Глава 13. Ель и табак
— Не говори ему об устройстве, — прошептал он, встряхнув её за плечи. — Ты сама справилась. Я не успел его включить…
Перекошенная дверь открылась, со скрипом протянувшись по полу. Дневной свет падал на воспалённые веки, пока Василиса оглядывалась в поиске часов. Навязчивое тиканье теперь раздавалось лишь у неё в голове. Потянуло морозом, и на пороге возник Пётр, держа под руку незнакомку, закутанную в десяток или того больше платков.
— Такая спешка из-за царапины?
Ткани одна за другой посыпались на пол. На затёртом тулупе слуги Василиса заметила бурые пятна крови, но заставила себя не думать об этом, вспомнив, что сама могла их оставить, пока он нёс её.
Елена освободилась от последнего платка и отбросила тёмные волосы назад. Оглядев разбросанные на полу вещи, она с негодованием обратилась к Петру:
— Только зря ты ко мне пришёл, ещё и чуть не нарвался на…
— Она — дочь генерала Гордеева, — он оборвал её на полуслове, — дай ей лекарство, и мы уйдём.
Она склонилась над кроватью, осторожно приподняв край тулупа, что служил Василисе одеялом. В больших, почти чёрных глазах отражались три красных пореза. Елена не сравнилась бы ни с одной из красавиц Трипяти или Столицы. Слишком уж оживлённое лицо, но она изучала его так же внимательно, как та её рану.
— Неглубоко прошло, — она принялась развязывать её чулочные путы на руках, — могли бы и без них обойтись… Похоже, болезнь отступает, и ей сейчас нужен покой, а не новая борьба.
Пётр выхватил её под руку и отвёл в сторону. При дневном свете в его русых волосах серебрились пряди на висках, а прежде кроткий взгляд стал жёстким.
— Я сам введу лекарство, когда ты скажешь, где оно. Куда дела?
Она попыталась высвободить руки, но Пётр не отпускал. Тогда Елена кивнула на разбросанные вещи:
— Оно здесь.
Бросив её прямо в эту груду, слуга процедил сквозь зубы:
— Так ищи.
Василиса вжалась подбородком в мех, чувствуя себя так же, как когда-то подслушивая разговоры отца и мачехи, накануне её отъезда. Елена шарила руками по ошмёткам листьев, корней и цветков, отпихивала в сторону склянки и перебирала тряпки. Ей пришлось опуститься на колени, чтобы вытянуть из-под кровати увесистую банку. В ней среди плотно утрамбованных еловых иголок лежал пергаментный свёрток, из которого торчала игла.
— А ты почему здесь? — спросила она у Ильи, который так и стоял отвернувшись к окну. — Разве на кухне дают отгулы в праздники или кто-то всё-таки помер от твоей стряпни?
— На кухне я больше не работаю, — ответил он, не оборачиваясь.
Пергамент зашелестел и обнажил шприц. Елена несколько раз простучала по нему ногтем и надавила на поршень, выпуская беловатые капли наружу.
— Потерпи немного, — сказала она, когда игла уже вонзилась в кожу. Лекарство кипятком растекалось по ноге, и на лбу вновь выступил пот. Василиса хотела лишь смахнуть взмокшие волосы, но чуть не вскрикнула, когда те так и остались между пальцами.
— Это что… — прошептала она, не сводя с них взгляда.
— Такое бывает… иногда, — Елена выхватила их и бросила в печь, — твои волосы ещё отрастут, а вот шрамы останутся.
«Теперь я стану лысой, как та вдова на балу?» — Василиса отвернулась, стараясь не расплакаться, пока жёлтые бинты ложились на её рану. «Не о том я забочусь. Болезнь отступила, лекарство поможет, я должна думать об отцовских письмах, а не о волосах… В конце концов, можно носить и парик».
От последней мысли на глазах всё же выступили слёзы, но Пётр не дал им пролиться. Он помог ей накинуть тулуп и подняться с кровати. Василиса не позволила ему снова обуть её, решив, что и одного раза достаточно. Илья нетерпеливо дёргал за дверную ручку, наблюдая за их сборами.
— Я пойду с вами, — сказала Елена и бросила в холщовый мешок несколько уцелевших склянок.
— Нет.
— Мне умолять? Что я буду здесь делать, если ты возвращаешься!
Она смотрела на Петра так, что даже у Василисы от жалости кольнуло в груди.
— Тогда выведешь нас из леса по самому короткому пути, — отмахнулся он, не скрывая презрения, — заплутаешь, ошибёшься или помешаешь хоть чем-то — дорогу назад знаешь.
Елена слушала его, собирая останки своих вещиц. В мешок улетели «Словарь медицинских наук», звенящий кожаный футляр, деревянная трубка и несколько тряпиц. Она наспех накинула лишь половину из тех платков, в которых пришла. И Василиса заметила, как от облегчения опустились её плечи, когда Елена бросила последний взгляд на свой дом-коробку.
Низкое бледное солнце хоть и заливало своим светом застывший лес, но ничуть не грело. Василиса прижалась прямо к груди Петра, слушая его ровное дыхание и биение сердца. Вчера она и представить не могла, что сможет позволить себе такую вольность, но жар и боль начисто стёрли свод правил приличий. Силы остались лишь на борьбу со сном, в котором она боялась снова ощутить себя в чужом теле.
«Неужели это был лишь сон? Если Илья соврал…»
Снег под ногами хрустел, так же чётко, как и льдина в видении. Она видела руки брата и слышала его мысли, как и свои сейчас. Ей не переставало казаться, что вот-вот из её груди снова вырвется отцовский хрип.
«Почему Антон хотел убить его?» — вопрос оборвался, когда Пётр провалился в сугроб по пояс. Приподняв её выше, он пробился вперёд. Василиса окинула взглядом бледное небо и решила: «Нет. Это был лишь сон. Антон не тонул и не стал бы замахиваться над отцом. Мало ли, что могло привидеться в лихорадке?».
Их окружил полусумрак, и дыхание Петра начало сбиваться. Елена шла впереди, но не переставала оборачиваться и возвращалась, чтобы коснуться её лба. Илью она слышала позади: оттуда сыпались ругательства на каждую встречную ветку или упавший поперёк ствол.
— Я могу подменить тебя, — он догнал их, запыхавшись. Пётр поморщился:
— Как же? Она ведь больше тебя весит в этом тулупе.
— Только помочь хотел. Сам-то выдохся уже.
Сердце Петра билось чаще, чем следует, и он всё клонил её к земле.
— Я сама пойду. — Василиса сползла с его рук и тут же провалилась по колено в снег. Белизна вокруг снова вспыхнула на прогалине, стоило им выйти из зарослей. Между елями затесались берёзы, и Василиса всматривалась в каждую, боясь не заметить там упыря. Так она чуть не споткнулась об Елену, склонившуюся над бревном. Из чёрной дыры она высунула небольшую дощечку, а затем и рыжую белку с приплюснутым хвостом.
— Сказал ведь не задерживаться! — Пётр настиг их, перепрыгнув через снежный холм.
— Я только оставлю её на открытом месте! — Елена попятилась, пряча белку за спиной. — Чтобы упыри на местных не бросались. Сам ведь просил следить за порядком.
Он выхватил белку и бросил её в сторону. Рыжий хвост утонул посреди снежного моря и сухих ветвей черничника.
— Оставляй, если хочешь, но без меня.
Глухой стук дятла раздался где-то недалеко. Елена опустила голову и пошла вперёд, напоследок взглянув на место погребения своей добычи.
— Можно было и не выбрасывать. Есть охота, — сказал Илья так тихо, что его слышала только Василиса. Они шли вровень, молчаливо помогая друг другу. Она придерживала перед ним ветви, а он подавал руку, позволяя переступить через сугроб. Пётр теперь не отступал от Елены ни на шаг:
— Про часы расскажи. Откуда взяла такие?
«Значит, хотя бы часы мне не привиделись!» — Василиса стала ступать осторожнее, чтобы хруст не заглушил ответа:
— Нашла летом на железных путях.
— Если спуталась с кем-то из… — он остановился, прислушавшись к топоту лошадиных копыт. Из-за стволов выглянула косматая лошадиная голова, и Пётр вернулся к ней, спрятав за собой. Следом показались и сани вместе с хозяином в чёрном тулупе. Повозка лишь наполовину была завалена хворостом, лежавшим как попало.
— Тпру-у… Это откуда вас столько? — крестьянин-подросток придержал вожжи. Лошадь остановилась, недовольно всхрапнула и принялась притаптывать снег.
— Идём в Перелесье, — ответил ему слуга. — Ты оттуда?
Он оглядел их, задержав взгляд на Елене, и чуть не обронил рукавицу, пытаясь поправить меховую шапку.
— Я спрашивал, откуда вы, а не куда идёте.
— Из Заречья.
Крестьянин ещё раз прошёлся по их обмороженным лицам и махнул рукой:
— Стемнеет скоро… Садитесь. Только тихо, а то лошадь пугливая, да и тут зараз всякая нечисть выскакивает.
— Спасибо, — Пётр благодарно кивнул головой и поспешил помочь ей забраться в сани. Пролезая между колючими ветками, Василиса заметила лежавшие у края топоры и перебралась подальше. Илью вытолкали прямо на хворост, а Пётр с Еленой устроились по бокам. Полозья тронулись, поскрипывая по твёрдому насту. Через лесную тишину им вслед донёсся глухой протяжный вой, отчего лошадь дёрнула головой в сторону, как от удара.
— Тпру-у… Тпру, кому говорю!
Она захрипела, приседая на задние ноги, а вой только усиливался. Сначала Василиса подумала о ветре, но, вспомнив ночного упыря, подобрала ноги к коленям.
Колокольчик на шее лошади несколько раз звякнул и резко смолк. Дровни со скрежетом ушли в занос, и несколько веток впились ей в бок. Крестьянин выругался сквозь зубы и спрыгнул с передка, ухватив лошадь под уздцы, и что-то быстро зашептал ей. Она сделала несколько шагов назад, и сани выровнялись.
— Вовремя мы, — сказал он испуганно, — а то зверюга там явно голодная…
Василиса вглядывалась в тёмную прореху между деревьями, но не видела там ничего. Она было обрадовалась, что оставляет этот лес позади. Но, когда они переправлялись через овраг, испуганно обернулась на узкую полоску чащи.
«А если Антон сейчас там?»