Глава 14. Хозяйка
Над землёй, несмотря на утренний час, поднималось марево, и воздух был густым от запаха сена, конского навоза и речной воды. Мужики работали молча, лишь изредка выдыхая и сплёвывая. За ними шли бабы с деревянными граблями и детворой, таскающей кувшины. Они оглядывались то на лес, то на гвардейцев, которых приставили их охранять.
«Всего пятеро на двадцать десятин. Беркут, видно, решил, что раз уж я теперь поручик, то справлюсь и так…».
Он ехал вдоль кромки поля, стараясь прижиматься к тени редких берёз. Под ним скрипело седло, звенела сбруя, и каждый звук гудел от зноя. Антон всунул полупустую флягу в сумку, и теперь до следующего глотка у него было полверсты. Если упыри выскочат, услышат ли гвардейцы друг друга с такого-то расстояния? Он привстал на стременах, оглядывая лес. Сенокосцы испуганно переглянулись, решив, что он кого-то увидел, и Антон снова тронул лошадь. Солнце поднялось ещё выше и отражалось на лезвиях косцов.
— Командир! Упырь!
Крестьяне опрометью бросились мимо, унося с собой косы, топорики и детей. Антон проскакал по полю, растерянно оглядывая обронённые колоски и клочки сена. За «упыря» приняли упавшего в обморок гвардейца, которого он обнаружил под стогом у самого края.
— Слышишь меня? — он расстегнул ему воротник так сильно, что оторвал пуговицы. Остатки воды из фляги привели солдата в сознание.
— Ваше благородие, — он с трудом шевелил пересохшими губами, — упырь где-то…
— Уже нашёлся! Набери воды – скажешь, что поручик велел, и возвращайся. Я буду здесь, — он всунул ему в руки бутыль, — только не беги, а то снова свалишься.
Его пошатывающаяся фигура расплылась у дороги. Сухой воздух пламенем прокатился по глотке, и Антон всё же решился расстегнуть верхнюю пуговицу. Затем вторую. Жар сдавил затылок, и когда он потянулся к последней, мир поплыл.
«Только не на посту». Антон рухнул на примятую солдатом траву и лежал там до тех пор, пока ему в лицо не вылили половину ручья.
— Что ж ты шубу не надел?
Его новёхонький мундир с треском разорвали. Чьи-то руки бесцеремонно обшаривали его карманы. Он смог разлепить глаза, но его тут же пробило от табачного духа. Закричали солдаты, и девушка в красном платке, звеня его часами в кармане, скрылась за клёном.
Гвардейцам и отцу он не смог рассказать, что упал под солнцем и позволил обокрасть себя. Пришлось соврать о встрече с упырём. Если бы он знал, что всё это время часы лежали в заброшенном доме в лесу, то не выслушивал ту череду упрёков о потере семейной реликвии. Антон чуть не наступил на них на пороге дома, к которому их привели рельсы. По циферблату рассыпалась паутина мелких трещин, но надпись на задней крышке «Гордееву» не стёрлась. Вслед за ним зашёл адъютант, и под его сапогами скрипнули половицы.
— Печь ещё тёплая… — протянул он, оглядывая ржавую груду с углями, внутри которых тлел жар, — никогда такой не видел.
Антон убрал часы в карман. Холодный ветер гонял по полу юбки, платки и книги с затёртыми страницами. В груди пылало так же, как на сенокосе, и он расстегнул мундир. Из-под кровати выглядывал жестяной таз с бурой жидкостью. А посреди скомканных простыней лежал шёлковый клубок её бальных чулок. Антон развернул их и тут же швырнул назад: на порванной ткани чернели прорези.
— Её поцарапали.
Простыни полетели на пол, а вместе с ними со стуком выпал и шприц. Такой же, какой он видел у отца. Антон остановил его ботинком и придавил. Один раз. Второй. Третий. Под подошвами остались крошки, но он продолжал давить.
— Царапина – не укус. Я более чем уверен, что ваша сестра справится, — Ипполит осторожно шагнул к нему, — похитители явно хотят использовать её, поэтому сохранят ей жизнь. Не забывайте и об устройстве! Резцов уверял, что оно помогает не превратиться... Правда, в особых случаях.
Иголка впилась в подошву, и Антону пришлось с силой выдернуть её оттуда.
— Резцов сказал… А я всё недоумевал, с чего ему выпала такая честь! Ну как помогло кому-то? Тем гвардейцам, к примеру?
— Ваша злость оправдана, поручик. Но сейчас она не поможет, — адъютант отступил от него на шаг.
— Вот знаете, что могло бы помочь? Если бы Левицкий сразу отправил за ней сторожевой караул и не выставлял Резцова напоказ...
Блокнот высунулся из кармана Огнивцева, и у Антона закружилась голова.
— Хотите записать мои слова для доклада?
— Ваш отец предупреждал нас об устройстве, — ледяным тоном произнёс тот, пробегая глазами по страницам.
— Что?
— Встреча проходила двадцатого августа. Вы, должно быть, были заняты охраной полей… На четырнадцатом заседании совета крепостного города Трипяти генерал Егор Николаевич Гордеев доложил о сведениях, добытых разведкой, о механизме, контролирующем болезнь, как в теле упыря, так и в теле укушенного. Подробности неизвестны.
Антон прошёл мимо, задев плечом адъютанта так, что блокнот выпал из его рук.
— Возьмите себя в руки!
Ему хотелось швырнуть Ипполита вслед за блокнотом, но вместо этого он выпалил:
— Генерал не докладывал, что собираются похитить его дочь? Не записали?
Даже связанный ремнями, лежавший в полубреду, старик был на шаг впереди. Из-за стен дворца, каменной крепости, через ручей и чащу, он бросал в лицо Антону насмешку в виде каракуль адъютанта на листках. Выбегая наружу, он ударился головой о дверной косяк. В ушах со звоном раздалось карканье ворон и ржание коней, которых придерживал Фомич.
«Он знал об устройстве! И Василиса знала. Не было ничего, что он бы ей не рассказал»
Следы на снегу размывались в полусумраке. Степан окликнул его, но Антон продолжал идти вперёд.
«Может, ещё и казак что-то больше меня знает? Хватит. Ни отец, ни Левицкий со своим адъютантом мне больше ни к чему. Найду сестру и заберу устройство...»
— Поручик!
«Толку от него никакого, а бед наворотило немало. Гвардия и без него справлялась. Не оставлю и винтика, а там уж пусть хоть вешают, хоть на съедение отдают...»
— Антон! — Ипполит дёрнул его за плечо. Он хотел скинуть его руку, но замер, вглядываясь в клубы пара, выходящие из-за веток впереди. Постепенно стали различимы и ветвистые рога, по которым вдоль и поперёк расходились глубокие поросшие мхом борозды. Некоторые концы отростков были сломаны, обнажая белую кость. Рога утолщались книзу, туда, где жёлтым светом горели стеклянные глаза лося.
Его горбатая спина возвышалась над кустами. Зверь стоял неподвижно, почти сливаясь с серыми стволами. Шерсть висела клочьями, но где-то виднелись проплешины, из которых выглядывали набухшие вены.
Адъютант достал револьвер. Антон отступил на шаг, и снег предательски скрипнул. Лось тяжело выдохнул.
— Не надо, — прошептал он. — Хотел бы напасть – напал бы.
— Так ведь он заражённый, — палец Огнивцева надавил на курок.
От резкого хлопка птицы выпорхнули с деревьев, испуганно горланя в небе. А лось заревел так, что всё нутро свернулось от нарастающего ужаса. Оружие выскользнуло из дрожащих пальцев адъютанта и исчезло в снегу. Пуля вошла в рог, не причинив зверю вреда. Лось бросился вперёд, с треском снося за собой ветки. Выставив рога перед собой, он мчался прямиком на Ипполита. Не успев даже выхватить саблю, Антон оттолкнул его в сторону.
— Поручик! — казак пришёл слишком поздно. Зверь был уже близко, и он мог лишь выставить руки вперёд.
Удар был такой силы, что из лёгких выбило весь воздух. Антон услышал хруст, и это были не рога, а его рёбра. Осколок свисавшего отростка вошёл под ключицей, пробив шинель, мундир и кожу. Сначала он не смог вздохнуть, затем понял, что что-то мешает в груди, прямо между рёбрами. И только потом пришла боль. Ноги подкосились, и Антон хотел упасть на колени, но не мог. Лось всё ещё держал его в воздухе, вертя из стороны в сторону. Наконец он дёрнул головой так сильно, что осколок провернулся в ране, раздирая изнутри плоть. Антон закричал, и из последних сил оттолкнулся от зверя. Раскрытая пасть дрожала перед ним, и он видел обломки длинных изогнутых клыков, покрытых слизью. Совсем как у упырей.
Раздался новый выстрел, но на этот раз пуля попала в бок. Кровь брызгами разошлась в сторону и, заревев напоследок, зверь побежал вглубь чащи. Антон чувствовал, как под копытами лося содрогается земля. Или так сильно дрожали его пальцы.
— Вот зараза! Я лишь мышь-упыря видал, но это… — рядом с ним на колени опустился Степан, приподнимая ему голову, — поручик, ну и продырявила она вас…
Его глаза, расширенные от ужаса, осматривали рану. Антон всё чувствовал, как куда-то проваливается, но возвращался обратно. Он ведь так и не понял, куда уходили следы, а снег вокруг начинал подниматься от ветра.
— Долго не протянет... — чья-то рука коснулась осколка, и его захлестнула волна боли, от которой потемнело в глазах.
— Если идти через чащу, упыри могут учуять кровь, — пробормотал Фомич. — Если оставить поручика здесь… Я понимаю, как это звучит, но…
— Замолчите! — резко оборвал его адъютант. — Трибунал и так спросит вас за то, что отпустили пленного, а теперь хотите оставить сослуживца!
Голоса оборвались. Антон пытался удержать веки открытыми, но они всё тяжелели и закрывались. Небо совсем почернело, и в нём одна за другой загорались звёзды.
«А что отец скажет, если меня не станет?»