Глава 18. История
В дороге Елена ни словом не обмолвилась о произошедшем в хижине, и ни разу не обернулась. Отогнав в сторону казака, который так и поддерживал голову Антона, она расстегнула на нём мундир, разорвала окровавленную рубашку и бегло осмотрела рану.
— Я не знаю, как он ещё жив. Мне нужны гарантии, что вы возьмёте меня в город, даже если ничего не выйдет.
— Как тебе угодно. Только сделай всё возможное.
Красный платок сполз ей на плечи. Из мешка она достала кожаный футляр, который взяла из дома, и несколько склянок. На полу лежал снег, перепачканный грязью. Пока Елена омывала руки, хозяйка стояла в углу на коленях и без передышки читала молитву. Василиса держалась на ногах только потому, что этот осколок всё ещё торчал из его груди.
«Письма… Они ведь остались там!» — она заставляла себя не думать о произошедшем, но запах крови возвращал её обратно. — «Я заберу их завтра».
Пока Елена вытягивала куски рога и бросала их в жестяной стакан, адъютант не мог найти себе места и попросил у хозяйки бумаги. Как только ему вручили смятые жёлтые листки, он принялся усердно записывать в них что-то. При свечном свете буквы расплывались и дрожали. Она стояла близко, но не могла прочесть ни единого слова.
«Илья тоже плохо читал».
Она встряхнула головой и вернулась к брату. Антон стонал и шевелил губами каждый раз, когда холодный металл инструмента касался его кожи.
— Держи его, — Елена подозвала к себе казака, который ложкой опустошал остатки каши из горшка. Когда его грубые руки коснулись плеч Антона, Василиса напряглась, испугавшись, что тот сломает ему что-то. Красно-жёлтый обломок звякнул на дне стакана, и вслед за ним хлынула кровь. Нити и вата кружились в руках Елены, и в конце концов клокочущие хрипы Антона превратились в прерывистые вздохи. Она приняла это за хороший знак, но на лице Елены читалась тревога.
— Вы знаете какая у него группа крови? Он слишком много её теряет…
Варвара Анатольевна ударилась лбом о пол и затараторила ещё быстрее.
— Возьмите мою, — Василиса выступила вперёд, лишь догадываясь о том, что она хочет сделать.
— Не хватало, чтобы и ты слегла. На ногах еле держишься.
В тарелку, прокалённую на огне, упала капля крови Антона, рядом — кровь казака. Елена добавила несколько капель мутного раствора и принялась медленно покачивать её.
— Подойдёшь.
Даниил закидывал дрова в печь, а кровь казака, набранная в банку, по трубке стекала в вену её брата. Василиса замерла, вдыхая вместе с ним воздух. Елена вынула иглу, и она подошла к брату, взяв его за руку. Тёплую.
— За ним смотреть и смотреть… — выдохнула Елена, вытирая с лица испарину. — Тебе стоит знать, что я делала такое впервые.
Василиса не стала говорить, что знает после видений Ильи. Подмяв под себя тулуп, она так и уснула рядом, прислушиваясь к дыханию Антона. Чужая память и жизнь, пронизанная ужасом, уступили усталости.
Утреннее солнце растопило свисающие с крыши сосульки, и назойливый стук капель о карниз пробудил её. Василиса убедилась в том, что проснулась собой по оставленным на полу волосам, и снова прижалась к руке брата. Слышались удары его сердца.
— Ты должен снова отвезти меня в ту хижину, — сказала она Даниилу, который жевал за столом. Он кивнул, боясь смотреть на неё.
«Он понял, что упырей позвала я», — Василиса приняла это как приговор. Заставив себя позавтракать, она вышла во двор. Ледяная вода из бочки обожгла кожу. Металлическое кольцо, которого уже не было, давило на виски. Собственное отражение расплывалось, но она и не искала в нём себя.
Елена вышла из бани. Красные от слёз глаза стали почти чёрными, как вчерашняя ночь. Она так и не спрашивала о произошедшем и отправилась в дом, к Антону. С порога выскочила и Варвара Анатольевна, пылающая пуще прежнего.
— Барышня! — она шла к Василисе. — Пощадите, не дайте им забрать сына. У нас тут мужиков и так не осталось…
Василиса не понимала, о чём она говорит, пока следом не вышел Ипполит.
— Ещё в прошлом году его должны были зачислить в гвардию. У нас, как видите, теперь тоже на одного меньше.
Фомич так и лежал запертый в амбаре. Она закрыла глаза, заставляя себя отдышаться. Сейчас ей нужны письма.
Дорога к хижине оказалась короче, чем вчера. Адъютант шёл с ними, боясь отпускать Василису одну. Теперь дом стал настоящими руинами. В
Она думала, что воздух всё ещё будет дрожать от недавней бойни, но вокруг стояла тишина, прерываемая стуком капель. Повсюду лежали только следы: глубокие трещины от пуль, обломки дерева и утвари, вывороченные клочья овчины. Ни тварей, ни зайца, ни тела.
— Не бойтесь, Василиса Егоровна, он вас больше не тронет, — сказал ей Ипполит, замявшись на пороге.
«Может он и впрямь уцелел?», — слабая надежда развеялась, когда она заметила бурое пятно у окна. Там же лежала и разорванная сумка: ремень оборван, кожаный край топорщился. Среди рассыпанных обрывков верёвок, оловянной кружки и топора лежали бумаги. Василиса опустилась на колени и стянула с рук варежки, чтобы собрать их. Взмокшая бумага рвалась от прикосновения, и она старалась расправлять их как можно аккуратнее. Строки расплылись и ползли в стороны, на абзацах чернели следы чьих-то подошв и когтей. В ноги скатилась сургучная печать с гербом Гордеевых. С последнего письма потекла вода, унося с собой чернила. Она успела разобрать только первые слова «история должна учить нас…». Всё остальное осталось лишь мокрым пятном.
Она сложила в свой мешок остатки писем и пистолет Петра, валявшийся под древесными обломками. Василиса поднялась с колен, и когда вышла наружу, впервые за день обратилась к адъютанту:
— Устройство сейчас с вами? Я хочу использовать его, чтобы упыри не беспокоили местных.
— Мне кажется, что вы не в состоянии…
— Лучше здесь, чем на плацу с гвардейцами, — отрезала она.
Ипполит молча вынул его из сумки, протягивая ей. Даниил, завидев устройство, попятился в сторону, уведя за собой и брыкающихся лошадей. Василиса почувствовала, как привычная тяжесть легла на голову. Механизм отвечал ей треском и щелчками. Пытаясь сосредоточиться на приказе, так же, как и вчера, она ощутила лишь тошноту и голод.
— Я попробую ещё раз.
Лампочки то загорались, то гасли. Из носа хлынула кровь. Далёкие, сонные и голодные упыри – она чувствовала их. Но боль не давала прорваться зову. Ипполит следил за каждой её попыткой, не проронив ни слова. На третий раз он подозвал Даниила и, расправив на его спине почти исписанный лист, добавил несколько строчек внизу.
Тяжесть стала невыносимой, и она сняла устройство. У Резцова тоже не всегда получалось, и ей нужно прийти в себя. Хижина скрипнула им на прощание.
— Пусть юноша останется, — Василиса хотела сделать хоть что-то. — Занесите его в новобранцы, и оставьте служить здесь. Гвардия должна охранять и деревни.
Адъютант фыркнул, оборачиваясь к ней:
— Вы хотите выслужиться перед людьми, которые не помогли вам?
— Это указ моего отца. Я хочу, чтобы в гвардии был порядок, который он установил.
Даниил шёл позади и слышал их, но так и избегал её взгляда. Василиса не знала, ищет ли его одобрения, но хоть на один миг сделалось легче. В Перелесье уже собирали хворост для костра. Мёртвых сжигали, чтобы их тела не раскапывали упыри. Из разговоров она слышала, что будут провожать гвардейца вместе с почившим на днях стариком.
Из-за тошноты, преследовавшей её, Василиса не смогла помочь обмыть тело Фомича. В кармане его мундира так и лежали очки с треснутой линзой. Она забрала их себе.
— Твой брат дышит, — Елена бросила промокшие бинты на пол и прикоснулась к его груди. Василиса прислушивалась одновременно с ней. — Не знаю, что это - упрямство или везение. Но он дышит.
Она накрыла его одеялом, положив руки вдоль тела. Упокоившихся положили так же, но в отличие от их восковых лиц, на щеках Антона багровел румянец. Их накрыли простынями и перенесли с носилок на погребальный костёр. Жители Перелесья тянулись из домов, кутаясь в тулупы и платки, и толпились на заснеженном поле. Никто не плакал, только крестились и кланялись. Даже дети смотрели на происходящее по-взрослому сосредоточенно. Охапки соломы, переложенные берёстой, быстро разгорались ярким пламенем.
Василиса всё же оставила гвардейцу очки. Там ему тоже нужно видеть.
Повалил густой белый дым, смешиваясь с морозным паром. Он поплыл над полем, цепляясь за верхушки сухого бурьяна. Запах гари, разносимый ветром, провожал их запряжённую в путь телегу почти до самой дороги.