Затем выщёлкивал безгильзовые патроны и снова собирал в другом порядке... Просто потому, что нужно было что-то делать руками.

Я его понимал.

База в дельте — охотничий домик с причалами, который изнутри оказался совсем не охотничьим. Вертолёт военной медицины прибыл почти одновременно с нами, сев с другой стороны дома. Четверо военных медиков со своими носилками практически выпрыгнули из него и побежали к причалам, пока мы швартовались. Работали быстро, без лишних слов — видно было, что их предупредили и они знали, что делать.

Таня шла рядом с носилками Михалыча до самого борта. Медик — молодой, лет двадцати пяти, со старлейскими погонами — попытался что-то ей объяснить. Девушка посмотрела на него так, что он осёкся и просто дал ей постоять рядом ещё минуту.

Потом борт закрылся. В окне ещё показался чей-то кулак в броне — и я отсалютовал им. Неважно, видят или нет — это нужно было мне.

Борт, звеня лопастями, ушёл в небо.

Таня стояла спиной к нам и смотрела ему вслед ещё долго — даже когда звук уже растворился в рассвете. Потом развернулась. Лицо — закрытое, аккуратное, как будто она за эти минуты собрала душу обратно и застегнула на все пуговицы.

— Едем? — спросила она.

— Едем, — подтвердил я.

Со мной остались она, Сергей и оба пленных. Остальные улетели с ранеными — охранять, сопровождать, просто быть рядом, потому что кто-то должен был быть рядом.

Уселись в тот же микроавтобус с тёмными стёклами. Мужику, ехавшему со мной, выдали новую одежду. Он стыдливо отвернулся и переоделся, даже не пытаясь зайти за машину.

Дорога домой — это своё испытание. Не зря во всех религиях «в пути» — это отдельное состояние. Дальше — только у греков: в море...

Я не помню её как дорогу. Я уснул под АукцЫоновское «...долгая дорога, да и то не моя...»

Засыпал — и просыпался от того, что грудь давило так, как будто кто-то положил на неё плиту и забыл убрать. Выныривал, смотрел в тёмное стекло, слышал двигатель, убеждался, что едем, что живы — и снова проваливался. И снова плита. И снова — особняк, подвал, два выстрела, которые я помнил не звуком, а ощущением пальца на спусковой скобе. Тем, как долго тянется этот момент. Реакциями Зверя.

Таня не спала. Я не видел её лица — она сидела через проход, чуть впереди — но по тому, как она держала спину, было понятно: не спит. Сергей спал по-солдатски, мгновенно и без сновидений — или умело притворялся. Пленные в наручниках, скованные между собой, дремали или притворялись.

Никто ни на кого не смотрел.

Это было правильно. После этой ночи смотреть друг другу в глаза — значит видеть в чужих глазах своё. А своего каждому хватало с избытком.

Погрузились в ждавшую нас «Аннушку» на аэродроме, к которому ехали вечность, а небо сохраняло звёзды. Осталось чуть-чуть.

До чего?..

Таня в какой-то момент тихо спросила — в темноту, ни к кому конкретно:

— Как вы думаете, они долетели?

— Долетели, — сказал я.

Молчание. Ощущение рождающегося крика. Нет. Не родился.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю, — сказал я. — Долетели.

Она замолчала и до конца полёта не проронила ни слова.

Аэродром под Нижним встретил нас серым утром и запахом керосина. Ещё один микроавтобус, посадка, короткая поездка, КПП, и недолгий путь на базу. В салоне были снэки, сок. Но есть не хотелось. Я открыл бутылку минералки и залпом её высадил, не почувствовав газа.

Увидел просящий взгляд посеревшего пленного и открыл им по одной. Неловко путаясь в скованных руках, они выпили воду, смакуя каждую каплю.

Таня сидела отдельно. Переживала свою боль.

«Дома» дверь нам открыл полковник Сергей. Я вышел и попытался было доложить официально, но он обнял меня — скользя по нагару на броне, не боясь испачкать китель — отошёл на шаг, снял фуражку и совершенно неожиданно перекрестил. Медленно, серьёзно. Так, как крестят тех, кто не должен был вернуться.

Надел фуражку обратно.

И только тогда протянул руку.

Я пожал её. Потом он пожал руку Сергею. Потом — Тане, чуть задержав пожатие, как будто хотел что-то сказать и решил, что не надо.

— Раненые в госпитале, — сказал он наконец. — Все живы. ВСЕ живы...

А мне послышалось «пока».

— Пленных — ко мне. С вами — потом.

Он не спросил, как операция. Не спросил, чего ждать, что мы видели. Понимал — если бы требовалось, мы бы не дали ему уйти. А сейчас он просто дал нам возможность выдохнуть. Принять решение отдохнуть. Самим, не по команде.

Я был ему за это благодарен. Так, как бывают благодарны молча — когда слова значат много меньше, чем то, что чувствуешь.

На базе было тихо. Я зашёл в комнату, которая не успела ещё стать своей. Снял броню, оставив «копыта». Стоял под водой долго — дольше, чем нужно — и смотрел, как с меня стекает что-то бурое с серым. Или это уже галлюцинации?

Стоял. В ноги возвращалось что-то, кроме боли. Но оценить было невозможно. Тело требовало укол.

«Разулся». Сел на полутораспалку. Вспомнил как удивился такому выбору мебели. Хмыкнул. Вспомнил про последний шприц-тюбик. Взял его. Вздрогнул от знакомого скулежа.

Подержал шприц в руке и положил его на тумбочку.

Лёг на спину и смотрел в потолок в нелепо играющих бликах утра.

Потолок был белый, с какой-то изломанной сероватой ниткой паутины. Я считал, сколько раз она меняет направление. Три раза. Потом снова три.

В дверь тихо постучали.

— Заходи, — сказал я.

Таня открыла дверь и остановилась на пороге. Волосы мокрые, наспех собраны в хвост. Футболка до колен — мужская? Без брони, без оружия, без всего, чем она была последние несколько часов — просто человек на пороге, которому некуда идти.

Она не сказала ничего. Смотрела на меня и сквозь меня, и в этом взгляде не было ни просьбы, ни объяснения — только усталость такой глубины, что даже слова казались излишней тратой сил.

Я подвинулся к стене.

Она вошла и закрыла дверь. Сухо клацнул замок, когда она повернула язычок защёлки. Легла рядом, положив голову на моё плечо. В этом жесте не было ничего. Просто близость единственного человека, которому можно довериться.

Я не отстранялся. Но и не попытался обнять.

Просто смотрел в потолок.

Паутина. Три раза меняет направление. И снова три…

За окном под потолком светлело. Где-то далеко шёл поезд. Гул нарастал и уходил — в утренний час разносясь по округе. Раздался резкий гудок. Жизнь.

— Алексей, — сказала Татьяна.

— Что?

Пауза. Долгая — не потому что она думала, а потому что слова не слушались.

— Ничего, — сказала она наконец. — Просто… проверила…

Я понял. Что проверяла — что я здесь. Что не ушёл. Что всё это было не сном, который можно переждать в одиночестве.

— Здесь, — сказал я.

Она больше не говорила.

Я слушал, как выравнивается её дыхание. Медленно, не сразу — как происходит у человека, который очень долго держал себя в руках и наконец разрешил себе опустить их.

Зверь лежал тихо. Придавленный, но живой.

За окном рассвело окончательно.

Я закрыл глаза.